13. Система склонения неличных местоимений в древнерусском языке и история их форм в русских диалектах.
Разряды неличных местоимений не столь однородны по своему составу, как разряд личных, и объединяли слова, которые, могли «замещать» названия признаков, чисел и предметов, следовательно, выполняли синтаксические функции, свойственные различным именам.
Для большинства неличных местоимений основной была функция согласованного определения, однако некоторые из них, например, вопросительно-относительные местоимения къто, чьто, отрицательные и неопределенные никъто, ничьто, нhкъто, нhчьто, функционировали как существительные, т.е. выполняли функции подлежащего и дополнения.Словоизменение неличных местоимений принято называть местоименным склонением. Так как исходной для неличных местоимений была функция согласованного определения, то они, подобно прилагательным, изменялись по родам, числам и падежам, оформляя синкретическую согласовательную категорию — указание на связь с определяемым существительным. И лишь в случае употребления местоимения в функции подлежащего или дополнения его формы приобретали категориальное значение рода, числа и падежа того существительного, «заместителем» которого оно выступало.
Местоименное склонение имело тв и мягк варианты. Парадигма Ед. ч. муж.р. =ср. р (кроме им-вин); парадигма мн. ч. едина для всех трех родов, кроме опять-таки, Им-Вин.
История неличных местоимений до сих пор остается наименее изученным разделом исторической грамматики русского языка не только в плане осмысления основных тенденций и процессов, но даже и в плане накопления фактического материала. Некоторые данные имеются лишь по истории флексий Р ед. ч., тождественных для местоимений и полных прилагательных.
Прежде всего это касается флексии мужского-среднего рода -ого, которая в настоящее время в подавляющем большинстве северно-великорусских говоров, в центральных говорах (что и способствовало закреплению этого варианта в качестве нормы литературного языка), а также в части говоров к югу от Москвы представлена вариантом с в (тово, иново, нашево и т.
д), в то время как юго-западные великорусские говоры (как и белорусские и украинские), а также некоторые говоры севера сохраняют г (обычно фрикативный): тоγо, нашеγо. Письменные памятники в этой флексии отражают в с XV в. в формах прилагательных, а в кругу собственно местоимений старейшие примеры зафиксированы в новгородских грамотах XVI в. Закрепившись на протяжении XVI в. в качестве нормы московского приказного языка, такие формы становятся обычными в деловой письменности, и лишь в южновеликорусских челобитных наряду с ними встречаются написания типа того — тага, нашего — нашега. Что касается эволюции формы женского рода тоѣ/нашеѣ=>той/нашей, то проследить развитие современной флексии Р -ой (той, нашей) по памятникам письменности пока невозможно, но и в этом случае приходится предполагать параллелизм в изменении формы прилагательных и местоимений.Наиболее полно тенденция к оформлению единого местоименного склонения реализуется в истории форм множественного числа (формы двойственного числа в живой русской речи не имеют истории, ибо исчезают в связи с утратой самой категории двойственности), где, как и у прилагательных, ликвидируются родовые различия в И-В и формируется постоянный числовой показатель.
Нельзя не заметить, что в формах непрямых падежей двусложные флексии местоименного склонения, противопоставленные односложным родовым флексиям И-В мн. ч., характеризовались постоянным показателем -ѣ- после твердого согласного и фонологически соотнесенным с ним -и- после мягкого согласного. В процессе развития русского языка этот показатель, параллельно с показателем -ы-/-и- в склонении прилагательных, сосредоточивает в себе значение множественного числа и таким образом обнаруживает тенденцию стать формообразующим аффиксом. Нейтрализация родовых различий в И-В, обусловливающая необходимость оформления унифицированной флексии (без родового значения), ведет к утрате прежних дифференцированных флексий И-В и распространению на И-В показателя множественного числа.
Вычленяющийся из форм тѣх(ъ), тѣм(ъ), тѣми показатель множественного числа -ѣ- распространяется и на форму И (и В), образуя словоформу тѣ, заменяющую выходящие из употребления родовые словоформы И-В муж. р. ти, жен. р. ты, ср. р. та.Особо следует отметить судьбу форм И ед. ч. муж. р. местоимений с однофонемной основой т-ъ и с-ь, которые в процессе осуществления известных фонетических изменений (редуцированный во флексии, находясь под ударением, должен был «проясниться») совпали с формами среднего рода т-о, с-е. Стремление избежать омонимии форм достаточно рано реализуется с помощью удвоения словоформы, т. е. путем образования тътъ > тот, сьсь > сес(ь), что в памятниках встречается с XIII в.
Словоформа тот известна на всей территории распространения русского языка (хотя и не везде как единственная), а также в отдельных белорусских говорах; тот, таким образом, становится неотъемлемой частью парадигмы тот — та — то, те — тех — тем, что и было кодифицировано затем системой нового литературного языка.
За пределами северо-восточной зоны в древнерусских говорах местоимения-существительные рано втягиваются в общий процесс унификации форм словоизменения местоимений — полных прилагательных, что ведет к разрушению парадигмы тот — та — то — тех — теми в результате усвоения парадигмы типа крут-ой — крут-ая — крут-ое — крут-ы-е — крут-ы-х. Именно так сложилась известная всем восточнославянским языкам (в говорах русского языка распространенная в основном на западе) парадигма по образцу полных прилагательных: той (диал. тый, тэй) —тая (диал. тая, тая) — тое (диал. тое, тое) — тыи (диал. тьши, тыйе, тэи, тэйё); ср.: новый (диал. новой, новэй)-новая-новое-новые (диал. новый, новыйе, новэи). Общевосточнославянское распространение таких форм, с одной стороны, указывает на то, что нормативная русская парадигма (тот — та — то — те) исторически является диалектной и имеет своим источником систему местоименных форм диалекта Ростово-Суздальской земли (где, как указывалось, она и сейчас является единственно возможной), откуда и начинается ее «экспансия» в период формирования языка