Неопозитивизм

Как известно, Венский кружок, с которым непосредственно связано возникновение неопозитивизма и его развитие в тридцатых годах, перестал существовать со времени захвата Австрии немецкими фашистами.

ский кружок не возродился ни в Австрии, ни в Германии. Лишь в США вокруг эмигрировавшего туда Рудольфа Карнапа (род. 1891) образовалась новая группа философов-неопозитивистов, довольно близких к американскому прагматизму. Издававшийся в свое время в Австрии журнал «Erkenntnis» нашел своего преемника в «Journal of Unified Science». Выходящий в Швейцарии журнал «Dialectica» в известной мере продолжает в сильно модифицированных формах традицию «Erkenntnis».

Явные апологеты империализма, как, например, американский буржуазный идеолог Стюарт Чейз (род. 1888), «доказывают» теперь с помощью того же «логического анализа языка», который был развит логическим позитивизмом, что такие понятия, как «фашизм», «капитализм», «рабочий класс» и т. д., будто бы являются «бессмысленными» и их во имя достижения «ясности» в политике следует как можно скорее изъять из употребления. Такого рода демагогические, псевдосемантические «исследования» языка вошли в неофашистскую империалистическую идеологию.

Воззрения Венского кружка теперь не играют уже больше самостоятельной роли и в области официальной университетской философии в Западной Германии (а равно и в Австрии). Ни один представитель Венского кружка больше не занимает кафедры в университетах. Логический эмпиризм в значительной степени растворился в экзистенциализме и неотомизме. Однако влияние его идей все еще достаточно сильно среди некоторых философов-физиков Западной Германии (а также других стран). В определенной мере он вошел в «физический» идеализм, самыми видными представителями которого, как и прежде, являются философствующие физики Копенгагенской школы квантовой физики.

Неопозитивизм Копенгагенской школы — в противоположность логическому эмпиризму — после разгрома немецкого фашизма Советской Армией и ее союзниками отнюдь не потерял своего особого значения для немецкой буржуазной философии.

В Западной Германии, где под протекторатом западных оккупационных держав немецкий монополистический капитал смог сначала возродиться, а затем снова, как в гитлеровский период, взять в свои руки государственную власть, неопозитивизм Копенгагенской школы пропагандировался в еще большей мере, чем раньше, причем на передний план все более выдвигались его социально-политические выводы. Эта пропаганда неопозитивизма в общем подчинялась общей тенденции развития западногерманской буржуазной философии по пути клерикализации. Не удивительно поэтому, что неопозитивистская аргументация широко используется неотомистскими философами, особенно такими, которые специализируются на «критике» диалектического материализма .

В Германской Демократической Республике благодаря распространению и утверждению диалектико-материалистического мировоззрения влияние неопо-зитивизма было весьма ограниченным. Однако неопо-зитивистские идеи Копенгагенской школы все же оказывают некоторое влияние на тех естествоиспыта-телей, и в первую очередь на физиков, которые еще не вполне порвали с идеалистическими воззрениями* привитыми им в довоенной капиталистической Гер-мании.

Следует далее отметить, что в послевоенный период неопозитивизм как философское течение переживает серьезный кризис, и это находит свое выражение прежде всего в противоречиях среди самих неопозитивистов, а также в том, что ряд выдающихся современных естествоиспытателей (некоторые из них в прошлом находились под влиянием неопозитивизма) выступили с критикой основных положений этой философии.

Здесь прежде всего следует указать на выдающегося французского физика Луи де Бройля (род. 1892), который подвергает критике индетерминистское ис-толкование квантовой механики и обосновывает ма-териалистические положения, исходя из новейших достижений физики. Луи де Бройля активно поддер-живает его ученик Жан Пьер Вижье (род. 1920). Давид Бом (род. 1921), Фриц Бошт (род. 1909) и некоторые другие известные физики также выступают против позитивистских концепций Копенгагенской школы, отстаивая материалистическую интерпретацию современной физики. Макс Борн, который никогда не отказывался полностью от материализма, в последние годы еще больше приблизился к нему. Некоторая неясность в вопросах философии, элементы механицизма, недостаточное понимание связи естест-вознания с социальными условиями определяют ограниченность его материалистических воззрений. Он сам очень выразительно говорил об этом в 1957 году: «В 1921 году я был убежден, что наука дает объективное знание о мире, который подчиняется детерминистским законам». Но позднее (он называет 1951 год) Макс Борн приходит к следующему убеждению: «И хотя в овоей области физики всех стран хорошо понимали друг друга, они ничего не сделали для лучшего взаимопонимания народов, а, напротив, лишь помогли изобрести и применить самые ужасные орудия уничтожения» .

В последние годы Макс Борн еще решительнее боролся за материалистическое понимание квантовофизических закономерностей.

В той же связи Макс Борн подвергает критике позитивистскую концепцию реальности, поскольку позитивисты исключают из понятия реальности объективное существование. Такой отрыв понятия от действительной реальности, указывал М. Борн, может быть принят только теми людьми, «которые живут в изолированных воздушных замках, вдали от /всякого опыта и от всех действительных дел и наблюдении, следовательно, тем типом людей, который углубился в чистую математику, метафизику или логику на1 столько, что совершенно отошел от мира» . И далее М. Борн замечает: «Если мы вынуждены приписывать реальность обычным вещам повседневой жизни, вклю-чая применяемые в эксперименте приборы и материалы, то мы не можем отрицать реальности тех объектов, которые мы наблюдаем только с помощью приборов. Однако тот факт, что мы обозначаем их как реальные, как часть внешнего мира, еще никоим образом не обязывает нас к какому-то определенному описанию: вещь может быть реальной и пр.и этом .может еще очень отличаться от других известных нам вещей» .

Таким образом, кризис неопозитивизма нашел свое выражение в переходе ряда выдающихся физи- ков-философов на позиции материализма или близкие к материализму позиции. В связи с этим имел место и противоположный по своему направлению процесс. Так, японец Хидеки Фикава (род. 1907), сотрудничая с рядом американских физиков, приспосабливает неопозитивизм к модным в США реакционным философским учениям и идет в направлении идеализма еще дальше, чем философствующие физики Копенгагенской школы.

Паскуаль Иордан, который и до войны был активным пропагандистом неопозитивизма Копенгагенской школы в Германии, после 1945 года продолжает эту проповедь идеализма и агностицизма, сочетая неопозитивизм с неотомизмом и апологией религиозного мировоззрения вообще.

В воззрениях Вернера Гейзенберга (род. 1901) в послевоенный период еще больше обострились про-тиворечия, которые были характерны для него и раньше. Стихийный материализм, свойственный ему как естествоиспытателю, побудил его в апреле 1958 года на заседании конгресса физического общества Германской Демократической Республики в Лейпциге по поводу столетия со дня рождения Макса Планка (1858—1947) открыто признать существование реальности, независимой от наблюдателя. Но в противоречии с этим материалистическим положением Гейзенберг, как и прежде, пытается защищать субъективистское толкование квантово-физических объектов, в том числе индетерминизм, оспаривая материалистическое, детерминистское понимание этих явлений. При этом он чисто позитивистски, произвольно и совершенно необоснованно третирует противников субъективистской фальсификации квантовой теории как противников квантовой теории вообще: «Все противники квантовой теории согласны, однако, в одном пункте: по их мнению лучше было бы вернуться к представлению реальности классической физики или, говоря более общо, к онтологии материализма: следовательно, к представлению объективно-, го реального мира, мельчайшие частицы которого объективно существуют таїким же образом, как камни и деревья — безразлично, наблюдаем мы их или нет»2.

Гейзенберг отождествляет, следовательно, признание объективного истинного содержания квантовой теории с признанием позитивистского искажения ее действительного содержания. Между тем Макс Борн, которого никак нельзя считать противником квантовой теории, решительно высказался против ее субъективистского толкования.

полностью опровергают это утверждение Гейзенберга.

Аргументы Г ейзенберга относительно природы элементарных частиц и их связей основаны на субъ-ективистском толковании математического аппарата квантовой физики. Он, например, ссылается на мате-матическое доказательство «несуществования скрытых параметров» в математическом аппарате современной квантовой теории . Согласно этому доказательству, система формул современной квантовой физики достаточна сама по себе и не оставляет никакой возможности для включения в эту систему новых уравнений, еще не известных величин или отношений, которые могли бы математически отражать, например, причинную детерминацию определенных процессов. То, что мы не можем выразить математически, не может существовать в действительности — такова логика рассуждения Гейзенберга. Совершенно очевидно, что это субъективистская постановка вопроса в духе неопозитивизма, который считает реальностью лишь то, что может быть математически описано. Но реальность чего бы то ни было не зависит от нашего знания. Существуют определенные условия как в объективной действительности, так и в развитии самой науки, при которых становится возможным математическое обобщение. И только из того, что определенная система уравнений не допускает математического заключения о каком-то определенном отношении, никогда нельзя сделать обоснованного вывода, что это отношение в действительности не может существовать. Уравнения классической механики также достаточны сами для себя и не ведут математически к представлению о существовании качественно иного рода, то есть атомарных и субатомарных закономерностей. Как раз историческая заслуга Бора, Гейзенберга и многих других ученых в области квантовой физики и состоит в том, что они на основе экспериментально исследованных ими связей открыли

наиболее важные закономерности «скрытых» за механической закономерностью «параметров» атомарных и субатомарных областей.

Таким образом, неопозитивистская философия Ко-пенгагенской школы используется западногерманской империалистической буржуазией в ее борьбе против научной социалистической идеологии. Вместе с тем следует отметить, что такие выдающиеся физики, как Борн, Гейзенберг, Вейцзекер, при всех своих фи-лософских колебаниях и ошибках осуждают импери-алистическую политику подготовки атомной войны. Об этом свидетельствуют подписи Борна, Гейзенберга, Вейцзекера и других представителей философии Копенгагенской школы под смелым Гёттингенским воззванием 18 ученых в апреле 1957 года против атомного вооружения Западной Германии.

Нельзя не отметить, что П. Иордан отказался подписать это воззвание и в том же 1957 году ответил на него вполне в духе боннских милитаристов в своей книге «Неудавшееся восстание». Напротив, Борн в том же 1957 году еще раз категорически подтвердил свою подпись теми цитированными нами выше словами в предисловии к своей книге «Физика в жизни моего поколения». Это правильное понимание общественной роли современного естествознания продолжало углубляться и укрепляться у М. Борна и в последующее время. 17 декабря 1960 года в журнале «Баварская школа» появилась его статья «Физика и .политика», в которой он говорит: «...одно для меня непоколебимо, что политика запугивания ядер- ным оружием глубоко аморальна и предосудительна». И далее: «Мы хотим, чтобы наша прекрасная наука снова служила исключительно благу людей, а не злоупотреблениям политики отжившей власти. Мы хотим также создать базу, на которой спор идеологий может проводиться духовными средствами». Встав на позицию признания необходимости мирного сосуществования противоположных социальных си-

стем, М. Борн подчеркивает, что естествоиспытатель в паше время должен полностью осознавать социальное значение своих исследований и бороться против злоупотреблений результатами его открытий. «Когда я был молод, — писал М. Борн, — можно было еще быть чистым ученым, не беспокоясь особенно о результатах, о технике. Теперь это уже невозможно, поскольку каждый естествоиспытатель является звеном технической и индустриальной системы, в которой он живет. Вместе с тем он должен также нести часть ответственности за разумное применение своих выводов». Следует, однако, отметить, что М. Борн и в это время еще не осознал необходимости перехода на материалистические философские позиции. Так, в 1959 году он энергично протестовал против того, что в одной научной работе, опубликованной в Германской Демократической Республике, его назвали материалистом .

Еще более противоречивыми, чем эта реакция Борна, являются философские позиции Гейзенберга, К. Ф. Вейцзекера (род. 1912) и других ученых, подписавших Гёттингенское воззвание. Большинство из них продолжает отстаивать неопозитивистские воззрения, не сознавая реакционного характера этой философии.

Гейзенберг, когда ему было предложено руководство организованным в Западной Германии научно- исследовательским институтом атомной физики, заявил, что принятие на себя этого предложения он стаївит в зависимости от заверения боннского правительства, что научные результаты работы этого института будут применяться ТОЛЬКО для мирных, но ни в коем случае не для военных целей. Когда он захотел обнародовать свое условие по западногерманскому радио, боннское правительство в самую последнюю минуту воспрепятствовало этому. (Программы радиопередачи с сообщением о выступлении Гейзенберга были уже отпечатаны и попали в руки ра- диослуша гелей.) Но вскоре после этого Гейзенберг все же сделал это заявление на одном научном конгрессе, благодаря чему оно стало достоянием общественности. Мы не знаем, получил ли он и в какой форме требуемые заверения. Но Гейзенберг, очевидно, не отдает себе отчета в том, что такое обещание— если бы оно и было дано — никогда не было бы выполнено, а сам он не имел бы никакой возможности контролировать, для каких целей монополии применяют результаты его исследований, не говоря уже о том, чтобы оказывать какое-либо влияние на их применение.

Вейцзекер заявляет, что вся действительность представляет собой, по существу, лишь наше знание. Ввиду угрожающей опасности атомной войны он фактически отказался (хотя отнюдь не категорически) от этой позитивистской философской установки. В противоположность Иордану он не пытается мнимофилософскими аргументами свести к пустяку ужасные опасности атомной войны. В одной статье гамбургской газеты «Die Welt» он утверждал, что предполагаемые результаты атомной воины — это 600— 700 МИЛЛИОНОВ убитых, 100 МИЛЛИОНОВ пострадавших от излучения, а оставшаяся часть человечества сильно сократилась бы из-за голода. Что же надо делать для предотвращения столь ужасной перспективы? Вейцзекер не дает ответа на этот вопрос и говорит, что людям надо предоставить «свободу решения». Он, следовательно, не высказывается за массовую борьбу против атомной опасности и вновь занимает субъективистскую позицию. Таким образом, все эти ученые не сознают политического смысла проповедуемой ими позитивистской философии даже в тех случаях, когда выступают против империалистической реакции. В этом наглядно сказывается двойственная, противоречивая позиция даже лучших представителей буржуазной интеллигенции. И совершенно очевидно, что неопозитивистская философия мешает этим людям занять последовательную позицию в борьбе за мир и социальный прогресс.