IV

«Не бойся страданий, не бойся смерти, а бойся страха», — говорил какой-то мудрец своему питомцу и был совершенно прав. Ничто не унижает так человеческое достоинство, ничто так не портит и не сокращает человеческое существование, как этот вечный трепет перед опасностями, действительными или мнимыми.

Человек естественно любит жизнь, и все, что грозит его существованию, вызывает в нем то инстинктивное отвращение, которое мы называем испугом, чтобы лучше его отличить от страха, рассматриваемого как одну из наиболее распространенных причин душевных расстройств, идиотизма или в лучшем случае малодушия, трусости, постоянного недоверия к себе, к природе и людям. Испугу подвержен каждый, даже самые отъявленные храбрецы бледнеют перед опасностью, когда она представляется им в неожиданной форме. Я лично имел случай наблюдать одного венгерского полковника, которого хладнокровное мужество в войнах за независимость Венгрии и Италии пользовалось историческою известностью и который тем не менее дрожал как осиновый лист при переезде через небольшой пролив в рыбачьей лодке при несколько взволнованном море, не представлявшем, однако ж, никакой опасности. Дело идет не о воспитании в себе стоического мужества и того олимпийского величия, с которым Гёте говорил о себе: «Если мир рушится вокруг меня, то я останусь невозмутим на его развалинах». Такое величественное настроение духа может быть хорошо минутами; но постоянное презрение опасности показывало бы или легкомысленное отношение к ней, или презрение собственной жизни. Ни то, ни другое никаким образом не должно быть возводимо в идеал, в особенности же последнее, так как оно неизбежно ведет за собою презрение к людям.

Жизнь человеческая так устроена, что ей на каждом шагу может угрожать какое-нибудь бедствие.

Но откуда же берется это настроение, которое никогда не обуревает нас вдруг, а обыкновенно развивается исподволь и понемногу, начиная с того, что еще можно назвать излишней предусмотрительностью? В патологии доктора Нимейера мы находим много примеров подобнсго состояния духа, являющегося результатом желудочных и других болезней; но Макс Симон утверждает, что в значительном большинстве случаев эти припадки составляют совершенно самостоятельную болезнь, легко переходящую в полное умопомешательство. Иногда причина их скрывается в каком-нибудь сильном потрясении нервной системы, особенно в детском возрасте, когда преобладает воображение и впечатлительность бывает всего сильнее. Но очень часто в антецедентах таких больных нет ничего такого, чтобы можно было приписывать их расстройство подобному потрясению. «При виде некоторых из своих больных, — говорит только что цитированный врач, — я должен был допустить, что они были напуганы во чреве своей матери». Вообще, психиатры признают, что буйные и потрясающие сцены в присутствии беременных женщин могут оставить тяжелые следы на душевном строе имеющих родиться младенцев.

«Оставьте лучше наказание, чем страх... Я знаю некоторые воспитательные заведения, где телесные наказания запрещены, но где учителям предоставлено соразмерять вины с дозволенными наказаниями или прощать их вовсе.

Само собою разумеется, что с возрастом человек хоть и становится менее впечатлительным, но вовсе не утрачивает способности воспринимать зародыши этого страшного душевного расстройства. Причины, которые влияют на взрослых точно так же, как вышеуказанные условия на детей, слишком разнообразны; но каждому гораздо легче их угадать, чем мне пересчитать их на немногих страницах. Ошибочно полагают, будто причиною такого рода беспричинных страхов бывает болезненно переусиленная деятельность воображения и что их можно излечить, обуздывая или притупляя деятельность воображения. Страх есть привычка, и против него можно действовать только так, как действуют против всякой привычки, т.е. обратною привычкой. Воображение же, вообще говоря, может оказывать в деле развития благоразумной храбрости весьма существенные услуги. Мы всего больше пугаемся неизвестного и неожиданного. Человек не может личным опытом изведать все положения, в которых ему случится быть в действительности; но о многих из этих положений он может составить себе понятие по рассказам или из книг.

К только что описанной категории страхов следует отнести страх болезней вообще и эпидемических болезней в особенности.

Макс Симон пишет в католической стране, где клерикалы не гнушаются никакими средствами для того, чтобы искусственно поддержать свое с каждым годом все более и более падающее влияние. Плохо доверяя своему нравственному влиянию на толпу, они стараются запугать воображение слабых и невежественных женщин чудовищными описаниями ада и греха. Само собою разумеется, что подобные приемы не могут оказать никаких благодетельных результатов на нравственность масс, но они загоняют ежегодно в сумасшедшие дома немалое количество нервных субъектов. При этих условиях легко понять, что французский гигиенист кроме особой главы о суеверии посвящает страху ада и греха отдельную рубрику.

«Если можно сказать, что начало премудрости есть страх Божий, то под этим никак нельзя разуметь тот ужас, который стараются наводить на свою паству наши проповедники. Этот страх только обезображивает и унижает человека и может довести его до полного умопомешательства. Все доктора, занимавшиеся психиатриею, признают крайне вредное влияние этой причины. Некоторые из свободных граждан, и в особенности гражданок, французской республики не смеют ступить шагу, чтобы не впасть в грех. Их пугает каждая мысль, каждое слово. Смешивал понятие нравственной чистоты с ложным и грубым представлением физической неприкосновенности, они тем более утрируют страх осквернения, что не имеют сил быть истинно непорочными. Они считают себя погибшими оттого, что не могут воздерживаться от некоторых житейских отправлений. Они боятся прикасаться к некоторым предметам. Эти люди не живут: для них трепетать так же естественно, как для нас дышать... Если не считать это патологическое состояние за тяжкий недуг, то следует признать, что оно есть вернейший путь к страшным душевным болезням».

Если подумать, что вся прекрасная половина достаточного народонаселения Франции получает свое воспитание в монастырях, т.е. отдается на жертву этой переделке в беспомощном возрасте 10 или 12 лет, чтобы потом до конца своих дней не выходить из-под одуряющей и развращающей ферулы”, то можно только удивляться неистощимой жизненности этого народа, из которого все еще светлыми искрами брызжет жизнь, гуманная веселость и ум.