§ 2. Механическое смешение классической и романтической (субъективно-идеалистической) точек зрения в учении о местоимениях

За исключением предметно-личных местоимений, составляющих небольшую грамматически обособленную группу, другие разряды местоимений рассеяны по раз­ным грамматическим категориям. Они не образуют самостоятельного грамматическо­го класса.

Традиционное, восходящее к греко-римской грамматике определение всего класса местоимений как заменителей или заместителей имени, основанное на этимологии термина местоимение (греч. antonymia, лат. pronomen — вместо имени), было за­браковано в русской грамматике еще в первой половине XIX в. 4

Г. ГЛавский начинал свое рассуждение о местоимении такими словами: «Имя, данное местоимениям, не вполне выражает их значение в языке. Местоимения не заменяют имен, а служат только указанием на них или напоминанием об них, вовсе не выражая качества, вида, числа вещей. . . только намекают на них. . . Местоимение не только не заменяет имени, но даже прямо противоположно ему. Имя, какое бы оно ни было, существительное, прилагательное или числительное прямо указывает на вещь или на ее качество и определительно именует известное число и, следовательно, имеет в себе внутреннее содержание, наглядное, осязаемое, а местоимение служит только формою для умственного созерцания и распределения вещей по категориям. Так, например, под оглавление кто, что подходят все имена существительные, под оглавление какой, чей — все прилагательные, под оглавление сколько. . . или который-все числительные. Как номер или заглавие книги не может заступить место самой книги, так точно и местоимение не заступает места имени»5.

Акад. И. И. Давыдов вторил Павскому: «Местоимение неправильно называют частью речи, поставляемою вместо имени предмета. Поэтому все тропы, например, часть вместо целого, причина вместо действия, особливо все метафорические выраже­ния должны бы относиться к местоимениям, и наоборот, местоимения указательные, притяжательные и неопределенные не принадлежали бы к этой части речи»6**.

Ср. у Л. Андреева: «Видит как бы впервые нежный лик некоего в сером» («Искупитель века»), «Вследствие такого сближения местоимений,— пишет В. И. Чернышев,— при некий получаем ро­дительный некого, известный в старом и современном языке»2.

* Моя точка зрения на русские местоимения целиком принята проф. Д. Б. Бубрихом: «Местоименные слова — это в основном семантический разряд слов, отнюдь не грамматиче­ский. . . Они могут тянуть и к существительным, и к прилагательным, и к наречиям, и к счетно-измерительным словам (которые сами тянут к разным частям речи), и вообще к чему угодно. Исключительное их семантическое своеобразие приводит к появлению исключительных синтак­сических и морфологических особенностей. Особенно ярко это сказывается у тех личных местои­менных слов, которые тянут к существительным (я, ты. . . ). По отношению к языкам типа ин­доевропейских, финно-угорских и т. п. не приходится колебаться в выделении их в особую часть речи. Вот здесь-то и годится термин «местоимение». Довольно ярко то же сказывается у неко­торых других местоименных слов именного склада, чаще всего у тех, которые отвечают на во­просы кто или что»-1.

** Ср. заявление К. С. Аксакова: «Если хотите, он (а, о) есть единственное местоимение, только в этом случае нисколько не составляющее особой части речи»7. Ср. употребление сред­него рода оно как заместительного указания на то у Жуковского в переводе «Эммы» Шиллера:

То, что нас одушевляло, Как тому любовью быть?

Эмма, как то пережить? Небом в сердце зажжено,

Эмма, то, что миновало, Умирает ли оно?

Ср. указательное значение местоимения оно в конструкциях такого типа: «Старайся жить, оно не так легко, как кажется» (Тургенев,. «Фауст»); «Меньше иллюзии будет. . . Оно полезнее» (Боборы-кин, «Обречена»). Понятно, что местоимение он может употребляться в качестве указания не только на предыдущее, но и на последующее. Например, у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Татьяна (русская душою, С ее холодною красою Сама не зная почему) Любила русскую зиму.

266

вопреки традиционному учению, унаследованному от античных грамматик, местоиме­ние по большей части не является заменительным словом, не употребляется вместо имени. К этому выводу пришла научная русская грамматика еще в 40-х годах XIX в.

На фоне складывавшейся (под влиянием Г. Павского, И. И. Давыдова, К. С. Ак­сакова) субъективно-идеалистической системы русской грамматики местоимения лик­видировались как особая часть речи. «Местоимение никак не составляет отдельной ча­сти речи»,—писал в 1838—1839 гг. К. С. Аксаков по поводу грамматики В. Г. Белинского9*. В русской грамматике 40—50-х годов XIX в. , отчасти опиравшейся на идеалистическую философию, местоимения становились семантической основой имен существительных и прилагательных. Местоимения рассматривались как первые имена. На местоимениях иллюстрировались (например, Г. Павским и К. С. Аксаковым) «чистые идеи» предметности и качества (ср. сходные замечания о местоимениях в «Русском синтаксисе» А. М. Пешковского). Личные местоимения рассматривались как источник категорий лица, предмета и рода (он, она, оно), как выра­жение акта человеческого самосознания, сознания я и противопоставления я и не-я. «Природа имеет свое общее имя,— поучал Белинского К. Аксаков,— это имя он (а, о), все то, что существует вне я и вне ты»11. Сами имена существительные освещались как восполнение и развитие личных и предметных местоимений. «Я, ты, он бесспорно относятся к имени. В грамматиках же наших слова эти называются местоимениями. Хотя очень странно вообразить я, ты местоимениями — вместо какого имени употре­бляются они? — но, однако, самое слово местоимение указывает на разряд име­ни»,-- отмечал К. С. Аксаков в своем «Опыте русской грамматики» '2.

Итак, идеалистическая философия, а за нею и русская грамматика 40 —50-х годов XIX в. видела в акте самосознания «я», в возникновении местоимения 1-го лица заро­ждение самой категории имени. Эта точка зрения отражается в грамматических кон­цепциях Г. П. Павского, И.

Тут ее относится к зиме. В этом случае местоимение служит средством живого представления того, что еще не высказано, что еще не названо.

В сущности, ярче всего в этом смысле «местоименное» значение обнаруживается в словах то-то и то-то, такой-то. Ср. в письме А. А. Блока к матери передачу его разговора со школьным учителем словесности Суровцевым:

«Суровцев: Что вы делали летом по русскому языку? Я: Читал Достоевского. Суровцев: Что именно? Я: То-то и то-тоъ.

(Письма Ал. Блока к родным) Ср. стихотворение Пушкина «В альбом Павлу Вяземскому»:

Душа моя Павел, Не делай того-то,

Держись моих правил: Кажись, это ясно,

Люби то-то, то-то, Прощай, мой прекрасный.

Ср. об указательной функции местоимения 3-го лица в разных языках у И. И. Мещанинова8. * Любопытно, что Н. И. Греч еще признавал местоимение особой «частью и частицей ре­чи»: «Местоимение есть часть речи, заменяющая имя предмета или качества и в то же время оз­начающая отношение сего предмета или качества к бытию»10.

** К. Маркс в «Капитале» так иронизировал по поводу этой фихтеанской философии: «В некоторых отношениях человек напоминает товар. Так как он родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: «Я есмь я», то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает отно­ситься к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»". Иронизируя над живу­честью этой субъективно-идеалистической концепции местоимений как основной и первичной формы самосознания, Есперсен вспоминал Фихте старшего, который, по рассказам, выделял как праздник не день рождения своего сына, а тот день, в который тот впервые назвал самого себя «я»14.

Гумбольдт полагал, что первым актом в развитии языка является осознание личности говорящего, выражаемое местоименными словами. Исходя из этого априорного положения Гумбольдта, идеалистические учения о языке доказывали, что личные местоимения во всех языках принадлежат к древнейшему и наиболее устойчивому слою речи.

263.

Нетрудно заметить, что современная русская грамматика целиком остается во власти этих двух точек зрения: античной, «классической», и романтической, субъек­тивно-идеалистической. Ныне местоимения или, по традиции, во всем своем составе, несмотря на полную грамматическую разобщенность отдельных групп, сохраняются как особая грамматическая категория, как самостоятельная часть речи (например, у акад. А. А. Шахматова), или же, лишаясь звания особой части речи, механически рас­пределяются по классам имен существительных и прилагательных. (Наречные мес­тоимения обычно не отделяются от наречий даже теми, кто признает местоимения осо­бой частью речи. ) Между тем, если все местоимения собрать в один класс, то нарушится цельность системы частей речи: в классе местоимений окажутся слова разной грамма­тической природы. Объединение местоимений возможно лишь на основе лексико-се-мантических признаков. Но тогда к местоимениям придется отнести и некоторые из тех слов, которые являются существительными, прилагательными, наречиями, союза­ми и даже глаголами. Если же упразднить класс местоимений и рассортировать ме­стоимения по другим категориям, то окажется необходимым не только среди прила­гательных, но и среди существительных выделять местоимения в особые разряды. Целесообразно ли это? Ответить на этот вопрос поможет анализ смысловой струк­туры местоимений.