1. Понятие повествования и роль романа в современной мысли
Мир в большей своей части предстает нам только сквозь то, что о нем говорят — беседы, уроки, газеты, книги и т. д. Очень скоро то, что мы видим собственными глазами, слышим собственными ушами, наполняется смыслом только внутри этого общего хора.
Элементарная единица этого повествования, в которое мы постоянно погружены, может быть названа «информацией», или, как принято говорить, «новостью».
«Знаете новость? — кричат нам.— До сих пор считали то-то и то-то, отныне следует считать, что это не так». Тот, кто увидел нечто неожиданное, становится носителем «новости», которую он передает окружающим. При этом общественное повествование, знание мира должно измениться.Иногда «новость» находит свое место внутри того, что говорилось прежде без малейших затруднений; она требует только внесения ничтожной поправки, не затрагивая остального. Но когда количество и значительность этих «новостей» возрастает, мы уже не находим им должного места, не знаем, что с ними делать.
Отныне мы уже не можем учесть всего, что необходимо было бы знать. Тщетно глаза наши вглядываются, уши вслушиваются — все напрасно. И пока мы не находим способа упорядочить всю эту информацию, устойчиво ее организовать, мы, подобно новым Танталам,— нищие среди всего нашего богатства, ускользающего, едва мы вознамеримся его схватить.
Повествование дает нам мир, но роковым образом дает нам мир ложный. Когда мы хотим объяснить Пьеру, кто такой Поль, мы рассказываем его историю — отбираем среди своих воспоминаний, среди знаний известное количество сведений и располагаем их так, чтобы они сложились в «лицо», сознавая, что по большей части это пам не удается, поскольку портрет, созданный нами, неизбежно в той или иной степени неточен и некоторые стороны этой, хорошо нам знакомой личности «не клеятся» с образом, нарисованным нами. Да и не только, когда речь идет о ком- нибудь другом; ничуть не менее значителен разрыв, когда мы размышляем о себе самих.
Мы узнаем вдруг поразительную «новость», касающуюся Поля: «Но как это может быть?» И тут вдруг вспоминаем — нет, он вовсе не скрывал от нас этого намерения или этой части своей жизни и даже подробно рассказывал, однако мы выбросили это из головы, исключили из нашего «резюме», не зная, как согласовать это с остальным.И сколько таких фантомов стоит между нами и миром, между нами и другими, между нами и нами самими!
Все эти фантомы, однако, могут быть названы, прослежены. Мы отдаем себе отчет в том, что среди рассказанного нам есть вещи ложные, и не просто ошибки, но вымыслы, и даже само слово «история» обозначает одновременно правду и обман: наше осознание мира в его движении — «Всеобщую историю», явь — и сказки, рассказанные нами, чтобы усыпить ребенка и того ребенка в нас самих, который никак не желает уснуть; мы хорошо понимаем, что существование отца Горпо нечто иное, чем существование Наполеона Бонапарта.
Мы выпуждены непрестанно различать в повествовании реальное и воображаемое, хотя граница между ними весьма взаи- мопроницаема, весьма подвижна; граница эта постоянно отсту-пает, ведь даже то, что еще вчера мы принимали за очевидную реальность — не вызывавшая сомнений «наука» наших дедушек и бабушек — сегодня считается фантазией.
Нечего и думать, что настанет день, когда эта граница будет установлена окончательно. Выгоните воображаемое за дверь, оно вернется через окно. Единственная возможность говорить правду, доискиваться правды — это неустанно, кетодпчно сталкивать рассказываемое по привычке с тем, что мы видим, слышим, с информацией, которую мы получаем, словом — «обрабатывать» повествование.
Роман — вымысел, подражающий правде,— служит по самой своей сути местом такого рода обработки. Однако едва эта обработка становится достаточно ощутимой, иными словами, едва роману удается навязать себя в качестве нового языка, навязать нам новый язык, новую грамматику, новый способ соединять между собой элементы информации, избранные в качестве примеров, показывая нам наконец, как выделить те из них, которые непосредственно нас касаются, — и роман выдает свое отличие от обыденной речи и предстает как поэзия.
Существует, разумеется, примитивный роман и примитивпое поглощение романа как развлечения или бегства, которое позволяет провести часок-другой, «убить время», и все великие произ-ведения, какими бы премудрыми, смелыми и суровыми они ни были, так или иначе причастны к этой безграничной грезе, к этой расплывчатой мифологии, к этим бессчетным контактам, но такого рода произведениям принадлежит также совершенно иная и важнейшая роль: они преображают наше видение мира, наше повествование о мире и, следовательно, преображают мир. И разве такого рода «ответственность» не оправдывает всех усилий?