[I. СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ЧТО-ЛИВО ИСТИННОЕ?]

Уже ДЛЯ всех очевидно, ЧТО при отсутствии ЯСП0Г0 2 критерия по необходимости становится неочевидным и истинное. Однако вдобавок к этому можно будет доказать и то, что и без всякого возражения против критерия расхождение в мнениях о самой истине способно з привести пас к воздержанию от суждения.

В самом деле, одни из рассуждавших об истинном 4 отрицают существование истины, другие признают. Из числа признающих одни считали истинным только мысленное, другие — только чувственное, а иные — и то и другое, и мыслимое, и чувственное. Именно, 5 Ксениад Коринфский, как мы показали выше 2, утверждает, что нет ничего истинного. К нему примыкает

и киник Моним, назвавший все иллюзией3, которая

есть мнение о несуществующем как о существующем. Последователи Платона и Демокрита признавали истинным только мысленное. Но Демокрит думал так потому, что, по его мнению, в основании природы не имеется ничего чувственного, так как всё составляют атомы, по природе лишенные всякого чувственного качества 4.

Платон же думал так потому, что, по его мнению, чувственное постоянно возникает, но никогда не существует, ибо бытие течет подобно реке, так что одно и то же не остается неизменным даже два кратчайших мгновения, и не позволяет, как говорил и Асклепиад, даже указать на себя дважды но причине быстроты потока б.

Энесидем же, согласно с Гераклитом, и Эпикур,

вообще склоняющиеся к чувственному, разошлись в частностях.

«знания6. Эпикур же называл все чувственное истинным и сущим. Ведь все равно, назвать ли что-нибудь истинным или сущим. Поэтому, определяя истину и ложь, он говорит: «Истинное есть то, что таково, как о нем говорят; а ложь есть то, что не таково, как о нем говорят»7. Ощущение восприимчиво в отношении попадающегося ему навстречу; при этом оно ничего и не отнимает, и не прибавляет, и не изменяет ввиду своей внеразумности; оно всегда правдиво и, таким образом, принимает сущее в таком состоянии, в каком оно находится по природе. Но если все чувственное истинно, то [зато] представляемые предметы [в этом отношении] различаются, а именно: одни из них истинны, другие ложны, как мы показали выше. *о Стоики же говорят, что и из чувственного, и из умопостигаемого истинно [только] некоторое; однако чувственное истинно не в прямом смысле, но соответ-ственно отнесению к умопостигаемому, которое с ним связано. По их мнению, истинное — это существую-щее и противостоящее чему-нибудь, а ложное — несуществующее и не противостоящее ничему. Это «бесте- лесное» утверждение по существу есть умопостигаемое 8.

Таково было некое первое разногласие по вопросу об истинном. Но было помимо этого и другого рода расхождение. В соответствии с ним одни связывают истинное и ложное с обозначаемым предметом, другие — со словом, третьи — с движением мысли. Первое мнение, как известно, возглавляют стоики, говорящие 9, что три [элемента] соединяются вместе: обозначаемое, обозначающее и предмет (то tiyy^dvov), причем обозначающее есть слово, как, например, слово «Диоп». Обозначаемое есть сама вещь, выявляемая словом; и мы ее воспринимаем как установившуюся в нашем разуме, варвары же не понимают ее, хотя и слышат слово.

Последователи Эпикура и физика Стратона, сохранившие только обозначающее и предмет, придерживаются, по-видимому, второй позиции и связывают истину и ложь со словом. Последнее же мнение (я имею в виду мнение, полагающее истину в движении мысли) представляется школьным изобретением11.

Изложивши обозрение этого вопроса в главных чер-тах, мы отсюда переходим к отдельным апориям, из которых одни, как более общие, встретятся при всех предложенных положениях, а другие, как более частные, касаются того или другого из них. Мы по порядку сначала выскажемся об общих апориях.

Итак, говорящий, что существует нечто истинное, или только утверждает, что существует нечто истшь ное, или доказывает это. Если он просто утверждает, то [подобным же образом] в силу простого высказы-вания он сможет услышать и противоположное этому, а именно что нет ничего истинного. Если же он дока-зывает, что существует нечто истинное, то он доказы-вает это или истинным доказательством, или неис- тинным. Но неистинным он его не назовет, потому что такое не заслуживает доверия. Если же он пользуется истинным доказательством, то, [я спрашиваю], откуда [ему известно], что доказательство того, что существует нечто истинное, салю истинно? Если ОНО истинно салю из себя, то равным образом из себя же самого люжет быть сказано, что истины ие существует. Если же он взял это из доказательства, то возникает вопрос, почему это доказательство истинно, и так до бесконечности. Позтоліу если для познания того, что существует нечто истинное, надо прежде представить себе бесконечное — а бесконечное представить невоз- можпо, — то невозможно надежно узнать, что нечто

17 истинное существует.

is Действительно, если опо явно, то или все явное истинно, или истинно только нечто явное. Но все явное не может быть истинным. Ведь то, что случается ВО СІІЄ или в безуліии, ие истинно, так как при большом противоборстве явного необходимо будет признать, что все противоборствующее сосуществует ВЛ1ЄСТЄ и ЧТО 0110

і» является одинаково истинным, а это нелепо. Следовательно, ие все явное истинно. Если же одно явное истинно, а другое ложно, то лш должны иметь критерий для распознания, что из явного истинно и что ложно. Л этот критерий [сам] или вселі явен, или неявен. И если он явен, то поскольку не все явное истинно, надо будет проверить данное явное на основании другого явного, а это последнее на основании другого, отличного от него. И так мы уходим в бесконечность.

Если же он неявен, то истинным будет не одно только явное, но и неявное. Ибо если мы принимаем неявное за то, что берется в целях удостоверения явного, то нечто неявное должно быть истинным. Ведь истинное,

как известно, во ВСЯКОЛІ случае ие судится по ложному. Если же нечто неявное истинно, то истинно не одно только явное, как было предположено вначале.

Затем, откуда следует, что это неявное истинно? Если из самого себя, то и все неявные вещи будут также истинными сами через себя. Если же сказано

это доказательство, то, конечно, или из неявного, или из очевидного должна быть доказана его истинность. И если из неявного, то оно в свою очередь должно иметь своим критерием какое-либо другое, а третье — какое-либо четвертое неявное, и так до бесконечности. 22 Если же из явного, то мы попадаем в троп взаимодоказуемости 12, так что мы будем удостоверять явное неявным И, наоборот, неявное ОПЯТЬ ЯВНЫМ.

Но если не истинны ни все явное, ии нечто, ТО ВО- 23 обще ничто явное не истинно.

При ИСТИННОСТИ ВСЯКОГО неявного противоборствую-25 щие мнения окажутся истинными, как, например, четность или нечетность [числа] звезд: ведь это одинаково неявно, а все неявное истинно. Однако из противоборствующих ие всякое может быть истинным. Следовательно, все неявное не может быть ИСТИННЫМ. 1ІО и нечто неявное не может быть истинным.

Признание одного неявного истинным, а другого ложным бывает или на основании его самого и без20 критерия, или с критерием. Если это говорится без рассуждения, то мы не сможем ничего сказать и против того, кто называет истинным и противоположное этому. 27 Если же с критерием, то, конечно, этот критерий или ЯВЄ11, или неявен. И если ОТІ явен, то ложным окажется первоначальное предположение, что только неявное истинно. Затем, и само то, при помощи чего мы судим28 о явном, на основании чего может быть признано истинным? Если на основании его самого, то и сказанное на основании себя самого, что оно ие истинно, будет достоверно. Если же такое заключение выведено из явного, то и это явное будет приниматься на основании 29 другого явного, и так до бесконечности. Если же [критерий утверждается] на основании неявного, то получится троп взаимодоказуемости, поскольку мы

не будем в состоянии считать достоверным пи явное без неявного, ни неявное надежным вне явного. Поэтому и неявное не может быть истинным.

Остается, следовательно, сказать, что истинное есть то, что является в одном отношении как очевидное, а в другом как неявное...

Отсюда вытекает такое следствие: если не истинно ни явное, ни неявное, ни то, что в одном отношении явно, а в другом неявно, а ничего другого сверх этого не существует, то по необходимости ничего истинного не существует.

Некоторые же выводят затруднение из самого общего понятия существующего 13. Это родовое понятие восходит выше всего, само же ничему другому не подчиняется. Оно или истинно, или ложно, или одновременно

истинно и ложно, или не истинно и не ложно. Если оно истинно, то все виды, сколько их ни есть у него, будут истинны. Как если родовое понятие людей есть «человек», то отдельные представители его — люди; и как при родовом понятии «разумного» отдельные человеки разумны, и как при родовом понятии смертного отдельные человеки называются смертными, так, если родовое понятие всего истинно, то по необходн-

мости и все сущее истинно. Если же все существующее истинно, то ничего не будет ложного. И если ничего не будет ложного, то ничего не окажется и истинного, как мы упомянули выше, доказывая оба эти положения как мыслимые на основании взаимного сличения. С другой стороны, если все сущее истинно, мы должны

засчитать всякое противоборствующее истинным. А это нелепо. Поэтому наиобщее родовое понятие не истинно. Однако оно и не ложно ввиду подобных же затруднений. Ведь если оно ложно, то будет ложно и все ему причастное. Но ведь ему причастпо все: и тела, и бестелесное. Следовательно, все станет ложным. Но если все ложно, то последуют аналогичные же затруднения.

Итак, остается предположить, что наиболее родовое зб понятие одновременно и истинно, и ложно или что оно одновременно не истинно и не ложно. А это хуже предположенного раньше, потому что из этого воспоследует, что все взятое порознь будет одновременно истинно и ложно или не истинно и не ложно, что бессмысленно. Следовательно, ничего истинного не существует.

Но истинное, скажут, тоже может принадлежать 37 или к независимому и существующему в природе, или к относительному. Но, как мы сейчас докажем, истиное есть ничто из этого. Следовательно, истинное не существует. Независимо и в природе не существует истинного постольку, поскольку существующее независимо и в природе приводит в движение всех находящихся в равном положении, как, например, теплое не является теплым по отношению к одному и холодным по отно-шению к другому, но для всех находящихся в равном положении одинаково является теплым. Истина жезв не одинаково действует на всех, но одно и то же одному кажется истинным, а другому — ложным. Следовательно, истина не принадлежит тому, что существует независимо или в природе. Если же она принадлежит относительному, то, поскольку относительное только мыслится, но не существует реально, постольку и истинное будет только вообще предметом мысли, но не будет существовать реально. С другой стороны, если истина 39 относительна, то одно и то же будет одновременно и истинным, и ложным. Именно, как одно и то же является и правым, и левым, по отношению к одному правым, а по отношению к другому левым, и как одно и то же считается и верхним, и нижним, верхним 110 отношению к лежащему внизу и иижннм ио отношению к находящемуся вверху, точно так же мы назовем одно и то же и истиной, и ложыо. В таком случае оно, не будучи истиной более, чем ложыо, разумеется, не есть истинное.

В этом смысле сходного характера затруднения40 выставляет по этому вопросу и Эиесидем. Именно, если существует, (говорит он], что-либо истинное, то оно или чувственно, или мысленно, или же и мысленно и чувственно, или ни чувственно, ни мысленно, или ни то ни другое одновременно, как будет доказано. Стало быть, нет ничего истинного.

К выводу, что истиппое не есть чувствепное, мы иридем следующим образом. Существуют роды и виды чувственного. Притом, роды — это общности, находящиеся в отдельных вещах. Например, «человек» — это то, что проявилось в отдельных людях, а «лошадь» — это то, что проявилось в отдельных лошадях. Виды же суть особенные свойства, принадлежащие каждому в отдельности, например Диону, Феону и др.

Итак, если истинное чувственно, то это истинное, конечно, будет или общим для многих, или таким чувственным, которое находится в пределах частного свойства. Ио истинное и не есть общее, и не находится

ІЗ в частном. Поэтому чувственное неистинно. Еще: как зримое постигается зрением, слышимое познается слухом, а обоняемое — обонянием, так и чувственное вообще познается ощущением. Но истинное не поз-нается вообще ощущением, потому что ощущение неразумно, а истинное не познается неразумно. Поэтому истинное не есть чувственное. Но ведь истинное и не есть мысленное, раз ничто чувственное не истинно. Здесь снова получится бессмыслица. Ведь мысленное или общее всем, пли некоторым в частности. Ио истинное не может быть предметом мысли ни для всех

вообще, пи для некоторых в отдельности. Быть мысленным для всех невозможно, а быть мысленным частным образом для кого-либо одного или многих недостоверно и спорно. Следовательно, истинное не есть и мысленное. Но истинное не есть также и чувственное, и мысленное одновременно. Именно, или все

чувственное и все мысленное истинно, или нечто чувственное и нечто мысленное. Но утверждать же, что все чувственное и все мысленное истинно, невозможно. Ведь чувственное борется с чувственным и мысленное с мысленным и попеременно чувственное с мысленным и мысленное с чувственным, так что если считать все истинным, то одно и то же должно и не быть, а также оставаться истинным и ложным. А считать истинным нечто чувственное или мысленное — это снова вызывает недоумение. Ведь требует разъяснения это «нечто».

С другой стороны, последовательно или все чувственное называть истинным, или все — ложным. Ведь все чувственное одинаково чувственно, а не то, чтобы одно — больше, а другое — меньше; и мысленное также одинаково мысленное, и неверно, что одно в большей

степени мысленпое, а другое — в меньшей. Следовательно, все чувственное не называется истинным, не называется оно и ложным. Поэтому нет ничего истинного.

Да, но истина принимается не по тому, как она 48 кажется, а по другому основанию. Какое же это основание? Пусть догматики открыто выскажут его, чтобы оно или склонило нас к соглашению, или обратило в бегство. Затем, как они понимают самое это основание? Как явное для них или как неявное? Если они считают его явным, то они лгут, говоря, что истина не существует как нечто явствующее. Если же они считают упомянутое основание неявным, то как они поняли то, что для них неявно? Из самого себя или оо через другое? Но через самое себя понять [это основание] для них невозможно, ибо ничто неявное пе может быть понято само на основании себя. Если же через иное, опять спрашивается, явное оно или неявное? И, продолжая такое изыскание до бесконечности, мы можем сделать вывод, что истину найти нельзя.

Что же далее? Называть ли истинным убеждающее нас, убедительное 14, какова бы ни была его сущ-51 ность, чувственная или мысленная или одновременно чувственная и мысленная? Но и это порождает недо-умения. 52

Действительно, если убедительное истинно, то ввиду того, что пе одно и то же здесь убеждает и одних и тех же убеждает не вполне, мы должны допустить, что одно и то же и существует и не существует, что одно и то же есть и истина, и ложь. Насколько оно убеждает некоторых, оно будет истинно и реально; насколько же оно других не убеждает, оно будет ложным и нереальным. Но во всяком случае невозможно, 53 чтобы одно и то же II было, II не было, чтобы оно было истинным и ложным. Поэтому и вероятное не истинно. Разве что мы назовем истинным нечто убедительное для большинства. Так, на большинство здоровых людей мед действует как сладкий, и с этим несогласен лишь один, страдающий желтухой. Мед мы, значит, назы-ваем сладким в истинном смысле. Но это пустяки. Когда мы рассуждаем об истине, тогда надо обращать внимание не на большинство согласующихся в мнении, а на их состояние. Одним состоянием пользуется боль-54 ной, и одиим устроением — все здоровые. Однако не надо доверять одному состоянию больше, чем друго-му. Иначе, предположив, наоборот, что многие, напри-мер, тифозные чувствуют горечь в меду, а один здо-ровый чувствует сладость меда, можно вообще прийти к выводу, что мед следует называть горьким. А это нелепо. Поэтому, как в данном случае, ие соображаясь со свидетельством большинства, мы нисколько не менее называем мед сладким, так и в том случае, когда мно-гие чувствуют сладость меда, а один — горечь, мы, не обращая внимания па то, что мед зовется сладким на основании мнения множества людей, именно так его переживающих, должны исследовать истину иначе.

Таковы некоторые общие апории в вопросе об истинном. Перейдем теперь к частным апориям. Как известно, мы раньше доказали, что люди, называющие все ложным, опровергают сами себя. Действительно, если все ложно, то ложно и утверждение «все ложно», являющееся частью всего. Л если ложно утверждение «все ложно», то истинным будет противоположное ему — «не все ложно». Выходит, что если все ложно, то не все ложно.

Последователи Демокрита и Платона, отвергая чув-ственные восприятия, а также упраздняя чувственное и следуя только за мысленным, смешивают предметы и колеблют ие только истину сущего, но и свою соб-ственную мысль. Ведь всякое мышление возникает за чувственным восприятием или не без чувственного восприятия, и притом из фактов или не без фактов

(тсєрнгшаїс). Отсюда мы найдем, что даже так называемые ложные представления (например, во сне или в безумии) не отделяются от того, что познается нами при помощи чувственного восприятия на фактах. Так, тот, кто в безумии представляет себе Эриний, «дев кровожадных и змеиновидных» 1б, — тот мыслит образ, составленный из того, что ему явилось. Так же и видящий во сне крылатого человека видит это пе без того, что он видел нечто крылатое и видел человека.

И вообще нельзя ничего найти в мысли такого, чего

кто-либо не имел бы в себе познанным па фактах. Это может восприниматься или по сходству факти-ческих явлений, или с их увеличением или с их умень-шением, или путем их соединения. По сходству [мы

воспринимаем], например, когда мы, посмотревши на изображение Сократа, представляем себе не виденного

нами Сократа с увеличением — когда мы, отправляясь от обыкновенного человека, представляем такого, кото-рый не сходен

...был с человеком, вкушающим хлеб, и казался лесистой

Дикой вершиной горы... 10

а с уменьшением — когда, сокративши рост обыкно-со венного человека, мы получаем представление о кар-лике. Путем соединения — когда по человеку и лошади мыслим себе никогда не виденного нами гиппокен- тавра. Следовательно, всякому представлению пред-шествует воспринимаемая чувствами фактическая об-становка и через упразднение чувственных предметов по необходимости упраздняется и всякое мышле-ние.

Далее, утверждающий, что все являющееся ложно, <и а истинно только мысленное, говорит это или на основании простого высказывания, или при помощи доказательства. Ио утверждающий это только путем выска-зывания, путем высказывания и будет приостановлен. Л тот, кто будет пытаться представить доказатель-вг ства, — тот будет опровергнут. Именно, оп станет доказывать, что только мыслимое подлинно, или путем явного, или путем неявного. 1ІО ои не докажет этого ни путем явного, потому что его не существует, ни путем неявного, поскольку неявное должно быть удо-стоверено явным. Поэтому непрочна позиция после-дователей Демокрита и Платона.

161

б Секст Эмпирик, т. і

Эпикур же говорил 17, что все чувственное истинно, 03 что всякое представление исходит от реально сущест-вующего и оно способно возбудить чувственное восприя-тие, ио заблуждаются говорящие, будто некоторые представления истинны, а некоторые ложны — вслед-ствие неумения отделить мнения от очевидности. У Оре-ста, например, когда ему казалось, что он видит Эри-ний, чувственное восприятие, вызываемое образами, было истинно (поскольку в основе тут были образы [вещей]), ио ум его, полагавший, что Эринии телесны, 64 впадал в ошибочное мнение. И еще, с другой стороны, говорит Эпикур, вышеназванные люди, вводящие раз-личие представлений, не в состоянии удостоверить, что некоторые нз представлений истинны, а некоторые ложны. Именно, они не докажут подобного положения ни явным путем, так как явное и есть здесь искомое,

ші неявным, потому что неявное должно быть доказано через явное. 65 Говоря так, Эпикур, очевидно, против воли впал в подобное же затруднение. Именно, если он признает, что некоторые представления обязаны своим появле-нием реальным телам, а другие — образам, и указы-вает, что очевидность — это нечто одно, а мнение — другое, то я спрашиваю, как он различает представ-ления, произведенные реальными телами, от произ-веденных образами? Ни посредством очевидности, потому что она искомое, ни посредством мнения, потому «с что последнее должно быть удостоверено через очевидность. 13 особенности же бессмыслен тот, кто пытается показать более исследованное на основании менее исследованного. При рассмотрении нами достоверности явлений он вводит в речь небывалое и сказочное мне-ние об образах 18. U7 Тернист, однако, путь рассуждения и у стоиков. Они хотя и настаивают на различии между чувствен-ными и мысленными предметами, а соответственно этому различию одно — истинно, а другое — ложно, по не в состоянии связать это вместе. Л именно, они признают некоторые представления (например, полученные Орестом от Эриний) пустыми, а другие — хотя и полученными от реальностей, по ие в соответствии с самой реальностью, каково было представление у Геракла в безумии от собственных детей, как бы от детей, но не в соответствии с самой реальностью, поскольку он смотрел па этих детей не как па своих, ведь оп говорит:

Один сын Эврисфен искупил Отцовскую вражду своею смертью 19.

се При таком положении дела представления остаются неразличенными и стоики не смогут сказать, какие из них способны постигать истинно и возникают из реаль-ности и в соответствии с реальностью и какие из них не таковы, как мы подробно рассказали это раньше 20. В9 Каково наше рассуждение об этой точке зрения, таковым же оказывается оно и в отношении дру-гой, по которой одни полагают истину и ложь в обозначении, т. е. в бестелесной словесности (Хехтш), другие — в звуке, а третьи — в движении мысли. Теперь, если начать с первой точки зрения, стоики

вообще считают, что истинность и ложность заклю-чаются в словесном обозначении (Хеххш) 21. Они назы- 70 вают словесным обозначением то, что устанавливается в соответствии с разумным представлением (Xofr/.7)v cpavxaaiav), а разумным они называют то представле-ние, в соответствии с которым представленное можно доказать разумом. Одни из словесных обозначений они называют недостаточными, а другие —- самодовлеющи-ми. Недостаточные мы теперь обойдем молчанием. В самодовлеющих же они насчитывают много разрядов. 71 Так, они называют одни из них повелительными, как, например,

Выйди, любезная нимфа... 22,

или изъяснительными, те, которые мы произносим в делах изъяснения, как, например, «Дион гуляет», или вопросительными, те, которые мы произносим при 72 вопросе, например: «Где живет Дион?» Некоторые из словесных обозначений они называют зак л плательными, потому что, произнося их, мы делаем заклинание:

Пусть их мозг па землю прольется, как это вино... 23 —

или просительными, те, во время произношения кото-рых мы молимся, например:

Славный, великий, царящий на Идо Зевес,

небожитель,

Дай Айанту достичь победы и славы

прекрасной 24.

Они называют также некоторые из самодовлеющих 73 словесных выражений утверждениями, потому что, произнося их, мы или говорим правду, или лжем. Некоторые из них больше, чем утверждения. Так, например, словесное обозначение:

Па Приамндов похожий пастух 25 —

есть утверждение, потому что, произнося его, мы пли говорим правду, или лжем. А в такой форме:

Как бы похожий па Приамндов пастух —

это обозначение есть нечто большее, чем утверждение, но не утверждение.

6*

163Впрочем, поскольку различие в словесных обо- 74 значениях велико, то для того, чтобы существовало нечто истинное или ложное, необходимо, они говорят, прежде всего существовать самому словесному обо-

значению, а уже потом, чтобы оно было самодовлеющим и не вообще каким-либо, но утверждением, потому что, как мы сказали выше, только произнося его, мы или говорим правду, или лжем.

Вот почему скептики говорят: как можно доказать, что существует какое-то бестелесное, словесное обозначение, которое отделено и от обозначающего звука (как, например, от слова «Дион»), и от соответствующего предмета (как, например, сам Дион)? Ведь стоики

или как нечто само собою разумеющееся скажут, что оно существует, или удостоверят его существование доказательством. Если они скажут, что это бестелес-ное обозначение существует как нечто само собою разумеющееся, то и нам также как нечто разумеющееся само собою можно сказать, что оно не существует. Как они уверены без доказательства, так и апоретикп с помощью бездоказательного утверждения будут уверены в противном. А если они не будут внушать дове-

рия, то и стоики одинаковым образом не будут внушать доверия. Если же они удостоверят это путем доказательства, то для них последует худшее затруднение. Ведь доказательство есть речь, а речь состоит из словесных выражений. Следовательно, стоики станут доказывать словами, будто существует некая словесность, что нелепо, так как недопускающий, что существует нечто словесное, не допустит и того, что существуют

многие словесные обозначения. К тому же при исследовании того, существуют ли употребленные в доказательстве словесные обозначения, в случае если стоики признают их существование как данное, то и апоро- тпки со своей стороны признают их небытие как данное, причем иа обеих сторонах достоверность пли недостоверность окажется одинаковой. Если же они признают это на основании доказательства, то они уйдут в бесконечность. Ведь у них потребуют доказательства заключающихся во втором доказательстве словесных обозначений; и если они приведут третье — то заклю-чающихся в третьем доказательстве словесных обо-значений, и так для четвертого — имеющихся в четвертом, и тем самым доказательство существования словесного станет у них лишенным начала.

И многое другое можно сказать по этому вопросу, но мы выскажемся по этому поводу при более удобном случае в разделе о доказательстве26. А теперь сле- дует сказать, что они считают самодовлеющее утверждение составным. Например, словесное выражение «Сейчас есть день», по их мнению, состоит из слов «день» и «есть». Но ничто бестелесное не может ни составляться, ии делиться, так как это есть свойство тел. Поэтому нечто самодовлеющее не есть ни вещь, ни 80 утверждение. Далее, всякое словесное обозначение должно быть выражено словом, откуда оно и получило свое название. Но никакое словесное обозначение ничего не обозначает, как то доказывают апоретики. Стало быть, не существует никакого словесного обозна-чения. Следствием этого утверждения является то, что не существует утверждения, как истинного, так и лож-ного. Как говорят сами стоики, обозначить словом есть произнестиобозиачительный звук мыслимой вещи27, как, например, в следующем стихе:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пслсспа сына 28.

По во всяком случае невозможно произносить обозна- 8і чнтельпые звуки этого [стиха], так как то, части чего пе сосуществуют вместе, само не может существовать. Однако части этого объекта не существуют вместе, а следовательно, и сам объект нереален. Само собою ясно, что его части реально не существуют вместе. Ведь когда мы .произносим первое полустишие, еще нет второго; а когда произносим второе, уже нет первого, так что мы вообще пе произносим целого стиха. 82 11о мы не произносим даже и полустишия, потому что, когда мы произносим первую часть полустишия, мы еще не произносим его вторую часть, а когда произносим вторую часть полустишия, то уже перестали произносить первую, так что и полустишие ие суще-ствует. Если мы вдумаемся, то даже пи одного слова не существует, например упомянутое выше слово «гнев». Когда мы читаем «г», мы еще не произносим «иев», а когда произносим «пев», то мы уже не произносим «г».

Итак, если ие может существовать что-либо, чьивз части не сосуществуют реально, — а это доказано [уже] на одном слове, части коего не сосуществуют реально, — то следует сказать, что не существует реально пи одного слова. Поэтому также не существует и утверждения, которое они называют составным, например такое: «Сократ существует». Ведь когда говорится слово «Сократ», еще пет слова «существует», а когда говорится

«существует», то уже нет слова «Сократ». Следова-тельно, умозаключение не существует как целое, но только в виде частей целого. А части утверждения не

суть утверждения. Поэтому не существует никакого утверждения. Впрочем, зачем мы будем рассуждать о целом «Сократ существует», когда в частности уже падежная форма «Сократ» не может мыслиться в реальности по той же причине? Я говорю это на основании нереальности совместного существования составных частей этого слова.

Далее, если допустить, что существует утверждение,

истинное или ложное, то скептики не согласятся с этим вследствие того, что это положение является неудовлетворительным для тех, к кому обращается эта речь. В самом деле, стоики говорят, что истинно то утверждение, которое реально и чему-нибудь противополагается, а ложно то, которое нереально, но чему-нибудь противополагается. Но па вопрос, что такое реаль-ность, они отвечают, что реально то, чем возбуждается

м постигающее представление 29. На последующий вопрос о постигающем представлении они отвечают снова путем прибегания к реальности, одинаково неведомой, и говорят, что «постигающее есть то, которое получается от реального предмета и в соответствии с этим реаль-ным». Но это значит доказывать неизвестное через неизвестное и впадать в троп взаимодоказуемости. Ведь чтобы мы постигли реальное, они отсылают нас к постигающему представлению, говоря, что реальное есть то, чем возбуждается постигающее представление; а для того, чтобы мы поняли постигающее представление, они отсылают нас к реальному. Не зная ни того ни другого, мы не сможем уразуметь излагаемое учение

87 об истинном и ложном утверждении.

Да если кто-либо и выпутается из этого затруднения, то для тех, кто принимает стоическое наукоучение, возникнет другое, еще большее затруднение. А именно, подобно тому как мы, желая узнать, что такое человек, должны сначала знать, что такое живое существо, что такое разумное существо и что такое смертное существо (ибо из этих трех элементов состоит понятие «человек»), и подобно тому как, предполагая узнать, что такое собака, мы должны сначала понять «живое существо» и «лающее существо» (ибо из этих элементов

68состоит понятие «собака»), так же точно, если, по мне- нию стоиков 30, истинно то, что реально и противоположно чему-нибудь, а ложь — то, что нереально, но противоположно чему-нибудь, то по необходимости мы должны знать для понимания этих положений, что такое противоположение. Однако стоики совершенно не могут показать нам противоположное. Поэтому ни истинное, ни ложное не становится известным.

Действительно, они говорят, что «иротивопо-89 ложными» называются два словесных выражения, из коих одно больше другого на частицу «не», как, например, «Сейчас день» и «Сейчас не день», поскольку утверждение «Сейчас не день» отличается отрицательной частицею «не» от другого утверждения, «Сейчас день», и поэтому противоположно этому другому. 11о если это есть противоположное, то и следующие суждения будут противоположными: «Сейчас день и светло» и «Сейчас день, а не светло», ибо второе утверждение отличается от первого частицею «не», Но, по их мнению, эти суждения во всяком случае не противоположны. Следовательно, если одно суждение отличается от другого отрицанием, то это еще не значит, что эти суждения противоположны.

Да, говорят они, но суждения противоположны90 тогда, когда отрицание ставится перед всем остальным, потому что тогда оно доминирует над целым утверж-дением, а в выражении «Есть день, а не светло» отри-цание, будучи отрицанием части целого, не в состоянии сделать отрицательным все утверждение. На это мы скажем, что следовало бы прибавить к понятию о противоположном, что противоположное бывает тогда, когда не просто одно утверждение отличается от другого отрицанием, ио когда отрицание ставится впереди (всего) утверждения.

При этом кто-нибудь может воспринять еще рас-91 суждение Платона, которым он пользуется в диалоге «О душе» 31, и станет доказывать, что с помощью при-общения к отрицанию нельзя увеличить утверждение по сравнению с таким, которое не содержит отрица-ния. Именно, как при участии в тепло ничто не ста-новится холодным, так при участии в малом ничто не становится большим, но остается малым. И как при участии в большем, что-либо становится большим, так при участии в малом оно становится чем-либо малым. 92 Поэтому и девятка через прибавление единицы не

делается больше. Ведь единица меньше девятки. А значит, девятка, приняв единицу, не станет больше девятки, но скорее меньше. Поэтому, раз отрицательная частица «не» есть нечто меньшее, чем утверждение, то она не сделает утверждения большим, потому что, как в силу причастности к какой-нибудь величине нечто становится больше, так от приобщения к меньшему оно становится меньшим.

зз Так можно перенести на этот вопрос упомянутое рассуждение Платона. Мы же, присоединяя этот вопрос к разобранным вещам, утверждаем, что если истинное есть утверждение, то оно, конечно, есть или простое утверждение, или ие простое или и простое и не про-стое. Именно, диалектики32 выставляют почти что главным и важнейшим различием утверждений такое, по которому одни утверждения простые, а другие — непростые. Простые — те, которые не состоят ни из одного утверждения, дважды взятого, ни из разных утверждений, соединенных одним ИЛИ несколькими союзами, как, например, «Сейчас день», «Сейчас ночь», «Сократ беседует» и все, что относится к такой категории.

Действительно, как шерстяную нитку мы называем простой, хотя она состоит из волос (поскольку она сплетена не из однородных нитей), так и утверждения называются простыми, поскольку они состоят не из утверждений, но из чего-нибудь другого. Так, например, «Сейчас есть день» является простым утверждением, поскольку оно не состоит ни из того же самого утверждения, взятого дважды, ни из различных утверждений, но сложено из чего-то другого, каково «день» и

«есть». И притом пет в этом утверждении и союза. Непростыми бывают утверждения как бы двойные, которые состоят из одного утверждения, дважды взятого, или из различных утверждений, соединенных союзом или союзами, как, например, «Если день есть, то день есть»; «Если день есть, то свет есть»; «Если ночь есть, то мрак есть» и «День есть, свет есть» или «День есть или ночь есть».

Из простых утверждений некоторые определенны, другие неопределенны, третьи средние. Определенны произносимые с указанием, например: «Тот гуляет», «Этот сидит» (этими выражениями я указываю на кого- либо из отдельных людей).

Неопределенны ОНИ бывают, ПО утверждению СТОЙ-97 ков, когда в них доминирует какая-либо неопределенная частица, например «Кто-то сидит». Средние — такие утверждения, как, например, «Человек сидит» или «Сократ гуляет». Утверждение «Кто-то гуляет» неопределенно, поскольку не определяет никого из отдельных гуляющих людей. Оно ведь может быть высказано о каждом пз них вообще. Утверждение «Такой-то сидит» определенно, так как определяет указанное лицо. Утверждение «Сократ сидит» — среднее, поскольку оио ни неопределенно (оно определяет вид), пи определенно (произносится оно не с указанием), но, по-видимому, занимает среднее место между определенным и неопределенным. Они говорят, что неопределенное 98 утверждение «Кто-то гуляет» или «кто-то сидит» становится истинным, когда истинно определенное утверждение «Такой-то сидит» или «такой-то гуляет», потому что при отсутствии отдельно сидящих людей не может быть истинным неопределенное «КТО-ТО сидит». Таковы в главных чертах рассуждения диалекти- оо ков о простых утверждениях. Апоретшш же спрашивают, во-первых, может ли определенное быть истинным. Если исключить эту возможность, то и неопределенное не сможет быть истинным; если же исключить и неопределенное, то не устоит и среднее. Это были как бы элементы простых утверждений. Поэтому с отнятием их должны исчезнуть и простые утверждения и нельзя будет говорить, ЧТО истинное заключено В про- 100 стых утверждениях. Итак, они говорят, что определенное утверждение, например «Такой-то сидит» или «такой-то гуляет», бывает, очевидно, тогда истинным, когда с фактом, попадающим под указание, согласуется сказуемое, например «сидеть» или «гулять». Но в речении «Такой-то гуляет», когда указывается кто-либо из отдельных лиц, то объектом указания оказывается или, например, Сократ, или некая часть Сократа. Но мы покажем, что пи Сократ не является объектом указания, ни некая часть его. Стало быть, определенное юі утверждение не может быть истинным. Именно, Сократ не может стать объектом указания, поскольку оп состоит из души и тела, однако ни душа, ни тело не указываются, а значит, не подпадает указанию и целое. Но даже никакая часть Сократа не является объектом юг указания, потому что если, как они говорят, с нодпа- дающим указанию согласуется сказуемое («гуляет» или «сидит»), а никогда с обнаружившейся весьма малой частью Сократа не может согласоваться сказуемое «гулять» или «сидеть», то часть по необходимости не может быть объектом указания. Но если пи часть Сократа, ни весь Сократ не является объектом указания, а кроме этого ничего нет, то исчезает и высказываемое по внешнему указанию определенное утверждение, становясь салю по сути дела неопределенным. Ведь если определенным утверждением может быть то, которое указывает на часть Сократа, а возможно, не это, а другое, то, следовательно, целое по необходимости становится неопределенным. Если же не существует определенного утверждения, то не остается и неопределенного. Поэтому не устоит и среднее, юз Сверх того, когда они говорят, что утверждение «Сейчас день» при наличии дня истинно, а утверждение «Сейчас ночь» ложно и «Сейчас не день» ложно, утверждение же «Сейчас не ночь» истинно, то кто-нибудь поставит вопрос, каким же образом одно и то же отрицание, приставленное к истинным утверждениям, делает их ложными, а приставленное к ложным, делает их истинными. Ведь это похоже на Силена из Эзоповой бас-ни 33, который, видя, как один и тот же человек дует на руки изо рта, чтобы они не замерзли в холодную пору и чтобы не обжечь их, сказал, что он не остался бы жить вместе с этим существом, из которого выходят эти противоположности. Так и это отрицапие, делаю- т щее реальное нереальным и нереальное реальным, обладает сверхъестественным свойством. Они то хотят, чтобы оно было реально, то нереально, то ни реально, ни нереально, то и реально, и нереально одновременно. II если оно реально, то как с присоединением к реальному оно превращает целое в нереальное и делает его н>5 больше не существующпм?Ведь реальное, присоединенное к реальному, упрочивает более его реальность. Если же оно нереально, то каким образом после присоединения к нереальному оно делает его реальным и не скорее нереальным? Ведь нереальное, присоединенное к нереальному, производит не реальность, по нереальность. Или как, будучи нереальным, оно меняет реальность на нереальность, но делает это не согласно чему-нибудь реальному, ио чему-то нереальному? Ведь как соединение белого и черного дает lie белое или черное, ііо отчасти белое, отчасти черное, так и нереальное, соединенное с реальным, сделает целое отчасти реальным, отчасти нереальным. С другой стороны, нереальное, творящее что-нибудь, творит юс что-либо, а творящее существует и есть реально. Следовательно, отрицание, которое нереально, не может ничего создать реального. Следовательно, остается сказать, что оно ни реально, ни нереально. Но если оно таково, то опять-таки каким образом оно, не будучи ни реальным, ни нереальным, с присоединением к реальному производит реальность? Ведь как то, что не является пи теплым, ни холодным, с присоединением 107 к теплому не может произвести холодное, равно как, будучи присоединено к холодному, не может произвести теплого, так нелепо, чтобы то, что не является ни реальным, ни нереальным, с нрнсое7і;нненнем к реальному производило нереальность, а присоединенное к нереальному, производило реальность. Такое же недо-умение возбуждается и тогда, когда они говорят, что отрицанио отчасти реально, отчасти нереально.

Рассмотревши несколько положений диалектиков относительно простых утверждении, перейдем теперь К 108 непростым. Именно, непростые, очевидно, есть те из упомянутых выше утверждений, которые состоят из удвоенного утверждения или из различных утверждений и в которых имеет место управление при 1І0М01ЦИ союзов, одного или нескольких.

В настоящее время возьмем из них так называемое имплицитное (oov7]ti(j.evo<;) умозаключение 31. Оно, как юэ известно, состоит из одного удвоенного утверждения или из различных утверждений с союзом «если» или «если только». Например, из распространенного утверждения с союзом «если» состоит такое умозаключение: «Если сейчас день, то сейчас день». Из различных утверждений и союза «если только» состоит такое: но «Если только сейчас день, то есть свет». Слова в умозаключении, стоящие после союза «если» или «если только», называются предыдущими, управляющими и первыми, а все остальное — конечным, [последующим] и вторым; и когда все умозаключение произносится наоборот, например «Свет есть, если только сейчас день», то и в этом случае конечным называются слова «свет есть», хотя они произнесены и раньше, а управляющим — слова «сейчас день», хотя они произнесены вто-

рыми, потому что они стоят после союза «если только». Таков, говоря вкратце, состав умозаключения. В этом утверждении устанавливается, по-видимому, что вторая часть его следует за первою в нем и если есть управляющее, то есть и последующее. Отсюда при соблюде-нии этого установленного [порядка] и при следовании

конечного за управляющим истинным становится также имплицитное [утверждение]. При несоблюдении этого требования оно ложно. Поэтому, начавши теперь же с умозаключения, мы рассмотрим, существует ли имплицитная истина и при соблюдении вышеназванного установления.

Действительно, все диалектики вообще говорят, что умозаключение верно, когда за управляющим в нем следует конечное в нем. Но относительно того, когда происходит это последование и как согласуются между собою оба члена последования, выставляются критерии последовательности, противоречащие один другому, из Так, например, Филон35 говорил, что импликация бывает ИСТИННОЙ, кроме того случая, когда она начинается с истинного и кончается ложным, так что троякого рода, по его мнению, бывает истинная импликация и одним только способом она бывает ложной. Именно, начинаясь с истинного и кончаясь истинным, она истинна, как, например, «Если сейчас день, то есть свет». Начинаясь с ложного и кончаясь ложным, ПА она истинна, как, например, «Если земля летает, земля имеет крылья». Также, начинаясь с ложного и кончаясь истинным, она истинна, как, например, «Если земля летает, то земля существует». Только тогда она становится ложной, когда, начинаясь с истинного, она кончается ложным, как, например, «Если сейчас день, то сейчас ночь». При наличии дня утверждение «Сейчас день» истинно, и оно является здесь предыдущим, а утверждение «Ночь есть» ложно, и оно здесь конеч- 115 ное. Диодор 36 же называет истинным такое умозаключение, которое, начинаясь с истинного, не могло и не может кончаться ложным. Это не согласно с положением Филона. Например, такое умозаключение: «Если сей-час день, то я беседую», — при наличии дня и при факте моей беседы, по Филону, истинно, поскольку оно, начинаясь с истинного «Сейчас день», кончается истинным «Я беседую». По Днодору же, оно ложно. Ведь оно, начинаясь с истинного «Сейчас день», может по

прекращении моей беседы кончиться ложным «Я беседую». Таким образом, оказывается возможным, что, начинаясь с истинного, оно окончится ложным «Я беседую». Ведь действительно, прежде чем я начал беседо- по вать, оно начиналось с истинного «Сейчас день» и оканчивалось ложным «Я беседую». В свою очередь такое умозаключение: «Если сейчас ночь, то я беседую» — при наличии дня и при факте моего молчания, по Филону, одинаково истинно, поскольку оно, начинаясь с ложного, и оканчивается ложным, а по Диодору, оно ложно, потому что оно, начинаясь с истинного, может окончиться ложным с наступлением ночи, IIO при моем молчании, а не беседе. Однако, очевидно, 117 и умозаключение: «Если сейчас ночь, то сейчас день» — при наличии дня, по Филону, истинно, потому что, начинаясь с ложного «Сейчас ночь», оно оканчивается истинным «Сейчас день», а по Диодору, оно ложно, потому что с наступлением ночи, начинаясь с истинного «Сейчас ночь», оно может окончиться ложным «Сейчас день».

Как видно из примеров, при существовании такого tis противоречия в критериях имплицитного утверждения становится затруднительным распознание верной импликации. Для этой цели надо прежде всего решить разногласия диалектиков о верности импликации. Поскольку оно неразрешимо, и здесь придется воздержаться но от окончательного суждения. И это справедливо. В самом деле, мы примкнем или ко всем критериям диалектиков, или к какому-нибудь одному из них. Но ко всем нельзя примкнуть, раз они взаимно оспариваются, как я показал на примере двух вышеназванных лиц. А спорные положения не могут быть одинаково достоверными. Если же мы примкнем к одному какому-либо из них, мы примкнем к нему пли бездо-казательно и без рассуждения, или с рассуждением, 120 показывающим, что этот их критерий верен. И если мы согласимся на какой-либо их критерий без рассуждений и бездоказательно, то почему мы должны согласиться на один критерий больше, чем на другой? Это равносильно тому, чтобы по причине спорности их не соглашаться ни на один из них. Если же мы согласимся с рассуждением, показывающим, что принимаемый нами критерий импликации верен, то это рассуждение или не содержит никакого вывода и безрезультатно, или содержит вывод и дает результат.

Ш Однако рассуждение, йо сущестьу lie содержащее вывода и безрезультатное, недостоверно и негодно в вопросе о предустановке какого-либо критерия умозаключения. Если же оно содержит выводы, то, конечно, оно содержит выводы [только] потому, что за его посыл-

122ками следует заключение, так что оно оценивается через некоторую последовательность. Последовательность же эту, искомую с самого начала в импликации, следовало оценить при помощи рассуждения. Поэтому справедливо, что такое рассуждение впадает в троп взаимодоказуемости. Ведь для того чтобы определить импликацию, нуждающуюся в проверке ее последовательности, надо прибегнуть к какому-то рассуждению, а для того чтобы это рассуждение было верным, надо прежде удостоверить последовательность, при

помощи которой решался бы вопрос о верности рассуждения. Не имея верной импликации, поскольку приходится придерживаться подобной апории, мы не будем обладать и выводным рассуждением. А не имея его, мы не будем владеть и доказательством. Ведь доказательство и есть выводное рассуждение. При отсутствии же доказательства упраздняется и сама догматическая философия.

От этих видов утверждений можно перейти к сложным, разделительным и прочим видам непростых утверждений. Сложное утверждение должно состоять из простых, или из непростых, или из смешанных утверждений, и все это ведет к апориям, если уже и простое утверждение привело к апории.

Впрочем, и когда они говорят 37, что истинно сложное утверждение, имеющее внутри себя все части истинные, как, например, «Сейчас день, сейчас светло», а ложно — имеющее в своем составе одну часть ложную, они снова сами себе устанавливают законы. Если истинно то утверждение, которое составлено из всех истинных [частей утверждения], то было бы последовательно, чтобы составленное из всех ложных частей утверждение было ложно. Но утверждение, составленное вместе и из ложных и из истинных частей, не более

12С истинно, чем ложно. Ведь если им можно по собственному произволу сочинять законы и распоряжаться вещами, как им заблагорассудится (поскольку следует, по их мнению, допустить, что сложное утверждение, имеющее одну ложную часть, само ложно), то

можно и другим распоряжаться по-своему и говорить, что сложное утверждение, составленное из многих ИСТИННЫХ частей И ОДНОЙ ЛОЖНОЙ, ИСТИННО. Если же 127 следует быть в согласии с природой вещей, то последовательно говорить, что сложное утверждение, имеющее в своем составе частью ложное и частью истинное, само не более истинно, чем ложыо. Именно, подобно тому как смесь из белого п черного не более бела, чем черна (поскольку белое осталось белым и черное черным), так и то, что является только истинным, остается истинным, и то, что является только ложным, оказывается ложным, а то, что составлено из того и другого, то должно называться не более истинным, чем ложным.

Однако, говорят они, как в житейском обиходе плащ 128 в большей своей части дельный, но немного разорванный называется не целым по большинству целых частей, ио разорванным по небольшой разорванной его части, так и сложное утверждение, имеющее хотя бы одну часть ложную, а много истинных, в целом должно быть названо ложным по одной ложной его части. Это, однако, нелепо. Действительно, в жизни прости-129 тельно пользоваться словами в переносном смысле, когда разыскивают истину пе по существу, но применительно к мнению. Мы, например, говорим «рыть колодец», «ткать хламиду», «строить дом», выражаясь очень неточно. Ведь если колодец супдествует, он уже не роется, но вырыт; если хламида существует, она уже не ткется, а выткана. Таким образом, в жизни в привычном обиходе имеет место употребление слов в переносном смысле. Когда же мы обращаемся к исследованию природы вещей, то тогда уже нужно придер-живаться точности.

Этим соображением достаточно доказано, что для і зо тех, кто полагает истину и ложь в какой-то «бестелесной словесности», это рассуждение весьма затрудни-тельно и вносит большое смятение в их ряды. Нетрудно попять также и то, что оно не легко и для тех, кто предположил истинное пли ложное в слове.

Действительно, всякая речь, если она существует, ізі то она пли возникает, пли замолкает. По ни возникающая речь ие существует ввиду того, что она еще не установилась, пи замолкшая речь не существует ввиду того, что она уже ие возникает. Поэтому речь [вообще] не существует. Возникающая речь не существует, как

доказывается на подобных же основаниях. Ни строящийся дом не есть еще дом, ни корабль, ни что-нибудь подобное. Таким же образом не существует и речь. А то, что замолкшая речь не существует, — с этим согласны все. Следовательно, если только речь или возникает, или замолкает, но ни в один из этих момен-

тов времени она пе существует, то речь не существует. С другой стороны, если в речи есть истинное, то оно есть или в кратчайшей, или в долгой. Но истинного нет в кратчайшей, ибо кратчайшая неделима, а истинное делимо. Но нет истинного и в долгой, ибо она невещественна, потому что, когда произносится первая часть ее, еще пе существует второй, а когда произносится вторая часть, уже нет первой. Поэтому в речи

нет истинного. Сверх того, если [истина] в речи, то она или в значащей речи, или в незначащей. Если — в ничего пе значащей, как, например, в словах «бли- тури» или «скидапсис», то истина н не есть что-нибудь, ибо как может быть принято за истину ничего не зна-

чащее название? Остается искать ее в значащей речи. Но, очевидно, это опять невозможно. Никакая речь в качестве речи не бывает значащей, ибо [для этого] нужно было бы, чтобы все воспринимающие звук эллины н варвары воспринимали и обозначаемый им предмет. Следовательно, и на таком основании нельзя полагать истину в речи.

Из звуковых обозначений одни — простые, другие — сложные. Простые, например, «Дион»; сложные, например, «Дион гуляет». Итак, если истина заключена в звуковом обозначении, она находится или в простом словесном обозначении, или в сложном. Но в простом

136И несложном ее нет. Ведь истина должна быть утверждением, а всякое утверждение сложно. А в сложном нет ИСТИНЫ, потому что не существует никакого сложного словесного обозначения. Возьмем, например, речение: «Дион существует». Когда мы произносим слово «Дион», то еще не произносим «существует»; а когда произносим это последнее слово, то уже не говорим первого. Значит, в звуке иет истины.

137 11о истины нет и в движении мысли, как предположили было некоторые. Действительно, если истина предполагается в движении мысли, то не будет истины во внешнем мире, поскольку движение мысли производится внутри нас, а не вовне. Но во всяком случае

нелепо говорить, что истины нет во внешнем мире. Стало быть, нелепо допускать истину и в движении мысли.

Далее, поскольку движения мысли у каждого свои, ізв то не будет и общей истины; а при отсутствии общей истины все будет неясно и разноречиво. Что один считает истиной (т. е. движение своей мысли), другой ею не считает, и, наоборот, что считает истиной второй, того не признает за истину первый. Нелепо ведь еди-нодушно называть истиной ничто. Поэтому и требовать, чтобы истина находилась в движении мысли, нелепо ш и неверно. Кроме того, полагающим истину в движении мысли следует признавать все истинным, как, например, движение мысли Эпикура, Зеиоиа, Демокрита и других, поскольку у всех у них одинакопо были палнцо движения мысли. Однако во всяком случае невозможно, чтобы все было истиной и чтобы все было ложью. Поэтому и движение мысли не истинно.

Но, впавши через это в такие затруднения относи- но тельно критерия и истины, мы рассмотрим то, что после этого, т. е. вопрос относительно условленных путей от критерия к восприятию тон истины, которая не встречается прямо, т. о. относительно знака и дока-зательства. И по порядку мы сперва выскажемся именно о знаке, потому что через причастность ему доказательство получает способность обнаруживать вывод.