§ 1. От космоса к человеку и обществу

Вторая половина V в. до н. э. была временем высшего внутреннего расцвета Древней Греции. Блестящей победой закончились греко-персидские войны, и эллинские полисы, объединенные в Афинский морской союз, с одной стороны, в Пелопоннесский союз под эги- 128 дой Спарты — с другой, господствовали в Средиземноморье.

Сотни полисов Эллады имели различное государственное устройство, занимали различное положение в иерархии военных и экономических союзов, соперничали друг с другом в различных областях деятельности. История Греции этого времени изобилует войнами между отдельными полисами и их коалициями, государственными переворотами, заговорами и восстаниями. Формы правления, сменявшиеся в полисах, четко распадаются на демократические, с одной стороны, и олигархические — с другой. Причем это уже не традиционные аристократия и демократия VI в. — господство земельной аристократии окончательно ушло в прошлое, и «род» уважается лишь по традиции: больше почтения оказывается богатству. Да и демократия все больше связывается с преобладанием имущих. Однако важнее то, что все это — рабовладельческие государства и политическими правами в них располагали только граждане. В демократических полисах все свободные граждане имели право управлять полисом, другое дело, что далеко не все принимали участие в управлении, заседая в суде и народном собрании.

Стоя во главе централизованной морской державы, Афины поддерживали демократические слои в союзных городах, лишь вынужденно соглашаясь с существованием олигархии в некоторых крупных полисах, сохранявших относительную политическую и военную самостоятельность (Лссбос, Хиос, Самос до восстания 441 г. до н. э.). Спарта, державшаяся олигархической ориентации, не стремилась к политической унификации и централизации, что позволило ей в ходе Пелопоннесской войны выступать под знаменем освобождения эллинов от афинской деспотии. Поэтому борьба между аристократиче- ски-олигархическими группировками и демократией делила Элладу на враждующие лагеря, не совпадавшие с основными политическими

9 - 6334 129 союзами. К тому же на эти расчленения накладываются противоречия этнические (между дорическими, ахейскими и ионийскими городами), экономические противоречия между соперниками по торговле и колонизации, но вместе с тем и основное социальное противоречие рабовладельческого общества. Точнее, ведущее общественное противоречие между рабовладельцами и рабами составляет тот основной социальный фон, который, будучи незаметен, как незаметен воздух дышащему свободно, тут же сказывается при малейшем нарушении. Достаточно вспомнить переходы рабов на сторону противника в ходе войн и тяжкие последствия этого для граждан.

Результатом развития всех этих противоречий было необычайное усложнение внутренней ситуации в греческих городах и усложнение их общественной жизни. Последняя становится существенным моментом, иногда даже содержанием повседневной жизни гражданина. Она выносится на городскую площадь, в народное собрание, в суд.

Отсюда такие явления повседневной жизни и науки, как риторика и софистика. Определяя риторику, Аристотель не случайно связывал ее с логикой и искусством убеждать, «так как всем в известной мере приходится как разбирать, так и поддерживать какое-нибудь мнение, как оправдываться, так и обвинять. В этих случаях одни поступают случайно, другие действуют согласно со своими способностями, раз-витыми привычкою» (Аристотель. Риторика. 1354а). Первые начала обучения риторике и логике рассуждения закладываются софис-тикой. Этот термин вошел в обиход в значении утонченного, но соз-нательно вводящего в заблуждение рассуждения. Однако научное ис-следование этого течения как феномена историко-философского процесса показывает, что софистика — явление далеко не однознач-ное. Само слово «софист», от которого произведен термин «софисти-ка», означало просто «мудрец» (то же, что «софос») и до середины 130 века не имело никакого одиозного оттенка. В изменении значения слова немалую роль сыграла пропаганда врагов и соперников софистов — Сократа, Ксенофонта, Платона, Аристофана. Основанием этой пропаганды в большинстве случаев выступает свойственная рабовладельческому обществу неприязнь к людям, зарабатывающим на жизнь трудом, зафиксированная во множестве античных источников.

Уже здесь зафиксирована социальная сущность софистики как профессии, состоящей в платном преподавании «мудрости», т. е. умения хорошо мыслить и хорошо говорить. Естественно, что оценка такого рода умений не могла быть однозначной. Аристофан, с консервативных позиций зло высмеявший «софистов» в своей комедии «Облака», по сути дела, имел в виду не просто платных учителей, но всю систему новой учености и основанного на ней воспитания, Последнее рассматривалось им как направленное против «старины», «обычаев дедов и нравов отцов». Не случайно Кривда хвалится тем,

Что прежде всех придумал я оспаривать законы,

И правду криво толковать, и побеждать неправдой...

Кривой дорогой приводить к победе дело слабых

(Аристофан. Облака. 1039—1042).

Характерно, что консерватору Аристофану вторит демократ Кле- он, утверждавший, по Фукидиду, что образование «внушает самомнение и вызывает склонность к опасным новшествам, потрясающим основы демократии» (Фукидид. История. III. 37). В то же время трудно провести четкую грань между софистами, с одной стороны, Сократом и сократиками — с другой. Рассуждения Сократа не менее утонченны, чем рассуждения софистов, а по своим результатам они мало различаются, — удивительно ли, что Сократ был осужден за то же самое «развращение» молодых людей, которое сам он инкриминировал софистам? Софизмы сократиков, в частности «мегарские проблемы» Евбулида или апории Диодора Крона и Стил- пона, гораздо более знамениты, чем все аргументы софистов. Сокра- товецАристипп брал деньги за свои уроки, а как говорит Диоген Лаэр- 9* 131 ций, ссылаясь на перипатетика Фенея, посылал их Сократу (см.: II.

В настоящее время достаточно утвердилась оценка софистов и Сократа как представителей древнегреческого Просвещения — движения, в различные периоды истории выступающего с требованием освобождения от традиции, превратившейся в предрассудок и суеверие. Его программа — свобода в религии и морали, политике и науке, искусстве и культуре, провозглашаемая от имени разума. Именно вто - рая половина V в. до н. э. создает условия для выдвижения идеи Про-свещения: «Наш разум в каждом из нас есть бог» (Еврипид. Фр. 1018). Естественно, идеал этот не мог стать всеобщим. Вызванное к жизни требованием.эпохи, Просвещение не выходит за рамки воз-можного для своего века. Оно могло стать достоянием лишь достаточно узкого круга лиц, способных платить за обучение. Сам же просветитель или ставил себя в подчинение тому, кто платит, или обрекался на нищенское существование, зато был «свободен». Отсюда рождается причудливое сплетение противоречий социального и индивидуального существования просветителей. Просвещение порождено демократией, но пользоваться услугами платного учителя мудрости могут только имущие, плутократия и аристократия — злейшие враги демократии. А значит, Просвещение так или иначе подрывает демократию с ее принципом равенства. В свою очередь, ни аристокра - тия, ни скоробогатеи не могут простить софистам ни их гонораров (иной раз достаточно больших), ни «низкого» происхождения (большинство из них были пришельцами из других городов), ни умственного превосходства.

В свою очередь, афинянин Сократ, хотя его беседы и бесплатны, а сам он вследствие этого претендует на независимость во мнениях, по-стоянно окружен знатными и богатыми юношами. Преследуют же его не только лидер демократов Анит, но и вожди аристократической тирании «тридцати» — Критий и Харикл. В ходе этих преследований не делается никаких различий между Сократом, софистами и «физиками».

Все это связано с тем фактом, что в ходе политической борьбы в Афинах ни одна из партий не могла рассчитывать на успех, если она не апеллировала к традиции и не претендовала на восстановление и упрочение «отеческого строя», «отеческих законов», которые «издал Клисфен, когда устанавливал демократию» (Аристотель. Афинская полития. XI. 29.3). Тем самым с порога отвергались не только политические «новшества», пропагандируемые софистами, но и всякая по- 132 пытка рационально исследовать традиционное устройство общества. Отсюда вытекает двойственность и неопределенность просвещенческого мировоззрения, вынужденного приспосабливаться к существующему общественному строю, неустойчивость и бесформенность его идейных установок, похожих на те облака, которые Аристофан сделал символом софистики. Отсюда и скептицизм, узкий рациона-лизм и индивидуализм, характерные для всякого Просвещения. Они тем естественнее, что оказываются связанными с кризисом философ-ского мышления, запутавшегося в космологических спекуляциях. Блестящие «физические» гипотезы выглядят достаточно убедительно каждая сама по себе, но опровергают друг друга и тем самым свиде-тельствуют скорее о своей несостоятельности и неспособности чело-веческого разума проникнуть в тайны бытия. Но как можно тогда подчиняться этому разуму?

Более того, все расширяющееся знакомство с различными формами общественного устройства, свойственными «варварам», побуждает видеть в этом многообразии нечто необходимое и искать его основания. Все эти причины ведут к ряду последствий, преобразовавших сам дух философии рассматриваемого времени. Во-первых, наблюдается тенденция к отказу от умозрений «о природе» и обращению к человеку на основе древнего принципа «Познай самого себя». Знание «дел человеческих» необходимо для того, говорит Сократ у Ксено- фонта, чтобы «осуществить то, чему научился» (Воспоминания о Сократе. I. 1. 15), а не только понимать, как нечто происходит. Во-вторых, рождается своеобразный антропоцентризм греческого Просвещения, достигший вершины в протагоровом «человек — мера всех вещей ...». Даже когда софисты или сократики говорят о природе, их рассуждения неизбежно соотносятся с человеком, а затем и с общест-вом. В-третьих, эта «антропологическая» постановка философских проблем необходимо связывается с исследованием языка. Ведь слово, по Горгию, «есть великий властелин, который, обладая весьма малым и совершенно незаметным телом, совершает чудеснейшие дела» (МС 4В 11. 8). И наконец, перед нами впервые разворачивается картина человеческого общества в его генезисе, структуре, функциях и разли-чиях. С этого мы и начнем.

Но прежде несколько слов о софистике как философском движении. Главным предметом преподавания софистов была риторика. Она базировалась на богатой греческой литературе, но имела главным образом практическое применение, ориентируясь на судебное делопроизводство. Отцом риторики считается Эмпедокл; в Сицилии же риторы Коракс и Тисий составляют первые систематические руководства по красноречию. Вслед за красноречием судебным разрабатываются принципы политического и художественного красноречия: умение говорить и отвечать на вопросы кратко или пространно, говорить без подготовки, спорить против очевидности, сбивать и путать противника в споре и т. д. Собственно же философские знания выступают не как самоцель, а как предмет эрудиции и средство обоснования. Теоретически же софистов более интересуют способы доказательства и убеждения, логика спора и обоснования, чем содержание учений. Этим и определяется специфика их философствования.