ПРИРУЧЕННАЯ ДИКОСТЬ ВАРВАРСКАЯ ПЕРИФЕРИЯ И ПРОЕКТ МОДЕРНИЗАЦИИ ШОТЛАНДИИ В ХѴШ-ХІХ ВВ.

Статья посвящена взаимодействию шотландской варварской периферии и государства в период активной государственной деятельности по умиротворению горных регионов. В ней рассматриваются основные этапы и направления британской политики по отношению к Хайленду, а также результаты этой деятельности.

Юіючевые слова: Хайленд, модернизация, Просвещение, Северная Британия, якобитизм, «стюартовский миф», традиция, мифо-символический комплекс.

XVIII столетие в истории Шотландии было, вероятно, как никакое другое наполнено драматическими изменениями. Преодолев эпоху, известную в европейской истории как «век Просвещения» и превратившись в Северную Британию, Каледония стала полагаться одним из наиболее динамично развивающихся регионов Европы. И мало кто помнил тогда, что лишь несколько десятилетий назад, в первой половине и середине XVIII в., Шотландия признавалась той частью Британии, от которой из-за варварства, царившего в ее горах, происходила наибольшая угроза королевству. И только уния 1707 г. и последовавшая за ней модернизация привели к необратимой интеграции Шотландии и Британии.

Модернизацию исследователи рассматривают как процесс создания институтов и отношений, ценностей и норм при переходе от традиционного к индустриальному обществу. При этом важным компонентом теории модернизации является трансформация идентичности1. Констатация факта связи модернизации и идентичности является безусловной частью подавляющего числа модернизацион- ных теорий. Модернизация, будучи комплексным и чрезвычайно емким понятием, совмещает в себе не только различные сферы жизни переходного общества — от политической и экономической до духовной и национальной, - но и сочетает традиционные и инновационные элементы. Полагая модернизацию эволюционным развитием, исследователь получает возможность рассматривать ее как процесс, со многими точками возврата в той или иной области общественного [679]

і

бытия, неравномерностью развития по регионам, преобладанием традиционных или рыночных механизмов и практик.

Не останавливаясь подробно на понимании модернизации, стоит лишь отметить, что, пожалуй, ее наиболее значимым достижением является признание того факта, что традиция в модернизацион- ном проекте играет чрезвычайно значимую роль. Иными словами, модернизация - это не коренная ломка устоявшихся институтов. Скорее, она представляла собой переход к такому индустриальному обществу, в котором традиционные институты, или, если угодно, черты традиционной цивилизации не просто сохраняются в качестве пережитка, как это чаше полагают в рамках формационной концепции, а превращаются в значимый фактор самой модернизации. И Северная Шотландия с ее традиционным укладом в шотландском мо- дернизационном проекте сыграла именно такую рать.

Говоря о такой трансформации Северной Британии, важно отметить, что модернизация и уния в шотландском контексте неразделимы. Именно союз 1707 г. стал важным фактором движения по пути к индустриальному обществу. Хотя встреченная неоднозначно, англо-шотландская парламентская уния 1707 г., в целом, может считаться необратимой после 1745 г., когда было подавлено последнее крупное выступление под знаменами свергнутой династии Стюартов. Парадоксально, но якобитское движение не только открыло дорогу инкорпорированию горской варварской периферии в Британское государстве, но и сделало горцев одним из символов Британской империи. Эти два процесса и составили основу, на которой осуществлялся шотландский модернизационный проект.

Якобитское движение первой половины ХѴПІ в., вспыхнувшее как ответ на унию 1707 г., а также в качестве реакции на восшествие Ганноверов на британский престол, имело множество аспектов. Но как бы то ни было, можно, вероятно, согласиться с Линдой Коли, которая утверждает, что английские якобиты сделали для правительства Роберта Уолпола больше, чем они сделали для Джеймса III, поскольку сами спровоцировали кардинальное решение горской проблемы. Проблема уничтожения «горского варварства» стала жизненно важной для выживания Британии.

Шестинедельную кампанию после Каллодена, последнего крупного сражения якобитского движения, возглавил Доналд Камерон Локхид, но уже летом 1746 г. британские силы разбили его [680]

войска. Одним из самых важных последствий поражения шотландцев под Каллоденом стало то, что отныне унии 1707 г. больше ничего не угрожало.

Часть якобитов, поддержавших движение в первой половине XVIII в., после его поражения стали республиканцами, положив начало политическому преодолению варварства. Еще и в 1747 г. при французском дворе упоминались «серьезные планы по установлению республики в Шотландии»[681]. Эта идея развивалась Маркусом Д'Эгвилем, который в 1745 г. был посланником французского монарха при дворе Чарльза и настоятельно советовал принцу накануне Каллодена не вступать в бой в столь неблагоприятных для него условиях (имелось в виду состояние его армии и условия местности). Д'Эгвиль всячески пытался убедить, впрочем, безуспешно, Чарльза, что политические цели его движения во Франции рассматриваются как столь же важные, что и династические[682].

Якобиты, подобные графу Маришалю, действительно после окончания якобитского движения стали республиканцами. И это свидетельствует, по мнению М. Питтока, что участники движения были гораздо более националистами, нежели сторонниками попранных династических прав Стюартов. Есть некая правда в словах одного из сторонников националистического движения в Шотландии в XX в. Д. Макнила считавшего, что «якобитизм был реатьной силой только в 1707 г., в Шотландии он преследовал исключительно практические цели и не для Чарльза»[683].

Действительно, угроза ганноверскому правлению была очень серьезна, причем с двух сторон - и от якобитов из Дерби, и от французов. Но внимания заслуживает то, с какой легкостью правительство взялось реализовывать планы по «умиротворению» Хайленда. При этом касались они не только экономической, социокультурной и военной сфер, но и формированию в горах идеи «британское™». Все это имело неожиданные результаты.

Решение якобитской проблемы требовало не только показательного наказания, что было немаловажно, но и целого ряда всесторонних мер, которые в долгосрочной перспективе принесли бы в горское гэллоговорящее сообщество принципы законности и рыночного общества, те принципы, которые столь успешно развива-

лись в других частях Великобритании. Все это предполагало необходимость устранения элементов традиционного общества с его наследственной юрисдикцией и клановым сознанием, господством частноправовых отношений и сочетанием кланового и феодального землепользования - всего того, что ассоциировалось с варварством. Это также диктовало потребность запрета тех культурных форм, которые преобладали в клановой среде и были увековечены в образе жизни, обычаях и повседневных практиках, где грабеж, стычки и шантаж стали общепринятыми нормами. И все это требовато как репрессивных, так и воспитательных мер, и предполагало вмешательство пресвитерианских миссионеров и внедрение в действие программ экономического развития.

Сама логика хайлендерского умиротворения полностью соотносится с тем, что обычно предпринимала победившая сторона на земле побежденных - жестокое подавление постепенно уступало место процессам реструктурирования и восстановления. По мнению Аллана Макиннеса степень угрозы якобитизма можно проследить по тому, как эта угроза пода ал ял ас ь - «систематический государственный терроризм» включал в себя три стадии. Первая - массовая резня, вторая - выборочный терроризм, третья - голод якобитских районов «из-за преднамеренного уничтожения урожая, домашнего скота и имущества, с явной целью провести либо сгон, либо смерть»[684]. Однако все это, скорее, имело целью не уничтожение населения, тем более, что большая часть организаторов восстания к моменту его подааления находилась за пределами Шотландии, а расчистку почвы для дальнейшей модернизации. Победоносные войска действительно часто использовали убийства и разорения в качестве меры возмездия, а поддержка командования воплотилась в прозвище каллоденского триумфатора - «мясник Кумберленд», который старался искоренить любые возможности повторения мятежа в будущем.

Важность якобитского движения для модернизации заключается в том, что оно показало необходимость трансформации не только социально-экономической сферы. Не менее важны были преобразования в области управления. В то же время и шотландские элиты осознали необратимость изменений, происходивших в Шотландии в связи с подписанием унии. Отныне судьба Шотландии зависела, скорее, от социокультурного, нежели институционального компромисса, который будет достигнут между Англией и Шотландией. Хотя инкорпорация была неизбежна и необратима, форма этого процесса находилась в прямой зависимости от процессов трансформации идентичности.

Якобитское же движение, ставшее наивысшей точкой протестного движения, может быть охарактеризовано с нескольких позиций. Во-первых, бесспорен факт его националистической окраски. Об этом свидетельствует как массовая поддержка, даже независимо от конкретных цифр, которые предлагаются разными исследователями, так и те лозунги, которые выдвигались его участниками. Кроме того, политическая антиганноверская подоплека тоже вполне очевидна, показателем чему служат современные споры между историками, часть которых связывает движение, в первую очередь, с простюартовскими настроениями.

Но более глубокие корни этого движения, думается, тоже лежат в модернизационной нестабильности, происходившей от региона в составе Британии, который менее всего был подготовлен к модернизации. Явления же, сопровождавшие модернизацию в Шотландии, и в частности, уния, ставшая ее производной функцией, позволили облечь этот, по своей сути антимодернизационный протест, в националистические и политические лозунги.

Поражение якобитского движения свидетельствовало как о необратимости модернизацией ного процесса, так и о том, что был разрушен прежний социокультурный контекст, с которым были связаны традиционные отношения, в том числе и идентичность. Интерпретировать все современные реалии, все процессы, происходящие в экономической, политической или культурной жизни теперь необходимо было в рамках новой системы координат, оси которой соответствовали интересам Шотландии в рамках Британии, и коммерческим отношениям, приходившим на смену традиционным. Политическая лояльность Стюартам, в той же степени, что и верность клановым вождям, теперь уже не определяли место человека в социуме, как это было на протяжении многих веков.

Вместе с тем, важно и другое. В процессе якобитского движения, выжила та знаковая система, которая даже при утрате формальной независимости Шотландии, позволила шотландцам сохранить собственную культурную идентичность, вплоть о середины XVIII в. связывающуюся со «стюартовским мифом», противостоящим «ганноверскому». Якобитское движение с его культом «хай- лендизма» способствовало обострению противостояния этих двух мифов, по своей сути являвшихся разновидностями национальной мифологии и содержащих весь комплекс соответствующих национальных символов. На короткое время эти символы, «коды» шот- ландскост», будут изъяты из обращения, чтобы по окончании политики «умиротворения» вернуться уже в новое общество развивающейся модернизации и в новом контексте обрести иной смысл. Эта символика находила свое выражение как в видимых знаках, таких так тартаны, клановые имена, и т. д„ так и в формирующейся мифологии и культивировании отдельных сторон шотландской реальности, которые составляли наиболее ощутимые (зримые и дискурсивные) ее отличия от Англии.

В то же время после подавления якобитского движения мало кто сомневался в необратимости процесса англо-шотландской интеграции, которая неизбежно вела к трансформации идентичности. Задача состояла в другом - необходимо было выработать такой вариант национального сознания, который позволил бы сохранить чувство «шотландскости» в условиях процесса политической, административной и экономической унификации. Иными словами, необходимо было привести в соответствие знаки и символы, которые сохранили шотландцы, включая и представление о собствен-

ной истории, и многочисленные визуальные «коды» с меняющимся в ходе модернизации контекстом.

Уже во второй половине XVIII в. северная Шотландия стала гораздо более лояльной частью королевства, нежели раньше, причиной чего была политика «умиротворения», проводившаяся после подавления Великого восстания 1745-1746 гг. В результате часть правящей элиты была уничтожена, другая вынуждена была либо переселиться на равнину, либо эмигрировать на континент, или же вообще отправиться за океан, тогда как другие представители старой аристократии адаптировались в британский правящий класс.

Однако, пожалуй, главное значение восстания, а точнее, политики, которую оно спровоцировало, заключается в том, что в горах была создана основа для успешной модернизация, предполагавшей не только политику сельскохозяйственных «улучшений», строительство коммуникаций и разрушение традиционных социальных институтов, но и завершение процесса объединения страны, интеграцию горных районов в экономические, политические и социальнокультурные институгы единой Британии. В этом смысле, неудачное восстание 1745 г. сделало для «варварской» Шотландии больше, чем могло бы произвести гипотетическое восстановление Стюартов.

Целый ряд мероприятий был предусмотрен для того, чтобы уничтожить варварскую культуру. Особо позаботились в Лондоне о том, чтобы искоренить воинственный дух хайлендеров. Им было запрещено носить оружие, килты, использовать тартаны и волынки. В качестве наказания практиковались аресты на срок до шести месяцев или ссылки в колониальные войска, а при повторном случае нарушения этого закона - использовалось наказание до семи лет ссылки. Предпринимало правительство меры и для того, чтобы этот акт не остался лишь «а бумаге - массовые обыски были проведены на подавляющей части Шотландии, в результате чего было изъято огромное количество оружия.

Этот же документ не только разоружал шотландцев. Он предусматривал, что ни один шотландский юноша или мужчина, независимо от рода его занятий, не имеет права носить килт или другой элемент шотландской одежды. Содержащие тартан пледы и накидки также были строго запрещены. Наказанием за ношение шотландки было шесть месяцев заключения для первого случая, и семь лет каторги для второго. 12 августа 1746 г. закон о запрете ношения шотландской одежды был одобрен монархом и в дазьнейшем реализовывался со всей строгостью. Войскам было приказано в

случае его нарушения «приводить нарушителя прямо в его наряде в суд, который силой своей власти должен был наводить порядок».[685] Уничтожением этой внешней стороны горской культуры, лишая традиционные символы права на существование, правительство рассчитывало разрушить клановую солидарность, лежащую в основе самого горского традиционного общества. Иными словами, опасность представляли не килты, а та культура и практики, которые они символизировали.

Но окончательная судьба якобитизма была далека от того, что могли предполагать Чарльз Стюарт или его победитель герцог Кум- берленд. Якобитизм как форма преданности Стюартам, безусловно, уходил в прошлое. И, несмотря на то, что наследственные формы держаний сохранялись вплоть до 90-х гг. ХѴІП в., о чем свидетельствует речь лорда Браксвилда, без поддержки извне, а также утратив большую часть политических сторонников внутри Шотландии, якобитизм не представлял реальной политической сизы. И поэтому в 1784 г. был издан закон, возвращавший конфискованные имения участников якобитского движения бывшим владельцам.

Однако горская культура в процессе реализации этого процесса уничтожена не была, ее «возвратили» горцам, а затем регранслиро- вали на всю Британию тогда, когда якобитизм как политическое движение более не угрожал стабильности Британии. Жестокое подавление восстание 1745 г. стало своеобразной искупительной жертвой, ради того, чтобы по прошествии нескольких десятилетий наполнить прежние символы новым содержанием. Политика «умиротворения» должна была разрушить контекст (говоря словами У. Эко, идеологию, то есть «все то, с чем так или иначе знаком адресат и та социальная группа, которой он принадлежит»[686]), но не уничтожить культурные коды. Разрушению подвергался тот контекст, в котором шотландская история могла быть «прочитана» как история борьбы с Англией, в то время как в перспективе в новых условиях модернизированной Британии англо-шотландское прошлое должно было восприниматься как история единения Шотландии и Англии.

Другая сторона этого процесса заключается в том, что в ходе умиротворения были уничтожены кланы и их вожди, нелояльно настроенные по отношению к британскому государству. Поместья этих вождей были конфискованы, что разрушало клановую систему, в основе которой лежал принцип землевладения кланов во главе с вождем. Земли переходили в руки лояльных вождей, что, с одной стороны, создавало социальную поддержку британской монархии в горах, а, с другой, способствовало дальнейшей административной и экономической модернизации.

Кроме того, в ходе якобитского движения и дальнейшей политики «умиротворения» многие вожди переселились из Хайленда на равнину или даже в Лондон. Это нарушало традиционную изолированность горного региона и способствовало последующей интеграции Шотландии в британскую административную систему. Этот процесс сопровождал сращивание политических элит Англии и Шотландии, ставящих перед собой обшиє цели, а интеграция в него элит хайлендсрской аристократии придавана ему целостность и гарантировала необратимость.

И, наконец, последнее, значение этого наиболее противоречивого периода хайлендерской истории, состояло в том, что сама политика британского правительства в отношении Горной Шотландии претерпела изменения - начинала происходить структурная перестройка органов власти, под юрисдикцией которых находилась Шотландия, и, в частности, Хайленд, в результате чего управление регионом становилось более эффективным и соответствовало стратегическим, культурным, экономическим целям Британии. Все это, одновременно, являлось частью модернизации британского государственного аппарата.

Значимость модернизации для шотландской идентичности объясняется несколькими факторами. Во-первых, на протяжении долгого времени, вплоть до XVII в., Шотландия не представляла собой единства, ни этнического, ни культурного, ни хозяйственного, ни политического, что делало невозможным реализацию проекта по созданию единой национальной шотландской идентичности. Результатом реструктуризации сельскохозяйственного сектора горной Шотландии и включения его в обшешотландский хозяйст- венный механизм, стало то, что Э. Хобсбаум назвал «тремя столпами индустриализма», выходящими далеко за пределы самого сельского хозяйства4. Во-первых, увеличилась производительность земли, и стало возможным прокормить большее промышленное население города. Хотя для Хайленда этот процесс имел следствием массовый сгон крестьян с земли в ходе т.н. «чисток». Кроме то- [687]

го, огромная масса сельского населения была превращена в свободную подвижную наемную силу, в целях удовлетворения потребностей несельскохозяйственного производства. Причем зачастую эта «подвижность» выходила далеко за пределы Шотландии и, даже, Британии. И, наконец, значительно увеличился внутренний рынок сбыта для промышленных товаров, в том числе и импортного производства.

Во-вторых, модернизация не только способствовала объединению страны, интеграции разных ее частей, хотя и обладающих разным экономическим потенциалом, но ставящих общие экономические цели, но и обозначила перспективы дальнейшего экономического развития, связанные с англо-шотландским сотрудничеством. Эти цели и интересы в первую очередь касались развития Империи, которая для Шотландии играла, возможно, даже большую роль, чем для Англии. Колонии были не только источником ресурсов, но и давали возможность миграции, которая в условиях шотландских «улучшений» и «чисток» становилась единственным выходом для тех, кого модернизация лишила земли на родине. Начало эмиграции из Шотландии в Новый свет можно отнести к 30-м годам XVIII в. - времени, когда постюнионистская трансформация только набирала обороты в Шотландии, однако массовые формы этот процесс принимает во второй половине XVIII - начале XIX столетия - тогда, когда модернизация развивалась наиболее активными темпами. Хотя для многих шотландцев эмиграция была формой протеста, для большинства она означала втягивание в сферу имперской экономики.

В-третьих, в результате модернизации сформировался слой населения, условно называемый средним классом, развитие которого было непосредственно связано с культурным, торговым, политическим, военным взаимодействием Англии и Шотландии. Получив европейское образование на континенте, представители этого слоя, втягиваясь в британскую имперскую систему, ощущали себя, в первую очередь британцами, что нисколько не мешало им культивировать шотландскую идентичность. Единство этого среднего класса не стоит переоценивать. Главным образом, оно связано с источниками его происхождения - средний класс составляли как выходцы из среды шотландского дворянства, которым уния предоставила возможность рационализировать имеющиеся в их распоряжении ресурсы, так и потомки городского и сельского населения, активно втягивающегося в функционирование имперской экономи-

ки. Несмотря на имущественные различия, существующие внутри этой группы населения, общность ее обусловлена той степенью интеграции и участия в британской экономике, которая давала возможность полагать себя в качестве основной социальной категории, способствующей процветанию нации. Этот факт составляет особенность процесса формирования шотландского среднего класса - он был тесно связан с английским, причем эта связь осуществлялась как на уровне экономического взаимодействия, так и в сфере матримониальных контактов.

В-четвертых благодаря экономической трансформации и стремительной социальной динамике, формировалась интеграционная административная система, которая, с одной стороны, встраивала Шотландию в британские структуры, в том числе, и имперские, а, с другой, способствовала сохранению целой сети механизмов местного управления на территории самой Шотландии. Важно было, что эта новая система не порывала коренным образом с традиционными институтами, прочно интегрировав их, и видоизменяя в зависимости от требований времени и ситуации, и составляя основу «гражданской идентичности». В рамках новой системы шотландцы могли реализовывать свои интересы посредством участия в многочисленных формальных и неформальных организациях, что давало им чу вство причастности к осуществлению управления своей родиной. Таким образом, формирующаяся административная система включала два важнейших компонента сыгравших определяющую роль в выстраивании новой идентичности. Во-первых, новые органы управления строились на основе уже существующих традиционных а во-вторых, к участию в этих органах управления могли привлекаться самые широкие слои населения. Как результат, создававшееся чувство непрерывности развития способствовало излечиванию идентификационного кризиса образовавшегося в результате утраты политических легислатур в процессе принятия акта унии 1707 г. Традиционные социальные институты, это «выжившее прошлое», в данной ситуации сочетались со структурами, порожденными модернизацией.

И. наконец, еще одно значение модернизации заключаюсь в том, что она изменив условия развития шотландского общества обострила проблему совмещения прошлого и настоящего на уровне сознания. Кризис идентичности нс мог быть преодолен до тех пор, пока в сознании шотландцев существовал разрыв между представлениями об их обществе, истории и символах, их олицетворяющих - с одной стороны, и реалиями зарождающегося индустриального общества - с другой. Трансформация идентичности должна была происходить в процессе /^-интерпретации традиционных варварских символов посредством соотнесения их с новым историческим контекстом. Своеобразной «подсказкой» для интеллектуалов, занимавшихся решением этой задачи, было то место, которое процветающая Шотландия занимала в рамках Британской империи. Уже к средине ХѴШ в. произошло выстраивание механизма (экономического, административного, культу рного), который создавал условия не только для инкорпорирования экономики в британские структуры, но и для адаптации идентичности, в рамках которой могла совмещаться «шотландскость» и «британскость». Формирование этих методов осуществлялось на основе традиционных принципов отношений и в рамках британских модернизационных практик, но в перспективе имело решающее значение для оформления шотландской национальной идентичности.

В то же время, несмотря на значимость модернизации, ее, очевидно, нельзя считать непосредственной причиной формирования особой шотландской концентрической идентичности. Скорее, модернизация создавата условия, при которых деятельность, направленная на экономическую, социальную и политическую интеграцию, а также усилия интеллектуалов по трансформации идентичности были успешны. При этом, как показала европейская история как в XIX, так и в XX веке, в ряде случае модернизация приводила к развитию национальных движений под лозунгами политического суверенитета. Последствия модернизации, такие как создание единого рынка, унификация системы управления, социальная мобильность должны были быть осознанны социумом как благо, способствующее процветанию нации. Эта задача решалась в ходе дискуссий, направленных на интеллектуальное конструирование нации. Иными словами, хотя в Шотландии в эпоху нового времени модернизация и стала одним из факторов, способствовавших становлению концентрической, сочетавшей одновременно идею «шотландскости» и «британское™», идентичное™, в общеевропейском контексте соотношение модернизационных и нацие- строителъных процессов требует дальнейшего изучения.

Но как бы то ни было, уже к середине XIX в. шотландская модернизация превратила горные регионы Северной Британии в органическую часть Британского государства. Горская варварская периферия, прежде угрожавшая шотландской модернизации, была инкорпорирована в британскую культуру, и вместе с ней был санирован образ горца-варвара. Этот процесс, однако, был далек от того, чтобы протекать мирно. Основное его противоречие заключалось в том, что успешная модернизация донельзя обострила вопрос о национальной идентичности шотландцев.

Идея национальной принадлежности всегда представляет богатую почву для мифов и символов в силу того, чго по своей природе она эмоциональна и экспрессивна, может выражаться во множестве метафор, которые сами по себе символичны и мифологичны. Этнические группы изначально определялись мифами об общей истории, общих предках, героях, о родстве — и все это воплощалось в зримых и дискурсивных символах. Особую роль процесс мифо- и символо-творчества приобретает в эпоху, условно называемую «нацие-строительство», когда политические, геополитические и социокультурные процессы рождают или пере-рождают нации. Могущество символов на этом этапе объясняется тем, что в рамках мифо-символических комплексов они в равной степени имеют и когнитивную, и эмоциональную окраску , определяя место нации в окружающем политическом и культурном пространстве, ее врагов и друзей, прошлое и настоящее. В богатую социальными и национальными конфликтами эпоху нацие-строительства, символы используются в противостоянии с теми группами, которые могут потенциально угрожать формирующейся нации, тем самым, разделяя на «своих» и «чужих» социокультурное пространство жизни национального коллектива, формируя его идентичность. Эта экст- раверсная направленность мифо-символического комплекса, ориентирующая нацию по горизонтали, сочетается с интроверсной функцией, в которой национальная общность, используя временные категории, определяет себя по вертикали, формируя отношение настоящего с прошлым.

Важность национальных символов не только в том, что они фиксируют отношение людей к окружающему социокультурному пространству и отражают процесс констру ирования идентичное™, но и в том, что, будучи укорененными в мифе, они определяют выбор людей, и отношение нации к реальным процессам прошлого и настоящего формируется согласно той ассоциации, которую вызывает символ. Этот факт является основанием для политики в области символов, позволяет использовать их в качестве орудия отстаивания интересов.

В свою очередь символы возникают в процессе развития мифа который будучи продуктом деятельное™ интеллектуальных и / или

политических элит, наделяет смыслом какие-то события, определяет врагов и героев, хорошее и плохое. При этом символы придают мифу эмоциональную окраску, тем самым предлагая его массам, которым он предназначен. В этом смысле миф, содержащий символы, является неотъемлемым элементом процесса нацие-строительства в той же степени, что он является и частью любой культуры. Значение исторического факта редуцируется в процессе мифотворчества, и миф, воатощенный в символах, сам приобретает значение реальности.

Используя визуальную и нарративную природу символов, дискурс нации трансформировался из элитарных представлений и концепций в массовые идеи. В этом заключается еще одна функция национальных символов - посредством доступного языка знаков превратить элитарное в массовое, новое в традиционное, чужое в свое. И хотя символы, составляющие часть национального мифа зачастую происходят именно из массовой культуры, необходимым условием их трансформации и обретения ими национального дискурса яаляется интеллектуальная «редактура». Символы на время словно изымаются из массового использования и, пройдя процесс интеллектуальной обработки и адаптации, обретают новый смысл и значение.

Часто возвращение старых символов, которые неожиданно приобретают новый смысл, является следствием изменения самого контекста, из которого они были изъяты. Условия существования культуры, включая язык, ценности, институты, являются не просто важным составляющим жизни символов, но определяют значение собственного человеческого опыта. При этом взаимодействие языка, опыта, и исторических изменений, по мнению Генриетты Л. Мур, являются ядром, вокруг которого конструируется культура.[688] Очевидно, что соотношение этих же условий, включая персональный и общественный опыт, вырабатываемый интеллектуалами язык, и историческая динамика становятся решающими в наделении значением символов. В этом смысле, символ никогда не является просто символом, но отражает тот контекст, в котором он существует и изучается. Особенно это важно, когда речь идет о динамичном и, порой, драматическом процессе нацие- строительства, в процессе которого трансформируется и общество, включая его представление о самом себе, о собственном прошлом и настоящем, и этнические мифы, легитимирующие новую нацию, и символы, транслирующие национальную идею в широкие слои.

Для многих шотландцев первая половина XIX в. было периодом, когда терялось и уходило в прошлое то. с чем они привыкли ассоциировать шотландский характер и особенности шотландской нации. Три старинных института, которые оставила шотландцам уния - правовая система, образовательная и церковная, находились в кризисе. Многие юристы, такие как Кобурн или Джефри, смотрели в сторону Англии, характеризуя ее юридическую систему как саму ю прогрессивную. Система приходских школ была разру шена урбанизацией, что позволяло Джорджу Льюису сказать в 1834 г,, что Шотландия представляет собой полуобразованную нацию. Церковь, пожалуй, главный институт идентичности, находилась на грани раскола, последовавшего в 1843 г., в ходе которого три шотландских церкви стали претендовать на то, чтобы называться истинными наследницами реформационной традиции".

В этой связи закономерным представляется вопрос, не единожды возникавший в у мах наиболее просвещенных шотландцев - что есть прогресс и какова его природа и природа экономического роста, а также каковыми должны быть социальные процессы, сопровождающие модернизацию. В 1819 г. в «Edinburgh Review» Вальтер Скотт пишет ряд сатирических статей, изданных под названием «Мечтатель», по поводу готовящейся парламентской реформы[689] [690]. Центральным образом этих статей является капризный и придурковатый архитектор - мистер Витрувиус Вигхам, который, задумав построить новую абсолютно вульгарную и неэстетичную мансарду, разрушает элегантную и симметричную старую готическую крепость. Причем он старается убедить народ в необходимости этих изменений. Итогом этих преобразований становится кровавая гражданская война сторонников и противников старого замка, в результате которой Шотландия превращается в «страну радикалов», где уничтожается частная собственность, происходят необратимые социальные перемены, общество постепенно опускается до анархии и варварства, а люди возвращаются к племенному образу жизни. И, наконец, вслед за этим начинается последний этап, на котором политический демагог Боб Баблегус убеждает народ, что настала пора демократической политической системы, в которой все, включая женщин и детей, будут обладать политическими правами. Страна в это время парализована бесконечными митингами, предвыборными кампаниями, сопровождающимися коррупцией11. Интересно, что если исторические новеллы Скотта характеризует ностальгия по шотландскому прошлому, его публицистические работы, касающиеся настоящего, критичны и наполнены горькой сатирой.

Противоречие не случайное. Более того, оно отражает принципиальную позицию Скотта по отношению к острейшим проблемам современного ему' общества. Будучи убежденным тори и лелея героическое шотландское прошлое, патриархальные пейзажи и многовековую культуру своей страны, он не мог без боли смотреть на то, как она разрушается, исчезая под натиском британской модернизации. Но, искренне любя свою родину, В. Скотт отчетливо понимал, что ее процветание отныне связано только с Англией. Воспетая им Каледония с се пурпурными холмами, королями долин, мистическими озерами и бравыми хайлендерами отныне превращалась Северную Британию, в которой процветание отдельных частей зависело от благосостояния целого. Отсюда проистекал и особый взгляд на шотландское прошлое.

По мнению многих образованных шотландцев рубежа ХѴ1П- XIX вв. и, в частности, В. Скотта, поражение якобитизма было вполне закономерным явлением, а образ якобитов уже тогда становится, по крайней мере, очень двойственным: они и защитники прошлого, но они и утописты, не нашедшие широкой поддержки среди шотландцев. Вспомним, как два брата, герои романа Стивенсона «Владетель Баллантрэ», бросают монетку, чтобы решить, кому из них идти воевать за принца Чарльза, а кому за короля Георга.

Что не изменилось и в середине XIX в., так это представление о силе родственных связей в горной Шотландии. Стивенсон, написавший своего «Владетеля Баллантрэ», был очень хорошо осведомлен о предрассудках и верованиях дворянства горной Шотландии в ХѴІП в. и, очевидно, считал, что они не слишком изменились и в его время. Это объясняет тот факт, что даже, несмотря на критику романа за отсутствие «психологического анализа» и за то, что в нем нет удовлетворительного объяснения власти Джеймса Баллантрэ над семьей, которой он причинил столько зла, Стивенсон оставался верен себе[691] [692]. Владетель, согласно сюжету, старший из двух сыновей, волей жребия подавшийся к Прекрасному принцу Чарль-

зу и потерявший родовые земли и невесту, вышедшую замуж за его младшего брата, мог предъявлять претензии и предъявлял их, пока не довел младшего Генри сперва до дуэли, затем до безумия, а, в конце концов, и до смерти[693].

Одновременно с формированием двойственного образа якобитов, оформляется и особое отношение к новой династии Ганнове- ров, чей триумф со временем начинает осознаваться как благо для Шотландии. Формируется новый «ганноверский миф», пришедший на смену «стюартовскому». Способом выразить свой торизм, монархизм, юнионизм, также как и антикварианизм, стал для шотландцев визит Георга ГѴ в Шотландию в 1822 г. Именно в ходе монаршего посещения Шотландии было продемонстрировано, что, с одной стороны, дух шотландцев, их культура сохранились в форме собранных и хранимых частичек истории, а с другой, это минувшее уже не является угрозой Британии.

Визит монарха показал, что сама горская культура превращается в XIX в. в китч, тем самым, отражая эволюцию государства и его интересов. Пройдя проверку временем, китч означал в глазах широкой публики не только «художественность», но и должен был показать, что горская традиция и культура выжили, сохранив прежнюю форму, но обретя новое содержание. Характерной чертой этого китча стала его поразительная динамика, использование исторических образов и адаптация их к потребностям модернизирующегося общества. Для Шотландии, которая, как и любой другой модернизирующийся социум, сохраняла элементы традиции, было чрезвычайно важным представление о значимости патриархальной аграрной культуры, лежащей в основе народной традиции и, в итоге, составлявшей значимую часть культуры национальной. Варварство становится, таким образом, частью цивилизации.

Одним из способов этой санации варварской культуры стало то, что в конце XVIII - первой половине XIX в. произошло разделение представлений о якобитизме и стюартовского мифа, основа которого была заложена еще в конце XVII в. Эти два явления были взаимосвязаны политической борьбой, в которой они реализовывались. Соответственно, необходимо было разделить их, придав обоим и, особенно, якобитизму, культурную окраску. Так рождался новый якобитский миф. Отныне якобитизм становится движением за культурную самобытность и, соответственно, должен быть реа-

15

билитирован. Таким образом, в глазах цивилизованной Британии реабилитировалось само варварство. О Стюартах чаще предпочитали молчать, возможно потому, что представление о том, что «Чарльз Эдуард Стюарт воплотится, для того, чтобы спасти [кельтскую] расу», все еще было живо в Шотландии[694] [695] [696].

Так начиналась культурная реабилитация якобитизма. Королева Виктория во время первою своего визита в Шотландию в 1842 г. специально попросила некоего мистера Джона Уилсона исполнить для нее песню «Oh! wae's me for Prince Charlie», что само no себе «было замечательным актом... окончательно развеявшим представление о нелояльности, которая в общественном мнении ассоциировались с этой песней»1

Якобитизм, расколовший страну в 1715 и 1745 гг., теперь был бессилен, и показателем этого служит ею романтизация, начавшаяся уже через несколько лет после поражения Карла при Каллодене. Ликвидация в массовом сознании политического значения якобитского движения сыграла важную роль в формировании единства, обшей памяти, которая была «выборочной», и служила нуждам британского государства’ . После Ватерлоо хайлендеры были провозглашены правительством тори основой британской армии (шотландцы действительно принимали активное участие в войнах с революционной Францией в составе собственных подразделений, например, Черная Стража) и носителей традиционной лояльности, ассоциирующейся с религией, правилами морали и патриотизмом[697].

Это была та санация якобитизма, в рамках которой некогда политическое движение становилось символом, сопровождаемым множеством знаков, атрибутов, воскрешающих в памяти лишь романтические эпизоды якобитского прошлого. Такими атрибутами становились старинные палаши, вереск, мифы и горские песни. Все это вытесняло религиозный, международный, династический аспекты якобитизма, оставляя лишь его образ как провинциального движения горских романтиков.

При этом интересно, что трансформируется даже семантика внешности якобита культурный архетип которого эволюционирует в процессе интеграции в британские имперские структуры. Ги-

перболизация образа якобита, выразившаяся в наделении его символами маскулинности, к которым в XIX в. относились галантность, страстность, налет дикости, становится, вместе с тем, частью процесса трансформации шотландской идентичности. И точно так же, как еще столетие назад гиперболизация выражалась в использовании символов людоедства и зверской жестокости, теперь все это элегантно преобразовано в символы примитивной лояльности и мужественности. На изображениях шотландских горцев викторианской эпохи они предстают в образе романтиков- всликанов, непринужденно поедающих овсянку. Таким образом, кулинарная эволюция, от людоедства к овсянке, отражает общую динамику процесса трансформации символов шотландского варварства - от угрозы к защите. Да и портретные изображения «знамени» якобитского Великого восстания, Чарльза Эдуарда, выполненные в XIX в., тоже далеки от использования образов кровожадного агрессора. Невинный, отчасти ребяческий, а отчасти ангелоподобный лик «молодого претендента, отраженный и в самом прозвище, «милый принц Чарли», тоже является частью процесса санации якобитизма. Его молодость, акцентирование того, что он «принц», но не «король», априори делали наивными и слишком романтическими претензии якобитского движения на политическое лидерство. Все эти образы, перекочевав из массового сознания в профессиональное историописание. определяли и динамику развития либеральной историографии, которая на протяжении практически трех столетий рассматривала Шотландию как «отсталую», но не как «чужую» нацию[698] [699]. В этих историографических концепциях «срок пятый» становится просто диким приключением, наподобие того, что соблазнил юного Эдуарда в «Уэвер- ли» В. Скотта. Якобитизм, таким образом, был спутником историографических конструкций, в которых подчеркивалась незрелость шотландской нации, искусственный характер модернизации шотландского общества, которая была привнесена на север лишь благодаря цивилизаторской миссии Англии. Значение же творчества В. Скотта в том, что он, «применив сентиментальный блеск якобитизма к либеральной конституционной системе правления, превратил шотландское прошлое в идеологически нейтральное театральное представление» '. Санация якобитизма,

включая в себя и переход горцев на военную службу, и коммерциализацию атрибутов «горскости», и, наконец, романтизацию якобитизма, в целом растянулась на столетие - уже в середине XIX в. горцы не только не представляли угрозы для Британии, но были романтическим символом ее могущества.

Горская культура, по словам М. Питтока, превращается в XIX в. в китч, тем самым, отражая эволюцию государства и его интересов. Пройдя проверку временем, будучи наделенным устоявшимся стилистическим значением китч означал в глазах широкой публики не только «художественность», он не только «услаждал публику уже апробированными стилистическими значениями»[700], но и должен был показать, что горская варварская традиция и культура выжили, сохранив прежнюю форму, но обретя новое содержание. Характерной чертой этого китча стала его поразительная динамика, использование исторических образов и адаптация их к потребностям модернизирующегося общества. Однако, для Шотландии, которая, как и любой другой модернизирующийся социум, сохраняла элементы традиции, было чрезвычайно важным представление о значимости патриархальной аграрной культуры, лежащей в основе народной традиции и, в итоге, составлявшей значимую часть культуры национальной[701]. Эго и стало основой формирования национальной мифологии, которая развивалась благодаря возрастанию ценности символических, экономических, образовательных благ, производимых и потребляемых совместно[702] [703]. Варварст во, таким образом, становится фактором развития цивилизации.

Миф, таким образом, становится тем, что связало якобитизм и британскую идентичность, частью которой была «шотландскость». 21 июня 1897 г. британская «Дейли Мейл» написала, что «консервативная гордость местным колоритом и традициями становится великим проектом». Современные же историки, вторя высказываниям столетней давности, утверждают, что в таком прочтении все человеческие институты могут быть представлены как разработанный проект. В то же время трансформация этих представлений на фоне модернизации делает этот процесс глубоко историчным, одновременно позволяя говорить о своеобразной шотландской национальной идентичности как неком «капризе истории»'5.

Несмотря на преобразования, которые Шотландии довелось пережить в XVIII и XIX вв., ей удалось сохранить традицию. Более того, именно возможность сохранения прошлого, апелляции к нему сделало возможным успех активной модернизации. Роль традиции в этом смысле является определяющей не только в формировании идентичности, но и в успехе модсрнизационного процесса.

Представления о прошлом, а, вместе и с тем, и о нынешнем положении Шотландии в рамках Британии, нашло свое воплощение в сформировавшемся мифо-символическом комплексе - смеси мифа, памяти, знаков и символов, которая не просто определяла принадлежность к шотландской нации, но также и саму идею «шотландскости», выражала то, что значит быть шотландцем. Важно, что существование, статус и безопасность шотландской нации находилась в прямой зависимости от статуса ее национальных символов, включая символы прошлого, чем и объясняется их значимость для нации'6. И именно поэтому люди готовы были отстаивать эти символы, следовать за своими лидерами, приравнявших национальные символы к самой нации.

Шотландская трансформация и сопряженные с ней «поиски идентичности» еще раз обращают нас к проблеме соотношения модернизации и традиции. Долгое время противопоставление «традиция» - «современность» являлось краеугольным камнем теории модернизации, в рамках которой, основываясь на социальной истории в духе М. Вебера и К. Маркса, указывалось на несовместимость этих двух понятий. Однако в последнее время все больше историков обращаются к изучению позитивной роли традиции, той самой, которая прерывается в эпоху Просвещения и Великой французской революции' . Отвергнув противопоставление традиция - современность, исследователи прошлого получили возможность изучать то, что в антропологии получило название «одновременность неодновременного», то есть сосуществование, казалось бы, несовместимых в эпоху модернизирующейся Европы социальных институтов, традиций, норм политической жизни. Традиция при таком подходе - это относительно устойчивый сегмент социальной структуры, это, выражаясь словами Раймона Уильямса, «выжившее прошлое»[704] [705] [706]. Но в реальности оказывается, что это не просто «традиция», но, скорее, выборочная традиция - избирательная версия прошлого, которая определяет динамику и направление процесса построения социальной и культурной идентичности. Подобное понимание традиции способно обогатить и саму теорию модернизации, в очередной раз подчеркнув эволюционный и многосторонний характер этого процесса.

В результате сохранения этой «выборочной традиции» вместо разрушенной в битве при Каллодене культуры, Шотландия получила свои пурпурные холмы с Аббортсфортом, с королями долин, с Балморалом, с разрушенными замками, мистическими озерами, с бравыми хайлендерами, и помимо всего прочего с тартанами - все это должно было стать новой реальностью, которая отодвигала на второй план, заслоняла другую реальность, включавшую хайлен- дерские чистки, ужасы индустриализации в долине Клайда, массовую гибель шотландских солдат в имперских войнах[707]. Но парадокс в том, что, несмотря на эту вторую реальность, первая оказалось гораздо более значима для шотландцев. Множество аспектов нового шотландского мифа, слившись воедино, породили процесс, который может быть назван «приручением дикости». То, что было дикой свободой для романтиков, стало веточками вереска, хайлен- дерскими танцами и сельскими патриархальными пейзажами.

Используя и переоценку событий прошлого, и связанную с ней мифологизацию истории, и, в некоторых случаях, следуя принципу «социальной амнезии», как средству преодоления конфликта, перевода идентичности из конфликтной в консенсусную стадию, шотландские историки и публицисты сумели создать т.н. «концентрическую» идентичность, сочетающую в равной степени идею «британское™» и «шотландскоста». Будучи каледонцами, лелея и воспроизводя древнюю культуру и историю своей страны, шотландцы одновременно были и жителями Северной Британии. При этом история страны понималась в первую очередь как ее дух, характер ее жителей, ее культура.

Политическая же история, история войн с Англией подверглась забвению. Это был уникальный в европейской истории случай «социальной амнезии» - ради величия собственной нации необходимо было забыть ее трагическое прошлое. В то время, как в большинстве друтих европейских случаев процесс нацие- строительства предполагал воскрешение истории борьбы народа против захватчиков. В этом смысле «смерть шотландской истории», концепция, предложенная М. Эш, думается, может быть рассмотрена и как смерть шотландской истории как самого прошлого (постоянное тяготении Шотландии к Англии, ее зависимость, в конечном счете, сделавшая неизбежной унию 1707 г., объясняется отсутствием жизнеспособной перспективы для Шотландии), и как смерть шотландской национальной историографии, окончательно давшая о себе знать в творчестве В. Скотта - то, что, собственно, и имела ввиду М. Эш. Это был один из тех примеров, описанных М. Хальбваксом, когда индивидуальная память шотландских творцов прошлого, фрагментарно и избирательно воссоздавая прошлое, подчинялась правилам социальной или исторической коллективной памяти и часто лишь выражала потребности определенной социальной группы[708].

Преодоление того кризиса идентичности, который сформировался в результате целого ряда драматических событий шотландской истории рубежа ХѴП-ХѴШ вв., включая и резню в Гленко, и Дарьенскую авантюру, и унию 1707 г., было связано с необходимостью изменения сознания и формирования такого языка, и, шире, такой знаковой системы, в категориях которой можно было бы объяснить происходящие изменения. Память и идентичность оказываются связаны теснейшим образом. В результате длительного процесса трансформации иденгичности сформировались и до сих пор существует целый ряд бинарных оппозиций, отражающих противоречивое отношение к процессу ашло-шотландской интеграции, однако все они ориентированы не по вертикали, то есть имеют не диахронный, а синхронный характер, подчиняя тем самым прошлое настоящему и именно настоящее рассматривая как ту систему координат, в которой оценивается событие. Среди таких дихотомий наибольшее значение имели противопоставление «разума», фиксировавшего целесообразность упрочения англо-шотландских контактов и «души», зовущей шотландцев в независимое прошлое; т.н. «изобретение традиции», которая должна была примирить прошлое и настоящее; и, в конечном счете, сама категория «юнионистский национализм», в которой националистические чувства шотландцев могли быть наиболее полно реализованы лишь в союзе с Англией.

Удивительным образом эти противоречия преодолевались в процессе обработки прошлого, формируя новый нарратив, отвечающий потребностям времени. Шотландские интеллектуалы XVIII - первой половины XIX в., которым довелось жить в период наиболее драматической ломки идентичности, сочетая разум, воспетый идеологами Просвещения, и сердце, призывающее сохранить исконный шотландский дух, отыскивали ответы на волнующие их вопросы в прошлом, одновременно, адаптируя историю к реалиям модернизирующегося общества. Делая предметом своих изысканий прошлое, они транслировали его в современную им Шотландию, примиряя варварское прошлое и цивилизованное настоящее.