ЭПИЗОД ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО САМООПЛЕВАИИЯ (Истинное происшествие)

В эпоху повального отупения Германии Берне, обращаясь к своим соотечественникам, сказал: каждый, конечно, имеет право быть глупым, сколько ему угодно, но никто не должен злоупотреблять этим правом.

Всякий согласится, что правило это не особенно стес-нительно для ума и совести каждого. А между тем как много таких глупцов и недобросовестных людей, которые не хотят подчиняться его снисходительным требованиям и выходят из всяких пределов терпимой глупости и недобросовестности! И мы до такой степени привыкли (особепно по части литературной глупости и недобросовестности) к этим злоупотреблениям, что начинаем относиться к ним не только равнодушно, но даже и добродушно, стараясь по возможности отыскать для них какие-нибудь «смягчающие обстоятельства», объяснить и оправдать их давлением каких-нибудь forces* majeures1... А это давление так реально, этих смягчающих обстоятельств так много, что нашим литературным витязям «без ума и чести» почти всегда удается возбудить к себе некоторое сожаление, добиться прощения... «Положим,— рассуждаем мы,— они действительно преступили пределы «терпимой глупости и недобросовестности», но ведь как же им было и посту-пить иначе? Войдите-ка в их шкуру! Нельзя же от них требовать катоновского бескорыстия, когда все окружаю-щее ежеминутно и неудержимо тащит их в противополож- яую сторону. Где уж тут думать о каких-нибудь пределах!..» Совершенно верно. Ну, станьте-ка, в самом деле, на место гг. Суворина, Гаммы-Градовского, Полетики, Микешина2 и тому подобных. Могут ли онп не злоупотреблять своим правом на глупость и недобросовестность, когда, во-первых, никаких других прав они не имеют, когда, во-вторых, они доподлинно знают, что, чем больше они будут злоупотреблять этим своим единственным правом, тем ходче пойдет «розничная продажа» и тем солиднее и обеспеченнее станет их положение.

Утешив и ободрив себя этой мыслью и преодолев скуку, приступим со всей серьезностью, требуемой важностью сюжета, к исследованию степени силы глупости и недобросовестности, обнаруженной нашими витязями при их экспериментах с «злополучным» туркою — г. Никитиным.

Начнем с глупости — это веселее. Впрочем, пет, глупость и недобросовестность переплетаются у них так тесно, что отделить одну от другой почти невозможно. Сейчас мы в этом убедимся.

Господин «Заурядный читатель», позвольте отвести вам первое место; оно вам всегда принадлежало по праву... первородства. До сих пор мы знали вас только в качестве Митрофана10, теперь же вы заявляете претензии на звание философа или по крайней мере защитника философии. Бедная философия, попавшая под защиту Митрофанов! Но что делать, такое уж нынче время: всякий, даже Митрофан, непременно хочет прослыть за философа, и мало того что за философа,— за выразителя самоновей-шей цивилизации и прогресса. Удивительная и почти не-постижимая вещь! Митрофан скорбит и печалуется о вар-варстве и невежестве своих соотечественников. «Сердце сжимается,— плачет он,— как подумаешь, какая непро-глядная, средневековая мгла все еще продолжает царить среди нас, несмотря на все наши погони за Западом...

мы до сих пор еще стойм в своем умственном развитии на степени средневековой исключительности, нетерпимос-ти и светобоязненной близорукости» и т. д. Читая эти жалкие слова, наивный человек, пожалуй, вообразит, что на Митрофана напала минута просветления и само-познания и что вот наконец-то он вполне уразумел свое невежество и готов даже торжественно в нем покаяться. 11о, увы, нет; говоря о варварстве и невежестве своих сограждан, он совсем не думает включать в их число себя; под варварами и невеждами он подразумевает лишь тех сограждан, которые позволяют себе усомниться в общест-венной полезности и научной важности философских уп-ражнений гг.

Исказив, по-митрофановски, содержание статьи г. Никитина и заверив г. Иолетику, что будто он, Митрофан, в противоположность невеждам, отрицающим всякую философию, одобряет и защищает ее (в том числе и козлов- скую, разрешающую свои задачи «на краю пропасти бессмыслия и фантастики»), он вдруг совершенно неожиданно делает следующее замечание: «Заметим только (хорошо это только!), что он (т.

«Бросьте ваши детские грезы,— убеждает Митрофан г. Никитщна, совершенно забыв, что речь идет не о его грезах, а о грезах защищаемой Митрофаном философии,— посмотрите на философию с чисто относительной точки зрения, и она примет совсем другой вид в ваших глазах. Вы увидите в ней тогда не что иное, как вполне естествен-ный и неизбежный процесс человеческого ума, заключаю-щийся в стремлении каждой эпохи в общности и каждого человека в частности, не исключая даже Акакия Акакие-вича 14, подвести итог своим знаниям обо всем существую-щем в высшем синтезе мысли. Это такой же роковой про-цесс ума, повторяю я еще раз (зачем же, одпако?), как и процесс желудка, который точно так же неизбежно начи-нает свое дело пищеварения каждый раз, когда почув-ствует в своих недрах ипородпое тело» и т. д. Прекрасно, превосходно! Особенно хорошо сравнение процесса фило-софствования с процессом пищеварения! Но только зачем же и для чего все это говорится? Не хочет ли Митрофан при помощи этих мудрых соображений доказать, что фи-лософия так же неизбежна, как пищеварепие, и что, сле-довательно, отрицать первую так же бессмысленно, как и отрицать последнее? Да, можете себе представить, именно это он и хочет доказать! Бедная философия, к какому неискусному облакату16 ты попала в руки! Желая тебя во что бы то ни стало защитить, оп вместо того, чтобы тебя защищать, начинает защищать твоих ни в чем не повип- ных и ни в каких облакатах не нуждающихся родителей; он начинает доказывать, что ты их законная дочь. Будто в этом кто-нибудь сомневался! И будто это хоть на волосок может уменьшить или облегчить твою виновность!

Понимаете вы меня, г. Митрофан? Боюсь, что нет,— вам надо все разжевывать и прямо в рот класть. Ну, так слушайте же.

Философия совсем пе есть, как вы наивно полагаете, некоторая способность, пекоторое свойство человеческого ума. Это особая наука, имеющая свою более или менее резко очерченную область знаний, преследующая извест- пые определенные цели и задачи, наука столь же самостоятельная, как, например, и паука логики, наука психологии и другие науки. Как и всякая наука, она вызывается и обусловливается пекоторыми свойствами человеческого ума, между прочим и его наклонностью к обобщению; как и всякая наука, она есть продукт мыслительного процесса — процесса, действительно, настолько же рокового и неизбежного, как и процесс пищеварения. Но из того, что процесс умственной переработки извне воспринятых впечатлений столь же необходим и неизбежен, как и процесс переваривания пищи, введенной в желудок,— из этого вовсе еще не следует, будто и философия должна непременно обладать тем же самым характером необхо-димости и неизбежности. При одних условиях извне вос-принятые человеком впечатления перерабатываются его мыслью в абстрактно-фантастические построения, при других — в строго научные обобщения; при одних условиях процесс отвлечения и обобщения ограничивается лишь одной какой-нибудь небольшой, строго определенной группой колкретпых явлений, при других — он распространяется на многие группы и т. п. Тут все зависит от среды, в которой вращается человек, от унаследованных и привитых воспитанием привычек и наклонностей, от количества и качества усвоенных им знаний, от разнообразных влияний политических, общественных, религиозных учреждений, от экономического быта страны и т. п. У Павла, например, воспринимаемые им впечатления перерабатываются в поэтические, художественные образы, у Ивана — в метафизические абстракции, у Петра — в научные фор-мулы, у Андрея — в правила так называемой житейской мудрости и т. п. При этом само собою разумеется, что и у Павла, и у Ивана, и у Петра, и у Андрея совершается в мозгах один и тот же «неизбежный процесс человеческого ума, заключающийся в стремлении каждой эпохи к общ-ности и каждого человека в частности подвести итог...» и т. д. Несмотря, однако ж, на одинаковость процесса, продукты его окажутся весьма различными, и ни одному Митрофану в мире не придет в голову беллетриста или живописца Павла смешивать с практическим дельцом Андреем или ученого Петра — с метафизиком Иваном. Понимаете ли вы это, паивнейший из Митрофанов?

С вашей же митрофановской точки зрения выходит, что и Павел, и Андрей, и Петр, и Иван, и даже вы, Митрофан,— все «одного поля ягоды», все вы «философы» и все вы занимаетесь философией, ибо «философия заключается в стремлении ума человеческого подводить...» и т. д. Нет такой умственной деятельности, которая не была бы фило-софией, и нет такого человека, который не был бы фило-софом. Следовательно, отрицать философию — значит от- ридать всякую умственную деятельность, отрицать самого человека. Не так ли, Митрофан? Г. Никитин отрицает философию гг. Козлова и Лесевича — не ясно ли, что он тем самым отрицает самого себя? Вот аргумент, которым вы могли бы убить наповал, стереть в порошок автора ста-тьи «О пользе философии». И как это вы не догадались? Хоть бы вы вспомнили об одном, весьма похожем на вас, немецком Митрофане. Впрочем, верно, вы о нем ничего не знаете, так послушайте, я вам расскажу. Немецкому Митрофану пришлось однажды фигурировать в роли за-щитника «капитала и капиталистов», подобно тому как вы теперь фигурируете в роли защитника философии. Какой-то решительный человек, видите ли, вздумал отрицать капитал и нападать на капиталистов 10. «Отрицать капитал, нападать на капиталистов, по что может быть этого бессмысленнее и нелепее? — стал соображать наш Ми-трофан,—по-моему, капиталом называется все то, что че-ловек проивводит и потребляет, всякий продукт есть ка-питал; ergo17, без капитала человек пе только пе может работать, производить, но даже и жить. С этой точки зре-ния,— ораторствовал оп далее,— мы должны признать за капитал не одни только материальные, вещественные предметы, реальное, осязаемое имущество, но также и предметы невещественные, неосязаемые. Познания, опыт-ность, искусство, сила воли и все вообще духовные и те-лесные способности и свойства человека — все это не-избежно входит в понятие капитала. А так как невозможно себе представить человека, который бы не производил, не потреблял, не думал и не имел бы вообще никаких ни духовных, ни телесных качеств, то отсюда ясно, что невозможно себе представить человека, который не был бы капиталистом. Человек и капиталист — это синонимы. Отрицать последнего — значит отрицать первого...»18.

Согласитесь, аргументация этого Митрофана по су-ществу своему ничем не отличается от вашей: он, желая защитить капитал, всех людей обращает в капиталистов; вы, желая защитить философию, всех людей обращаете в философов. Оба вы одинаково щедры и великодушны... Вся разница только в том, что немецкий Митрофан умеет «дойти до конца», а наш российский не умеет — не хвата-ет, видите ли, нужной для этого смелости: конфузлив он немножко! Жаль, очень жаль! Ну, да авось с летами это пройдет! Впрочем, я думаю, если бы он вспомнил вовремя о своем прототипе, немедком Митрофане, он, быть может, и теперь бы дерзнул и не сконфузился.

Но как бы то ни было, по тем или другим причинам, а наш Митрофан все-таки никак не может выдержать своей глупости во всей ее последовательности. Превратив всех людей (со включением, конечно, и себя, и Полетики) в философов, отождествив естественный и неизбежный процесс человеческого ума, заключающийся в стремлении «людей к обобщению своих знаний», с философией, он вдруг совершенно неожиданно начинает толковать о каких-то «философских» и «политических» периодах и об их взаимных отношениях. Дело в том, что г. Никитин, раз-бирая в своей статье причины, благоприятствующие про-цветанию философии, высказывает, между прочим, такого 1>ода положение: интерес к философии, говорит он, не-избежно должен возрастать, во-первых, в том случае, когда общественные условия не дозволяют теоретической мысли касаться прямо и непосредственно жгучих, насущ-ных вопросов практической жизни, во-вторых, в том слу-чае, когда эти жгучие, насущные практические вопросы чересчур уж обостряются, чересчур бесцеремонно выпячиваются па первый план. «В этом последнем случае,— рассуждает г. Никитин, — и людям, беспокоящимся и трепещущим, ничего более не остается, как зажмурить глаза и... философствовать. В отвлечепных сферах философии практические резкости и угловатости сами собою сглаживаются, противоречия примиряются и всякий повод к трепету и беспокойству исчезает».

Верна или неверна эта мысль — это вопрос, который я не берусь здесь решать. Несомненно одно только, что в ней нет ничего ни особенно нового, ни особенно ориги-нального и что формулирована она с ясностью, вполне доступной для среднего уровня человеческого понимания. 11о, увы! доступное для среднего уровня человеческого понимания оказывается недоступным пониманию Митро- фана. Можете себе представить, как оп понял мысль г. Ни-китина. Г. Никитин, по его словам, утверждает, будто в те периоды, когда возрастает интерес к философии, ох-лаждается и ослабевает интерес к общественным и поли-тическим вопросам и что, следовательно, «философские периоды» являются как бы антитезами «периодов поли-тических». Что это — опять глупость или только недоб-росовестность? Судите сами! Но пойдем дальше. Извратив таким бесцеремонным обраэом мысль г. Ни- китина, Митрофан начинает опровергать ее, т. е. опровер-гать самого себя. Нет, говорит он, «философские периоды» относятся к периодам политическим не как теза к своей антитезе, а как причина к следствию. «Философские периоды всегда являлись не какой-либо помехой общественным реформам, а влекли их за собою как неизбежное следствие», Сознавая, однако, свое невежество (или, лучше сказать, чувствуя его инстинктивно), Митрофан не решается защищать эти тезисы путем каких-нибудь положительных утверждений — он предпочитает доказательства в вопросительной форме. «Неужели,— говорит он,— г. Никитин до такой степени наивно и первобытно невежествен, неужели он так слеп, что не видит непосредственной причинной связи между философским движением XVIII столетия и событиями 1789—93 гг., между философским движением 30-х годов и событиями 48-го года?» Оригинальный спо-соб доказательств! Ну, а что если г. Никитин со своей стороны обратится к Митрофану с таким вопросом: не-ужели ты, Митрофан, до такой степени наивно и перво-бытно невежествен, до такой степени умственно слеп, что полагаешь, будто философские системы Гегеля, Конта, Виктора-Кузена etc. находятся в живой, органической связи с общественными движениями конца 40-х годов? Неужели ты до такой степени наивно и первобытно... ит. д., что не понимаешь разницы, существующей между философским движением во Франции в половине XVIII в. и тем современным философским движением, представи-телями которого у нас являются гг. Козловы и Лесевичи? Неужели, наконец, ты до такой степени наивно и перво-бытно... и т. д., что в общественных реформах 1789—93 гг. видишь не более как только «неизбежпое следствие» предшествовавшего им «философского периода»?19 Ну, да, впрочем, бог с тобою, Митрофан: нельзя же, в самом деле, требовать от тебя невозможного: если тебе отпустила природа такую дозу ума, какой оказывается мало даже для митрофановской головы, если тебя учили истории по Кайданову, то... то можно ли и говорить с тобой о чем-нибудь не по Кайданову? Вопрос не в этом; не велика важность, что ты глупо доказываешь свой тезис; важно то, каким образом можешь ты считать самый-то тезис своим тезисом. Ведь он совершенно противоречит твоему пониманию философии. Философия, говоришь ты, есть не иное что, как только «вполне естественный и не-избежный процесс человеческого ума, заключающийся в стремлении...» к обобщению знания. А так как бее этого «стремления», без этого «естественного и неизбежного процесса человеческого ума невозможны никакие знания, ни теоретические, ни чисто практические, то отсюда логически следует, что без философии немыслимы не только никакие науки и искусства, но и никакая практическая деятельность вообще и деятельность политическая в частности». Ergo, ты не имеешь пи малейшего права говорить о «философском периоде» как о чем-то отличном от «периода политического», ты не имеешь права выделять философию из общей совокупности научно-теоретической и чисто практической деятельности людей. Понимаешь ли ты это? Может быть, и нет, но довольно об этом. Кажется, теперь тебя можно оставить в покое: ты уже достаточно, даже чересчур достаточно обличил перед нами свою духовную... красоту. Пора тебе и стыд знать, да и Лссевич давно уже с нетерпением ждет своей очереди. Впрочем, г. Лесевич подождет еще минуточку. Митрофан может обидеться на меня за то, что я оставляю без внимания ту часть его статьи, в которой он тщится разрешить весьма глубокомысленный вопрос: «каким путем создаются у нас подобного рода (т. е. подобно никитинским) дикие и чисто варварские отрицания огулом целых отраслей знания и отправлений человеческой природы?...» Действительно, ведь это вопрос довольно интересный, и мнение о нем Митрофана не лишено некоторой... ну, как бы выразиться? — некоторой оригинальности. Митрофан решает его главным образом в применении к г. Никитину. Видите ли, «когда вы читаете статьи г. Никитина,— говорит он,— вам может с первого взгляда показаться, что перед вами человек, стоящий на уровне европейского образования», но в действительности он не более как «дикарь, мысль которого еще и не начинала обычного цикла своего развития» *. Г. Никитин

¦ Что г. Никитин — доподлинный дикарь, это, по словам Митрофана, видно из того, что он отрицает философию. Человек же действительно цивилизованный, «органически переживший развитие европейской мысли, может, конечно, отрицать сколько угодно Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля и прочих прежних и новейших философов, но никогда не станет отрицать вместе с тем всю философию» (I). Однако как же это? Митрофан разрешает «образованному человеку» отрицать все существующие или когда-либо существовавшие системы философии, но не дозволяет отрицать философию вообще. Но что же останется от философии, когда вы похерите все философские системы? В лучшем случае останется одна лишь надежда на возможность философии в будущем. Следовательно, с митрофановской точки зрения, «образованный человек» «может отрицать сколько воспитывался на Домострое и Четьи-Минеях21, затем «разом перескочил к Боклю, Дарвипу, Спенсеру и усвоил чисто формальпо самые современные европейские идеи». Отсюда, с одной стороны, его кажущаяся образованность, с другой — его «дикие» отрицания. Разгадка найдена — разгадка для Митрофана довольно остроумная, но только, как мне кажется, чересчур уж лестная для г. Никитина. Подумайте, в самом деле: перескочить разом от Домостроя и Четьи-Миней к Боклю, Дарвину и Спенсеру — да ведь это такой salto mortale22, на который могут быть способны только люди совершенно необыкновенные, из ряду вон выходящие. Положим, он усвоил «современные европейские идеи» чисто формально, т. е., по объяснению Митрофана, он не додумался до них сам (еще бы! читая-то Домострой да Четьи-Мипеи), а заимствовал их из «книг» (?), «усвоил одною памятью»; но все-таки простой, «заурядный» смертпый, ничего не читавший, кроме Домостроя и Четьи-Миней, едва ли мог бы получить вкус к Боклю, Спенсеру, Дарвину, едва ли был бы в состоянии осилить их и, мало того что осилить, даже запомнить все их идеи, принципы, взгляды, обобщения. Какая тут нужна была память, какая любознательность, какая сила воли! Нет, Митрофан, вы уж хватили через край! Очевидно, что вы ни в своей брани, ни в своей лести не можете удержаться в пределах должного благоразумия. [...]

его душе угодпо», но, отрицая, должен сохранять «надежду». «Ди-карь» же отрицает и не падеется. В этом-то и заключается вся разница между первым и вторым. О, Митрофан, ну можно ли говорить такие нелепости! По это еще не все. «Почему,— спрашивает себя Митрофан,— почему образованный человек, отрицая, например, Гегеля, не будет отрицать философии вообще?» «Да потому, что как бы ни казался ему ошибочен Гегель, он п то же время сознает его относите л ьную цену как известный момент европейского развития и признает пользу этого момента». Как вам правится эта логика? Образованный человек может отрицать Гегеля, по не может отрицать философии, потому что оп должен сознавать, что и Гегель был в свое время полезен. Допустим, что Гегель был в свое время полезен 20, что и философия была в свое время полезна, но значит ли это, что она и теперь полезна? Алхимия была в свое время тоже полезна, и теории алхимиков имели «свою относительную цену», следовательно, образованный человек хотя и может теперь отрицать последние, но не имеет права отрицать первую... Таково высокое мнение Мит- рофапа об «образованном человеке». Очевидно, оп усвоил его еще цо дни своей юности от г-жи Простановок,