§ 1. Проблема возникновения философии
Как ни странно может это показаться, возникновение философии до сих пор представляет проблему, по поводу которой спорят многочисленные исследователи, принадлежащие к различным течениям и школам.
По меньшей мере три обстоятельства обусловливают эту проблематичность. Во-первых, невозможность однозначно опреде-лить «момент» возникновения философии. Хотя в общем-то ясно, что ее возникновение означало радикальное изменение в истории мысли, настоящую духовную революцию, первые философские учения не так-то легко отличить от нефилософских мировоззренческих образований — мифологических, религиозных, а также от художественных и первоначально-научных. Собственно мировоззренческий элемент содержится в каждом из них, и философия при своем возникновении и в процессе становления и самоотождествления широко пользуется их материалом. Несомненная преемственность философии и этих образований зачастую побуждает исследователей стирать грани между ними и философией. Во-вторых, сказывается почти полная утрата текстов первых философов, а сохранившиеся фрагменты известны нам, как правило, вне их внутренней логической связи, вкрапленными в тексты позднейших авторов, а потому неоднократно интерпретиро-ванными. Отсюда бесконечные споры исследователей даже относи-тельно прочтения, не говоря уже о понимании текстов, ведущие к неоднозначности в оценке самих текстов как философских или нефилософских. Ну и, конечно, в-третьих, сказывается сама неоднозначность понимания философии различными ее направлениями, проявляющаяся в позиции историков философии.28
Известны три основных центра, где, практически одновременно, возникает духовное образование, которое может быть квалифицировано как философия. Это Древняя Греция конца VII — начала VI в. до н. э., Индия VI в. и Китай VI—V вв. до н. э. Как ни показательно это хронологическое совпадение, важнее, однако, «социальная одновременность» возникновения философии в период перехода от раннего рабовладения к развитому.
Это был переход от патриархальной системы рабства, имевшей целью производство непосредственных средств существования к производству прибавочного продукта и прибавочной стоимости. Время это характеризовалось бурными изменениями во всем общественном устройстве. Быстрый рост городов, становящихся центрами экономической и политической жизни, развитие торговли, вызвавшее появление металлических денег и мощно стимулируемое ими, возникновение денежного капитала, процента и ростовщичества, частная собственность на землю и ипотека — все это способствует росту рабовладения и развертыванию классовой борьбы между землевладельческой и военной аристократией, с одной стороны, и свободным населением городов — с другой. Именно в таких условиях складывается философия, — естественно, не одноактно, а в ходе длительного и сложного процесса, в Греции занявшего VI—V вв. до н. э., в Индии и Китае — VI—III вв. до н.э., а в Мексике — век, предшест-вовавший испанскому завоеванию .Приведенные данные свидетельствуют о неправомерности постановки вопроса о «влиянии» Древней Греции на Индию и тем более Китай или влияния обратного — вопроса, нередко поднимаемого в историко-философской науке на основе очевидных сходств между «западными» и «восточными» учениями, расцениваемых именно как результат воздействия одной культуры на другую («заимствования»). Сходства эти всячески обыгрываются как «европоцентристами», так и «азиацентристами». Но в этих сходствах скорее можно видеть род-ственные идейные образования, возникающие в сходных социальных условиях, о чем говорит и пример «философии нагуа». Реальные контакты между Грецией и Индией начинаются лишь в эпоху эллинизма, и памятником контактов в философии является «Милинда-паньха» («Вопросы Милинды») — буддийский текст, в котором излагается беседа между проповедником Нагасеной и греческим царем Менандром, правившим в одной из областей северо-западной Индии около 125—95 гг. до н. э.
Больше смысла имел бы в других условиях вопрос о влиянии на становящуюся философию в Греции ближневосточных учений.
В эпоху эллинизма под влиянием деятельности александрийских ученых по сравнительному изучению египетской и греческой культур, а также символического толкования древнеегипетских мифов и Ветхого завета иудеев возникает представление о том, что философия греков заимствована из Египта, от иудеев, или от персидских магов и т. д. В Новое время аналогичная, хотя, конечно, смягченная и уточненная позиция распространена довольно широко. Особенно подчеркивается в последнее время влияние персидской мифологии («дар магов»), которому посвятил свою работу известный английский филолог М. Уэст . Увы, фактический материал и тут довольно беден: несомненны заимствование Анаксимандром традиционного для персов порядка небесных тел (ближе всего к Земле неподвижные звезды, затем идут Луна и Солнце), да отождествление Демокритом мудрости с умением хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо поступать, явно отвечающее «Доброй Мысли, Доброму Слову и Доброму Делу» Авесты. Все остальное — более или менее (причем чаще менее, чем более) вероятные, хотя и красивые умозаключения, не имеющие достаточной опоры в фактах и требующие дополнительных вспомогательных построений .Не будем развивать далее известные соображения Э. Целлера и Дж. Бёрнета относительно языковых трудностей. Действительно нелегко представить себе обмен мыслями по сложным мировоззренческим вопросам, осуществляемый через переводчика. Последний ведь почти исключительно интересуется экономическими и политическими вопросами, тогда как в ту пору мифологии и прочим идейным образованиям был свойствен свой, достаточно сложный язык. К тому же у нас нет данных о том, чтобы кто-либо из греческих философов владел ближневосточными языками, а ближневосточные жрецы — греческим. И так обстояло дело вплоть до эпохи эллинизма. Однако несомненно и то, что определенные математические, астрономические и некоторые иные знания греки получили с Ближнего Востока. Правда, знания по идеологиям Востока, которые мы обнаруживаем у Геродота, весьма скудны и примитивны, — здесь скорее можно говорить о «переводе» египетских или персидских построений на «язык» греческой мифологии, причем «переводятся» иной раз сами имена взаимно соответствующих богов.
Платон специально противопоставляет корыстолюбие финикиян и египтян любознанию греков. Аристотель выводит из Египта математические знания греков, но даже фалесово первоначало — воду — не связывает с египетской мифологией, что было бы естественно и правдоподобно, а видит его корни у Гомера. Так что у нас нет достаточных оснований полагать, что возникновением философии Древняя Греция обязана Востоку. Но дело даже не в этом.Греческая философия — это именно философия, идейное образование, качественно отличное от каких бы то ни было мифологических построений, сколько бы следов последних мы в ней ни обнаруживали. Мифологические реминисценции включаются здесь в столь необычный и новый контекст, что совершенно теряют свое прежнее значение, становясь элементами совершенно иной, чем мифология, системы мысли. И нашей задачей будет объяснение этого факта на материале древнегреческой философии. Здесь нет никакого умаления значимости восточной культуры, часто инкриминируемого — иной раз не без оснований — сторонникам автохтонного происхождения древнегреческой философии. Ведь как бы ни развертывались взаимо-отношения культур, возникновение и развитие определенных идеологических форм не может быть понято в плане «заимствования» — вне тех внутренних оснований в жизни народов, у которых эти формы развиваются. Когда же пытаются свести возникновение философии к «заимствованию» ее греками у «более культурных» народов Ближнего Востока, получается двоякая нелепость. Или возникновение философии, допускающее определенное, пусть неполное, объяснение на материале Древней Греции, оттесняется во тьму веков и мифов, гораздо хуже известных нам, чем древнегреческая мысль. К тому же в таком случае возникновение подменяется «передачей» и вопрос о возникновении философии остается открытым. Или стирается качественное* отличие философии как формы общественного сознания от мифологии. Естественно, ни то, ни другое не может удовлетворять требованиям научного исследования. Выше мы сформулировали тезис о том, что античная философия — это философия рабовладельческого общества.
Раскрытие и обоснование этого тезиса требует обнаружения тех социальных осно-ваний, тех внутренних противоречий общества, которые находят отражение, объяснение и оправдание в идеологии этого общества. Как уже говорилось, основное противоречие рабовладельческого общества — противоречие господства и рабства, рабовладельца и раба как выражение отчуждения личности. Независимо от того, как велика доля рабов в общей численности населения, оттого, в какой мере раб является производительной силой, это ведущее общественное отношение пронизывает всю жизнь рабовладельческого общества. Оно накладывает свой отпечаток не только на отношение «господин — раб», но и на отношения «свободных». Ведь и последние в принципе могут утратить себя как личность, превратиться в «вещь», в «тело» и «говорящее орудие» — попасть в плен и быть проданными, разориться и попасть в долговое рабство, попасть в положение хотя и свободного, но неимущего наемника (фета), которого «сильный» в любой момент может сковать по рукам и ногам и продать в рабство, на чужбину... Даже бессмертным может грозить такая участь .История Древней Греции показывает, что VII—V вв. до н. э. знаменуются серьезным переломом в жизни общества. Развитие производительных сил в это время «шло настолько быстрыми темпами, что создается картина резкого перелома, высокого взлета, равного которому не наблюдается даже в эллинистический период» . Этот взлет имел своим результатом переход к новому типу эксплуатации рабского труда — ради получения прибыли, прибавочной стоимости. Есте-ственно, это означало и существенный сдвиг в общественных отношениях, и еще более существенный сдвиг в идеологии. Что касается первых, то недавнее исследование известного советского ученого А.И. Доватура, детально рассмотревшего динамику общественных отношений в Греции VI—V вв. до н. э., привело к следующим выводам: «В итоге получаем: 1) мрачный фон социальной картины с общей характеристикой — порабощение... бедных богатыми; 2) отсутствие ясных ответов на естественно возникающие у читателя вопросы, слишком беглые сообщения о социальных отношениях, но с вполне ясными указаниями на последние отрезки путей, приводивших свободного человека в состояние рабства» .
Раннее рабовладельческое общество еще насквозь пронизано пережитками первобытно-общинного, родового строя.
Описание общественного строя Афин в «Афинской политии» Аристотеля позволяет говорить, что в VIII в. основной структурной единицей аттического общества была еще земледельческая община, быстро разрушавшаяся вследствие сосредоточения земли в руках крупной родовой знати(эв- патридов). Их земли обрабатывались бедняками-издольщиками, носившими название «шестидольников», т. е., видимо, плативших аренду в 5/6 урожая, а в случае неуплаты ее превращавшихся в рабов-должников. К долговой кабале или продаже в рабство вело также непогашение ссуды. Между эвпатридами, с одной стороны, и зависимыми от них бедняками и рабами — с другой располагались мелкие земледельцы (геоморы) и ремесленники (демиурги), постепенно терявшие связь с землей. Особое место занимали пришлые элементы, метеки, бывшие свободными, но не имевшие политических и некоторых имущественных прав; например, они не могли иметь земельную собственность в Аттике, собственный дом в Афинах и т. д.Динамика социальных отношений в Аттике, этой наиболее разви-той части Греции, дает нам несколько тенденций. Первая — противоречие между сохраняющимся еще в какой-то мере общинным укладом и резким, а в тенденции усиливающимся имущественным расслоением, доходящим до противоположности классов, немыслимой в условиях родового строя. Разгорающаяся классовая борьба ведет к определенному ограничению этого расслоения. Так, по словам Аристотеля, в результате народного восстания и смуты, закончившейся избранием Солона архонтом, были проведены важные реформы. «Солон освободил народ и в текущий момент, и на будущее время, воспретив обеспечивать ссуды личной кабалой. Затем он издал законы и произвел отмену долгов» . За общественный счет были выкуплены проданные в рабство афиняне. Но все это не остановило нарастания противоречий внутри свободных, в то же время способствуя развитию рабовладе-ния. И здесь складывается вторая тенденция — в отличие от патриар-хального рабства, которое обеспечивало внутренние потребности до-ма , освобождая руки хозяина для наиболее почетного, жизненно важного и требующего личной заинтересованности труда в сельском хозяйстве, развитое рабовладение расширило сферу приложения тру-да рабов. Увеличивается их число в ремесле, горном деле, строитель-стве, а затем и в сельском хозяйстве. Труд состоятельных свободных, освобожденных теперь от необходимости личного участия в производстве, обращается в сферу политики, управления, торговли, искусства, идеологии.
А это сопровождается неизбежным понижением престижа непосредственно полезного труда. Отсюда новые роль и оценка «мудрости» как необходимого условия эффективности новых родов деятельности: она становится нетрадиционным регулятором общественного производства и общественных отношений.
Отсюда и третья тенденция — меняется положение раба. Он начинает приносить прибыль, превращаясь в непосредственную ценность. Необходимо заботиться, чтобы эта ценность могла быть реализована оптимальным образом. С этим связано известное облегчение положения рабов (особенно в Аттике). Оно распространялось, однако, не на весь этот класс: рабы в рудниках и каменоломнях находились в несравненно худших условиях, чем домашние рабы, а тем более рабы общественные, которые (чаще всего скифы) использовались в качестве полицейских. В Афинах осуждается жестокое обращение с рабами, а убийство раба карается по закону. Появляются рабы, заведующие хозяйством, широкое распространение получает отпуск рабов на волю — недаром, конечно, а или за счет откупа, или с наложением на вольноотпущенника обязательств, иной раз довольно тяжелых . Но отсюда и повышение самооценки раба, от которого теперь во многом зависит благосостояние господина, большая свобода рабов в отношении хозяев, их «наглость», на которую постоянно жалуются свободные. Переход к развитому рабовладению многое изменил в жизни общества и прежде всего — обусловил большую степень свободы индивида, чем то допускало раннерабовладельческое обще-ство.
Наиболее явственны эти изменения в колониях. Колонизация осуществлялась, как правило, наиболее активными элементами греческих полисов, зачастую недовольных консервативными порядками метрополий. В городах-колониях — особенно малоазиатских, таких, как Эфес, Милет, Клазомены, Колофон, — быстро развиваются нетрадиционные занятия населения: ремесло, мореплавание и торговля, а значит, судостроение и металлургия. Но и в таких колониях, где, как в Великой Греции, развивалось главным образом сельское хозяйство, его продукция предназначалась в основном на вывоз, также требуя развития торговли. Ремесло и торговля требовали установления бо-лее тесных связей с соседними народами, расширяя географический и социальный кругозор древнего грека, расшатывая сложившиеся стереотипы культуры, поведения, социальных отношений, мышления. Уже сознательно, а не по традиции разрабатываются конституции создаваемых колоний. Этот слом старых стереотипов и формирование новых вызывают конфликты во всех сферах общественной жизни, от общественных отношений до идеологии. Все это означало крушение прежних, связанных с родовым строем и фактически уже изжитых иллюзий «естественности» традиционного общества. Развитие цивилизации осуществляется в противоречиях. Она «совершила такие дела, до каких древнее родовое общество не доросло даже в самой отдаленной степени. Но она совершила их, приведя в движение самые низменные побуждения и страсти людей и развив их в ущерб всем их остальным задаткам. Низкая алчность была движущей силой цивилизации с ее первого и до сегодняшнего дня; богатство, еще раз богатство и трижды богатство, богатство не общества, а вот этого отдельного жалкого индивида было ее единственной, определяющей целью» . Все это должно было найти достаточно скорое и неоднозначное отражение в общественном сознании. Размышлениями о меняющихся временах и нравах, о бедствиях и противоречиях земной жизни, связанных с богатством и бедностью, господством и рабством, войной и бурными политическими событиями внутри по-лисов, изобилует древняя литература.
Но экономические, политические, правовые, социальные изменения требуют их идеологического оформления — оправдания или критики, легитимации или развенчания. В борьбе этих противоположных тенденций, определяемых противоречиями социальных классов и слоев античного общества, развертывается и становление философии как рационального осмысления нового динамичного и внутренне противоречивого мира. Человечество никогда не расстается с прошлым однозначным образом — проклиная старые порядки и восхваляя новые, или наоборот. Не случайно типичными для философии образами стали «плачущий» Гераклит и «смеющийся» Демокрит. Амбивалентность философии выражает изначальное стремление ученого «выслушать и другую сторону», развить всесторонний анализ, который привел бы — по возможности — к однозначной позиции в делах земных, как и «небесных».
Социальные обстоятельства создают условия для возникновения идеологии в целом и философии в частности, ставя задачу легитима-ции возникающих общественных отношений. Одновременно идет опредмечивание и закрепление последних в социальных структурах и институтах общества и государства. И если в раннем рабовладельческом обществе преобладало представление о божественных происхождении и санкционированности этих структур и институтов, выразившееся в «генеалогии» знатных, «благородных» семейств, возводимых к богам или героям, то в развитом рабовладельческом обществе преобладает идеологическая легитимация института через выявление его «природного» (естественного) характера, его «природы» (physis — «породы» и генезиса). В дальнейшем она заменяется соотнесением социальных институтов со сферой «человеческого» — обычая, зако^ на, искусства.
Содержательный аспект возникновения философии оказывается в большей мере связанным с наличным мыслительным материалом. Это «предысторическое содержание, находимое и перенимаемое историческим периодом» , усваивается, сохраняется в рождающейся мысли, но и переосмысливается, перерабатывается в ней. И здесь перед нами встает вопрос об источниках философии и их взаимоотношениях с нею, об исходных противоречиях общественного сознания, разрешение которых и есть рождение философии.