3. Отвлеченность философии

Философ обитает в мире и думает умом мира, в котором обитает. Мир каждый раз есть свой ему мир — мир его языка, эпохи, культуры — данного места и времени. Философия же по замыслу обращена к первому и общему, она, по словам Платона, есть «бєсоріа яаутд<; ЦЄУ xpovoi), лааг|<; 5є огхгіш; — созерцание как всего времени, так и всего сущего» (RP.

Мы видели, как стремление экзистенциально ответственной и логически строгой мысли к предельному основанию доходит в философии до испытания самой предельности предельных оснований и первичности первых начал. Вовлекаясь в это вопрошание о началах (в себя), философия отвлекается ото всего, что уже „начальствует" в мире, где обитает (проживает, говорит и думает) философ. Философия может смирять себя в служении „высшим" началам своего мира и довольствоваться местом герменевтической службы при откровении или методологической службы при точных науках, может забывать себя в собственных метафизических конст-рукциях, может вовсе размениваться на мудрые проповеди или остроумные афоризмы, — но когда мысль, увлекаясь собою, отвле-кается от служебных целей, она может обратиться в свободную, са-моцельную философию. По слову Аристотеля, все прочие знания- умения более необходимы человеку в его нуждах, но лучше „от-влеченной" философии нет ни одного (Arist. Metaph. I 2, 983а 10). Разумеется, стоит спросить, что значит тут „лучше" и не отвечает ли философия именно в своем „лучшем" — неприкладном — назначении некой сущностной нужде человека. Аристотель подсказывает ответ, сопоставляя здесь свободную самоцельность философии с самоцельным бытием свободного человека (ibid. 982Ь25—30). Платону тоже было ясно, что философия — дитя досуга и свободы (Theaet.

Стремление к «цельному и живому» знанию, благочестивое на-мерение прояснить общезначимое благо и добросовестное стремление окончательно обосноваться, укорениться в нем при достаточном усердии может привести к неожиданным и даже опасным результатам. Докапывание «до оснований, до корней, до сердцевины» грозит подкопом под эти самые основания, подрывом основ. Устои колеблются, земля, кажется, уходит из-под ног, все повисает в воздухе, и «афиняне» начинают шуметь.1

Но далеко не только почвенный традиционализм пугается „софизмов" философской отвлеченности. Стоит ли напоминать, что философские „спекуляции" с первых шагов попадают под подозрение позитивной мысли, довольно перечесть «Облака» Аристофана. Позитивной — значит полностью вписанной в заведенный „праксис" и обслуживающей его, не важно? понимается ли этот „праксис" сакрально (в схематике мифа или ритуала), морально (как система универсальных норм), рационально (как технология) или попросту „естественно" (как трезвый практицизм обыденного здравого смысла). Но если мысль в своем служении общему делу и общему благу заходит слишком далеко, так далеко, что смысл общности и благости извлекается умо-зрением на свет из потемок сверхъестественных откровений или естественных очевидностей и здравостей, — человеческий мир и его боги идут на службу собственному делу мысли, т. е. философии.

Тогда служебное и господствующее внезапно меняются местами: само мироздание со всеми его небесами и безднами, «самооткровение сущего», которое философская служба призвана, казалось, только растолковать и оправдать, в руках (в уме) философии оборачивается служебным инструментом для исследования — не просто собственных метафизических оснований и онтологических начал, а смысла основательности и начальное™ как таковых.

В своем служении миру философская мысль устремлена не к чему-то в мире, пусть и важнейшему или главнейшему, а к самому миру, мир стремится она до-мыслить, в мир вдуматься. Некоторым образом (лучше „логосом") — всегда определенным внутри своего исторического (эпохального) мира (мира своей культуры) — философия мысленно производит все во все-общее единство мира, возводит свой мир в мир как таковойВозводя свой (этот, так-то случившийся) мир в настоящий — сущий, истинный, всеобщий, единственный, — она вбирает — сосредоточивает — архитектонику своего мира (космо-логику) в единство ума, на последнем основании коего, в свете коего все должно окончательно вы-явиться и до-казаться как имеющее определенное место и значение в системе целого. Но здесь-то, в средоточии ума (мыслимого как средоточие мира), и открывается оборотная сторона — лучше: ино-стран- ность — начала: начало-до-начала, начало-начинание, начало, содержащее возможность начала иного, чем то, что начальствует в этом, всегда уже начатом — архитектонически определенном — мире (в его „физике"—„этике"—„логике"). Философская аналитика метафизических оснований находит здесь онто-логические апории и парадоксы — внутреннее основание возможности (и необходимости) принципиально различных метафизик, разноначаль- ных метафизических „произведений" целого.

„Сфера" (или стихия) начал-начинаний, куда вовлекается философия, онтологически изначальнее и мощнее любого архитектонически определенного мира (космос античности, тварный мир средневековья, бесконечная субъект-субстанция нового времени...).

Важно, впрочем, при этом не забывать, что лишь последовательное —логическое — собирание исторически фактичного мира в настоящий мир (универсум), лишь выявление мыслью умной архитектоники мира в невнятице „жизненного" мира, т. е. преданное философское служение своему, историей, языком, культурой данному миру, способно проложить путь во внемирный и заумный (что вовсе не значит безумный) мир начал.

Когда построение метафизически, т. е. онтологически, обоснованного мира понимается не как завершение философского исследования, а как его органон, как опыт по исследованию возможных начал и оснований, философия, можно сказать, приходит в себя из метафизического самозабвения. В отличие от метафизики философия ищет первоначала не для того, чтобы на этом прочном фундаменте строить (понимать) истинный (лучший, добротный...) мир, она, напротив, развертывает и рассматривает такой, началом устроенный (архитектонически выверенный) — истинный — мир как путь к началу, как опыт о начале, позволяющий всей разумностью, добротностью, благостью, истинностью и универсальностью этого мира вдуматься в мир начала, в стихию и источник возможных ми- роначинаний, а тем самым сделать мыслимым, допустить к бытию архитектонически иной мир.

Философия, стало быть, это мысль не стоящая на первоначалах, а исследующая их, входящая в их внутренний мир, в „мир" возможных мировых a priori.

Нет поэтому ничего удивительного (и нового) в том, что философия в своем стремлении к радикальному мироустроительному основанию оказывается радикальной критикой начальствующих в мире начал, — со времен древнегреческих космогоний это вполне традиционное дело философии.