§ 1. Парадокс тождества
Все, что мы разбирали до сих пор, можно считать только око-личностями, только нащупываниями пути, блуждающими вокруг и около. Речь в поэме идет о путях поиска, мнимых и верных, ведущих к искомому и никуда не ведущих.
Поиски, допытывание, выс-прашивание, разузнавание, различения, решения — это дело мысли. Допытывается мысль того, что есть, истинно есть, потому что только тут она имеет собственное основание (начало) в качестве мысли: ведь выявить и высказать, что поистине есть, и значит помыслить. Допытываясь того, что есть, мысль ищет то, благодаря чему (ориентируясь на что, держась чего) она сама — сам человек — выбирается из блуждания в недоразумениях и становится понимающей мыслью. Трудность в том, что бытие, держась которого мысль становится собою, что значит: — основывающимся в бытии основанием понимания сущего (а потому и началом всякой основательной осмысленности, проницательной доказательности — логичности), это бытийное основание мысли не может быть добыто ничем, кроме самой мысли, оно присутствует только для нее, в ее горизонте. А это значит: некоторым образом и бытие — истина — находит в мысли, в ее странствиях — блужданиях, ошибках, сомнениях, колебаниях — свое неколебимое основание. Мысль по сути и природе — «жилица двух миров», ее поиски входят в суть и природу искомого. Мысль — это путь, связующий мир человеческих блужданий и умопостижимую истину бытия, только обе — разделенные непроходимым порогом „или-или" — части поэмы Парменида вместе охватывают бытие в целом.Мы заметили, что мысль Парменида идет здесь путем, проложенным в эпосе, событие мира уже сложено и осмыслено словом эпоса, бытие присутствует эпически. На этом пути (историческое) бытие человека в мире превращается — всем бытием — в мысль (можно сказать, догадку, домысел, думу) о бытии.., которое одно только и может быть основанием понимающей мысли. Взаимность, взаимоопределенность мышления и бытия — такова ведущая тема поэмы Парменида и всей философии.
Философия открывается здесь как герменевтическая онто-логика. Иными словами, тождество, о котором говорит «принцип тождества мышления и бытия», имеет герменевтическое строение: это не отождествление задним числом неких заранее данных вещей, а открытие их — бытия и мышления — перво-источника: взаимоначинания, взаимо-перво-определения. Именно эта первовзаимность есть то самое (то айто), что не есть ни бытие, заданное мышлению, ни мышление, дарованное человеку (в виде некой „рациональной" способности), а их первоисточник, то начало, где и как происходит осмысление и мышления в его возможной истинности, и бытия в его мыслимости и вне-мыслимости. Начало, открываемое философией (и открывающее, начинающее саму философию), лежит до всякой данности, наличности как бытия (данного, положим, как „натуральное", или „социальное", или „языковое", или „мистическое"...), так и мышления (данного как „логика", „психология", „прагматика", „ясновидение"...). Философия вдумывается в „тождество", где бытие впервые осмысливается в качестве бытия, а мысль — в качестве мысли.Трудность поисков начинается с чуда первого открытия: в том, что принято и, кажется, понято, что считается (традицией, привычкой, здравым смыслом — словом, „доксой") тем, что есть, — основное, а именно смысл этого „есть" потерян, собственно сущее надо искать, но где и как искать, неизвестно. Открытие это столь невероятно и положение столь безвыходно, что требует чуть ли не божественного вмешательства. Нужно найти сам путь поисков, но не очень ясно, что, собственно, мы собираемся искать, а потому неизвестно, где искать и как искать. Труднее всего взять след, почуять присутствие неведомой добычи. Для этого надо сначала определить, где добычи быть не может, а затем научиться узнавать следы, приметы и знаки искомого (наметить бытие как „регулятивную идею", если воспользоваться — здесь не совсем законно — термином И. Канта).
Еще большая трудность в том, что искомое — ничто из того, что уже умеют находить, путь к нему пара-доксален, лежит вне протоптанных троп житейской „доксы", но вместе с тем и затоптан «многоопытной привычкой», всегда уже умеющей искать и находить все, что ей нужно.
Нужно поэтому, чтобы человека вынесло из опыта хорошо испытанного (истоптанного) мира, занесло на край света, где исчезают все различия, кроме одного, — отличия есть от не-есть. Только тут, на границе, словно отстраняясь, отступая от испытанного мира существования в неиспытанное ничто, не-бытие, можно различить собственные черты искомого бытия, напасть на его следы, отметить опознавательные знаки. Где же такое может произойти?Ведущая трудность поисков в том, что только искомое может подать знаки, наводящие на верный путь поисков. Искомое поэтому заранее определяется как то, что может обозначить путь к себе, может быть найденным, — как безобманно, необходимо находимое. Между путем поисков — мышлением — и искомым — бытием — с самого начала существует своего рода взаимность, взаимонаводящее отношение. Ищущая мысль не может ориентироваться на то, что принято считать и именовать существующим, потому что в принятом, пойманном — вспомним детскую загадку, озадачившую Гомера, — искомое как раз и потеряно. Но мысль не может и блуждать без ориентиров. Она ищет то, что может вывести ее из блужданий в себе, т. е. может быть окончательно найденным, может завершить рассуждения и размышления (крТуаі 5ё Хоусої — В7, 5) в умо-зрении „самого" бытия (XEVCCE S'opxoq AMOVXA vocoi ларвоvxa (Зе(Заісо<; — B4,1). В умозрении, потому что найти это — внемыслен- ное основание самой себя — мысль может только своими силами и в себе, нигде в знакомом мире сущего не найти бытия. Мысль ищет бы-тие как свое основание и так обосновывает (преднаходит) его.
Мы, странные существа, хотим быть по-настоящему, присутст-вовать в самом бытии, а не только в той местности и временности, где проживаем, хотя только это место временного жительства есть место возможного бытия: бессмысленно ведь располагать настоящее в другом месте, скажем в вечности, имеющей место рядом со временем, по ту его сторону. Мы заметил^: все настоящее — настоящее бывшее, настоящее будущее, настоящее вечное — может иметь место (и время) только в настоящем здесь-теперь-так.
Такова странность человеческого существа, его невместимость ни в ограниченное тут, ни в запредельное там. Эта странность и делает человека существом мыслящим: всегда — здесь и теперь — присущая существу („природе") человека предвосхищенность возможного настоящего бытия (настоящего бытия как возможности) — вот где коренится мышление. Бытие человека не ограничивается горизонтом окружающего мира, его мир существует в горизонте мышления как предвосхищенности настоящего бытия. Данности „натурального", „социального", „метафизического", „мистического" или еще какого-нибудь бытия, целиком, кажется, предопределяющие соответствующий им образ мысли, сами пред-восхищены мыслью, ею до-(по-)стигнуты, вы-яснены, до-мыслены, из-обрете- ны, чтобы не сказать выдуманы. Но выдумщица-мысль строго выстраивается в себе сосредоточенностью на предвосхищаемом, на том, что уже не мысль, а бытие, — в этом и парадокс. Бытие как мыслимое есть начало мышления, — не только обосновывает его, но и начинает, порождает, вызывает, — потому что само словно нуждается в мысли, чтобы „выйти на свет", быть. Направленность мышления к выходу из себя, к тому, что есть уже не (ищущая) мысль, носящаяся по хлябям двусмысленного мира, а найденное неколебимое бытие, — эта направленность выправляет и мысль как мысль: она находит себя как путь (метод), когда (уже!) находит искомое. Но искомый сема-фор — носитель ориентиров — бытие — находится только мыслью, только в мысли, «прочно присутствует» в уме, мощно держащем шар бытия всей силой божественной — онто-логической — Необходимости как собственное неколебимое основание.Эта необходимость, однако, уже другая, чем необходимость, царящая, скажем, в мире мифа. Она открыта (даже из-обретена) и обоснована мыслью, а это значит: свобода мысли, граничащей с ничто, родственной ничто, способной обитать в ничто, отныне раз и навсегда вписана, встроена во все сверхмысленные необходимости, приписываемые ею — свободой-мыслью — истине бытия.
Онто-логический парадокс состоит в том, что мышление только в самом себе, а вовсе не в „окружающем" мире, т.
е. в мире, по колеям которого она наторела двигаться, может найти то, что истинно есть и что может стать поэтому ее вяе-мыслительным основанием. Мысль, озадачившаяся поисками бытия, пара-доксальна уже тем, что, как мы видели, находит „эндоксальным" (привычным, принятым, т. е. всего лишь мысленным) то, что бывалыми — опытными и знающими — считается „реально" существующим миром. «Многоопытная привычка» не отличает умелую понятливость в своем (освоенном и присвоенном) мире от фигур самого мира, это форма повседневного — непарадоксального — тождества бытия и понимания. Мысль же, озадаченная поиском бытия, каким-то образом разрывает это тождество, вырывается из освоенного мира и должна сама найти — из-обрести — основание себе и начало миру.Вот что происходит у Парменида. Сходя с путей мифического тождества (двузначная логика ), он движется путем, проложенным эпосом (единое событие бытия), к тому, что может стать и становится началом иной необходимости, иной логики понимания вещей.
Таково средоточие философской озадаченности, скрывающееся под тем, что зовется обычно „принципом тождества" мышления и бытия. Этот „принцип" вовсе не принадлежность некоего направления или традиции в философии, и тождество это предельно далеко от тавтологии. „Тождество" мышления и бытия, повторю, это порождающее начало философии как герменевтической он- то-логики. Ее дело так просто и можно было бы назвать: мышление бытия. Дело это могло бы стать понятнее, если бы смысл „мышления" и „бытия" мы находили в том, как философия развертывает их взаимопрояснение, а не брали с ближайшего потолка.
Очерчивая это общее место философии, мы должны, однако, с самого начала иметь в виду, что собственно философский парадокс, к которому при удаче приводит это простое дело — мышление бытия, — выводит философскую онто-логику из герменевтического круга. Философия открывает онто-логическую герменевтику как парадокс: взаимопрояснение мышления и бытия оборачивается их взаиморасхождением: бытие уясняется в себе безотносительно к тому, как оно обосновывает (уясняет) мысль, соответственно и безотносительно к тому, как мысль выясняет его для себя.
В философии — в отличие от метафизики — мысль не исчезает в сходстве с бытием (в истинном знании), а, напротив, открывает линию сходства как разграничивающий предел, начало расхождения. Последним шагом в постижении (достижении) бытия оказывается отбрасывание к началу, где мысль есть лишь озадаченность, правда поумневшая, умудрившаяся, а бытие — снова загадка, заданная множеством онтологических разгадок.Все поначалу заключено в том, как понимается (и оказывается непонятной, невозможной) связка есть в суждении: «мысль (понятие, суждение, утверждение) есть (уже не мышление, а) бытие (понятое, усмотренное, утвержденное); бытие (всеобщее, простое) есть (уже не разное сущее, а) целиком: мыслимое, умо-зримое». Здесь заключен „опыт бытия" и присущая ему идея истины, определяющая правильность суждений и праведность поступков, здесь содержатся возможные ответы на вопросы: что вообще такое мышление и что такое человек как существо, по существу своего практического существования мыслящее, т. е. не только промышляющее средство к существованию, но — сверх того — озадаченное смыслом самого бытия; что такое „опыт бытия" как особый исторический (эпохальный, культурообразующий) опыт самого бытия; как возможно это „само" бытия — словом, как есть и как возможна истина. Как именно мысль обретает черты уже бытия, а не-мысли, как соответственно бытие выявляется в своей мыслимой полноте, всеобщности и не-со-мненной само-бытности — составляет логику истины: то, в чем мысль и бытие сходятся, находят друг друга и самих себя, находятся в споре друг с другом и с собой. Истина — это то место, где (и та форма, в какой) мысль обретает черты бытия, бытие же проступает чертами мысли.
Отступление. Мышление внутри тождества и по ту сторону.
Положение о „тождестве мышления и бытия" почему-то считается принадлежностью так называемого идеализма. Здесь не место разбираться в мире призраков, во множестве порождаемых каталогизаторами философий, но кое-что сказать все же надо. Мышление, говорят, — это рассуждения, домыслы, вымыслы, „рациональные конструкции", модели, типологии, проекты, до-казательства и опровержения, — то, чем занимаемся „мы", что происходит „внутри" нас (это „внутри", чтобы не вдумываться, часто называют словом „психика", будто бы что-то говорящим, а спросишь, что оно говорит, не получишь в ответ ничего, кроме очередного механизма, вполне „внешнего"), оно принадлежит „субъекту". Реальность же — это то, что „вне" нас (значит, по тому же определению, наше „внутри" — нереально?). Так понимают отношение между реальностью и мыслью, объектом и субъектом. Тогда вопрос в том, как субъект все же выбирается из своего затвора „внутри" себя и добирается до объектов „вне", причем добирается так успешно, будто входит в собственный дом. Упомянутый тезис (о тождестве бытия и мышления) квалифицируют как опрометчивую самонадеянность субъекта, полагающего, что в собственном (субъективном) мышлении ему непосредственно открыта тайна самого (объективного) бытия (вне нас). Хотя субъективная мысль отнюдь не в „природе", а именно внутри себя находит объективную сущность вещей, идеальную, теоретически — математически — описуемую и теоретически же — с помощью экспериментальной техники — наблюдаемую (ведь не стрелки приборов мы изучаем, а нечто, по их указаниям додумываемое и, надо сказать, весьма спекулятивно додумываемое), хотя истина идеалистического тождества — мышления, ставшего бытием, — есть не что иное, как наш научно-технический мир, т. е. обычнейшая повседневность, у всех перед глазами и под рукой (например, этот, вне меня находящийся, компьютер, на котором пишу), — все-таки „вне нас", настаивают, не то, что „внутри нас".
Так понимают положение человека в мире: мы „тут", он „там", „вне", хотя доступ в это „вне" нам все же как-то открыт, обе „субстанции" находятся в тайном общении, и результат этого общения — взаимопревращения — налицо. Между тем таинственная алхимия этого взаимопревращения и составляет содержание связки „есть" в нашем научно-техническом тезисе «бытие — в своей объективной сущности (а, разумеется, не в субъективных впечатлениях) — есть мышление (идеальная механика); мышление в своей объективности есть (техническое) бытие (знание есть сила)».
Так понимают мир в эпоху европейской истории, называемую Новым временем. Так понимаемому миру отвечает тот смысл связки „есть", который составляет истину технически воо-руженного познания и могущество научно изобретаемой техники. Но в естественном свете такого исходного понимания нашего с миром взаиморасположения и общения (картезиански-кантов- ского различения и дополнительного ему спинозовски-гегелев- ского отождествления бытия и мышления) не замечают тайного присутствия более изначального мышления, не усматривают предшествующего акта понимания, мир наш результатом мышления не считают. В отличие от субъективных домыслов и объективных познаний внутри так раскрытого мира понимание, раскрывающее сам мир, считают прості откровением опытной очевидности в естественном свете разума, пробившемся, наконец, сквозь тьму вековых предрассудков.
Между тем был день творения, когда произошел великий раздел мира на реальные „объекты", определяемые тем, что они вне, и — с другой стороны — мыслящего „субъекта", обитающего где-то вне мира, от мира объектов субстанциально отстраненного и вместе с тем тайно сообщенного с ним ниточкой (Ітождеством) метода. Мы, конечно, преувеличим, но не слишком, если скажем, что такой раздел мира был однажды угадан Рене Декартом во сне, «ниспосланном свыше», и затем утвержден им на кончике спекулятивного пера. Теперь же он стал просто естественным устройством мира, — а как же иначе? Вот это «а как же иначе?» и есть знак того тождества мышления и бытия, которое философия ставит под вопрос. Это тождество поглубже и покрепче того, что явствует в наукотехнике: не идеалистическая выдумка философов «тождества» (Гегеля, к примеру, или Шеллинга), а сама повседневность, не положение экзотической философской спекуляции, а ускользающая от внимания самопонятность положения вещей.
Философия начинается с озадаченности этой самопонятностью. В наших попытках вдуматься в греческое начало философии решающим (и труднейшим) будет следующий шаг. Отыскивая начало того понимания (понимательное начало), что образует многообразно сущее в единый мир как осмысленный опыт бытия, мысль в философии как-то выходит за пределы этого опыта, мира и смысла. Вдумываясь в априорное (всегда уже свершившееся) основание своего опыта мира, т. е. возводя свой опыт понимания в мире в опыт всеобщего бытия, мысль затрагивает то, что остается этим опытом и пониманием незатронутым. Настоящее, понимающее мышление — вещь культурная, „искусственная", а не натурально-психологическая или формально-логическая. Но — мышление есть, когда оно по меньшей мере устремлено к тому, что превосходит всякую обусловленность и искусственность, что есть „по бытию (ката cpucnv)", а не „по ус-тановлению (ката vopov)". Лишь в пред-положении (пред-пола- гании) мыслью этого внемысленного (и сверх-временного) есть есть и само мышление, такой парадокс. Мы смешиваем это есть с тем, что лежит перед глазами, с явным (что удачно именуется „эмпирией", т. е. испытанным, привычным). Но если бы „есть" совпадало с „эмпирией" в такой странной вещи, как мысль, нужды вообще не было бы. Все-общее „есть", пред-полагаемое (искомое) мыслью (т. е. тем, в чем только оно может быть пред-полагаемо и искомо), есть не здесь и сейчас, а везде и всегда, потому и касается его только мысль, способная отвлечься от „здесь и сейчас", чтобы вовлечь в него (найти в нем) „везде и всегда". Значит, мысль — это (1) то, во что, то, куда мы имеем возможность отступить (отвлечься) от непосредственно обступающего и захватывающего нас „есть", чтобы войти в горизонт бытия вообще (или как такового), озадачиться им, его возможностью — и — (2) то, что способно озадачиться собой, своим умением быть в мире, своим способом намечать горизонт бытия. В философской онтологике мысль ставит под вопрос бытие в целом и одновременно ставит себя в целом под вопрос бытия. Именно смысл и логическая форма отождествляющей связки есть в формуле истины — мысль есть бытие, бытие есть мысль — выясняются философией и ставятся ею под вопрос. Главное в том, что там, где, судя по всему, находится ключ к ответам на все возможные вопросы, именно здесь и таится источник собственно философских вопросов. Философские вопросы обитают на границах мира, они ставятся из ничто, которого здесь, в мире, нет J Мысль (умеющая, видно, как-то быть и там, где ничего, кроме ничто, нет) ставит под эти вопросы саму себя вместе с собственным опытом бытия, — потому-то она и различает черты (знаки) самого бытия и пределы, в которых его держит необходимость.
§ 2. То (же) самое
Стало быть, помимо границы между бытием и небытием, намечается еще одна (а может быть, и та же самая) граница со всей присущей границе апорийностью — общая граница бытия и мысли.
Парменид, пожалуй, более всего знаменит в истории философии тем, что первым вполне определенно сформулировал этот „принцип" и тем самым обозначил начало настоящей философии (ВЗ):'
то усхр айто voeTv eaxiv тє каі eivai Ибо то [же] самое мышление и бытие
Такой перевод простейший и ближайший к упомянутому принципу. Не станем пока разбирать все другие возможности перевода и толковать это изречение. По существу, вся поэма Парменида об этом: о взаимности, взаимонаходимости искомого (бытия) и ищущего (мысли). Роль основания распределяется между мыслью (и соответствующей речью) и бытием почти на равных: мысль ищет себе основание во внемысленном бытии, но то, что может претендовать быть таким основанием, быть бытием, а не кажимостью, выявляется (обосновывается в этом качестве) мыслью.
Положение, которое вполне можно считать основным постулатом Парменида, звучит так (В6, 1):
Xpf] то Хгугі\ тє voei T'EOV ejijievai- И сказывание и понимание [пони- єаті yap eivai, p.r|5ev 8'огж eaxiv мающее сказывание] должно быть,
что сущее есть; есть ведь бытие [инфин. быть], а ничто не есть
Эти строки напоминают фр. 23 [114] Гераклита: всякий, намеренный говорить с пониманием (^i)v vocoi ^eyovTaq), должен держаться всеобщего (тсої {;\)va>i mvTcov). В последнем подразумеваемом основании всякого вразумительного изречения присутствует ссылка на всеобщее. Точно так же и Парменид замечает, что всякая речь осмысленна, есть речь с пониманием — то ^eyeiv те voeiv те, — поскольку ею всегда уже имеется в виду (в уме) — по-нимается, — что есть, что значит быть. Лишь тогда есть, что по-нимать, о чем говорить. Нужно принять во внимание, что во всяком высказывании о чем бы то ни было уже принято во внимание, т. е. сказалось и помыслилось: есть. Тогда высказывание — понимающее. Мысль настроена на бытие, и — добавлю: тем, как бытие помыслено, принято во внимание, мысль устроена.
В этой формуле (В6,1) указано нечто вроде обоснования: понимающая речь, чтобы быть пониманием, должна держаться бытия, потому что в отличие от небытия бытие есть. Этим отличием бытие есть. Есть, чего держаться. Того, чего нет, держаться нельзя: нечего и не за что. Мысль может быть только там, где есть „что-то" вне мысли, чего мысли можно держаться, чтобы быть мыслью о... Но это значит: мысль прежде всего должна уметь различать бытие (которое есть) и небытие (которого нет), и всякий говорящий, говоря, всегда уже претендует на это умение. В основе всякого вразумительного высказывания лежит, стало быть, парменидовское основоположение: бытие есть, небытие несть. Так искомое бытие начинает обретать очертания.
Не просто утверждение бытия сущего и небытия несущего служит основанием (yap) понимающей речи (то ^eyeiv те voeiv те), поскольку-де ее собственное бытие обусловлено бытием подлежащего пониманию и высказыванию, — основанием служит черта, граница, отделяющая одно от другого. Суть в том, как проведена граница между бытием и ничто, иначе говоря, как мыслится (определяется) бытие, всегда уже пред-полагаемое мысли в качестве бы- тия-а-не-мысли и в этом качестве определяющее мысль. С другой стороны, признаки бытия — нерожденное-негибнущее, полное, сплошное, неподвижное... — парадоксально отделяют его истинность от того, что принимают за бытие мнения смертных и «многоопытная привычка». Бытие — не то „существующее", что мнится людям бытием-а-не-мыслью (рождающееся, переменчивое, многообразное...). Признаки бытия, определяющие, направляющие, устраивающие ищущую мысль, указывающие ей путь, найдены мыслью и открыты в ней. Целокупное бытие может (и должен) «увидеть» ум (фр. 4, ст. 1 — Xevgge 5'6|!(О<; arceovTa vocoi паpeovTa pepaicoq ), в уме же оно целиком и присутствует. Иначе говоря, бытие, которого держится, которым направляется и которым обосновывается правильно ищущая мысль, само со-держится мыслью. Бытие имеется в виду умом (держится в уме), обретается — определяется — оковами мысли... но, видимо, какой-то другой мыслью, чем та, что пока только ищет правильный путь, — мыслью божественной (Ананке, Мойра, Дике), или... парменидовской, или той, которую исследует и обдумывает Парменид. Как бы ^ам ни было, указательные знаки (атщатос) бытия суть онто-логические определения, тут логические характеристики (самотождественность, неизменность, определенность) и бытийные (полнота, цельность, неподвижность) суть знаки того же самого. Можно сказать, что „ноэматич- ность" есть такая же примета („сема") бытия, как и „нерожден- ность" или „сферичность". Бытие, которого может держаться мысль, чтобы быть понимающей мыслью, есть в себе умное бытие.
Более ясно и точно эта взаимоопределенность выражена в другой вариации основополагающего тезиса Парменида (В8, 34—38):
TOCOTOV 5'єаті voeiv тє каі ОТЗУЄКЄУ єаті уотціа
оЬ yap avei) тоО eovToq, ev an rcecpaTiajievov єатіу, e\)pf|aeiq то voeiv- o\)5ev yap (rj) eaTiv r\ єатаї aXXo яарє? той eovtoq, єяєі то ує Моїр'єяє5т|аєу oOXov акіутусоу т'єцєуаі
То же самое есть мышление [понимающее внимание] и то, о чем [из-за чего, ради чего, касательно чего] мысль [замысел ]; ведь ты не отыщешь мышления без сущего, в котором оно сказалось; оно [сущее] ведь не есть и не будет ничем другим помимо сущего, так как Мойра сковала его быть целым и неподвижным Тезис фрагмента ВЗ здесь как будто уточняется. Именно в бытии находится основание мышления: мысль может состояться (мышление состоятельно), только когда она имеет в виду мыслимое в полноте и неделимости его бытия, когда прочно установлено, целиком определено и имеется в виду ума то, о чем, к чему мысль. Мысль есть там, где есть ее „о чем". Выявить „о чем" и понять его — то же самое. Кажется, так? Что бы ни мыслилось, ни говорилось, мыслимое всегда отнесено к тому и в конечном счете до-каза- Ьо тем, что мыслится в качестве самого сущего (айто то ov, то ovTCoq ov). Это сущее должно поэтому как-то иметься в виду — по- мыслиться и сказаться (показаться) — раньше: до всякого особого внимания к сущему, оно всегда уже как-то понято и сказано, — но как отыскать то, что, хотя как-то и сказывается, но именно в этом как-то и теряется, скрывается? Это-то — что есть и всегда уже сказалось — следует выяснить, выявить, иметь в виду ума. Мыслящее, целенаправленное внимание должно пробраться сквозь блуждания во всевозможных „как-то" к единственному „что", целиком и полностью определенному, мыслимому как простой, неделимый и отстраненный „предмет" мысли. Иначе говоря, мыслимому в его... вне-мысленном „есть".
Предмет «-»• мысли: мыслимое, собранное умом и держащееся в уме (в виду ума) — бытие (не-мысль), — вот в чем онто-логиче- ский парадокс, именуемый „принципом" тождества бытия и мышления. Понятность („предмет" усмотрен умом) и бытийность (умом усмотрен „предмет") совпадают и отталкиваются, как в точке касания.
Имея в виду (в уме) искомое „что" (ті eaxiv) (платоновский „эйдос" или аристотелевскую „сущность"), можно наметить пути возможных разысканий относительно этого „что": что свойственно, что годится, что сопутствует, что обязана своим существованием этому первичному „что собственно есть". Так за-мысел дела определяет про-мысел нужного для него. Пути разысканий можно наметить, потому что (или хотя) главное уже найдено, дело, собственно, сделано. Но как же делается это дело, как, чем выясняется, устанавливается, пред-определяется смысл „что" и „есть", идея „идеи", онтологический ориентир, регулятив истины?
Повторим еще раз этот наводящий ход. Поиски (мышление, „ноэсис") направляются искомым, неизменно имеющимся в виду (в уме — „ноэма")... Понимать, разбираться в сущем — а значит, и уметь быть в мире — можно, когда в „замысле" (за мыслью, до мысли) уже присутствует смысл бытия ... Понимающая мысль возможна, когда есть за-мысел бытия, к которому мысль может отне-стись... Это значит: во всяком разыскании и постижении всегда уже присутствует более раннее понимание бытия искомого, первичное (априорное) мышление бытия: мысль, имеющая характер и смысл не домысла о бытии, а самого бытия, того самого, в чем мысль и бытие изначально найдены друг в друге, — бытие сказалось, понимание сбылось. Все заключено в том, как бытие сущего уже объявилось, сказалось, понялось, а сказалось (и понялось) оно прежде всего (а потому и незаметнее всего) как одно, целое и неизменное...
«Одно, целое, неизменное...», — так говорит Парменид, и мы, недолго думая, спешим принять указанные им знаки бытия к собственному руководству как впервые (похвалим Парменида), но раз и навсегда установленные; Парменид, говорим мы, — основоположник логики, онтологии, европейской метафизики... Указатели бытия (=истинности), таким образом, утверждаются в качестве неких формальных нормативов, но упускается их тайная (и опасная) связь с мышлением. Что значит быть истинной мыслью, предопределено тем, что значит истинно быть, быть не мыслью, а бытием, но что значит истинно быть (а не мнимо существовать), находится мыслью, какой-то странной мыслью-до-мысли. В этой странной мысли до мысли, обитающей в бытии-до-бытия, источник — начало — того, что может значить (какой онтологический смысл может иметь) быть истинно бытием и что соответственно может значить (какой онтологический смысл может иметь) быть истинной мыслью. Оба смысла находятся в том самом, что еще не есть ни бытие, ни мышление или что как-то есть и бытие, и мышление. Но это, в свою очередь, значит, что здесь, в решающем „том самом", все может разрешиться, обернуться, начаться, различиться иначе.
Что если тайная мысль, текущая под спудом бытия, сказавшегося определенным образом, и за спиной мысли, отвечающей этому образу, — что если эта подспудная, тайная мысль может осмыслить истину бытия в иных знаках, стать началом архитектонически иного раскрытия мира и соответствующей ему мысли?