В. В. МАЯКОВСКИЙ(1 8 9 3 — 1 9 30)

Германия! Мысли, музеи, книги,

каньте в разверстые жерла. Зевы зарев, оскальтесь нагло! Бурши,

Скачите верхом на Канте! Нож в зубы! Шашки наголо!

*Война и мир».

Сейчас две мысли: «Россия—Война» это лучшее из всего, что мыслится, а наряднейшую одежду этой мысли дали мы.

Читайте!

«Славяне! В эти дни Любек и Данциг смотрят на нас молчаливыми испытателями—города с немецким населением и русским, славянским именем... Ваши обиды велики, но их достаточно, чтобы напоить полк коней мести—приведём же их и с Дона и Днеп-ра, с Волги и Вислы. В этой силе, когда Чёрная гора и Белград, дав обет побратимства, с безумством обладающих жребием победителей, по воле богов готовые противопоставить свою волю воле несравненно сильнейшего врага, говорят, что дух эллинов в борьбе с мидянами воскрес в современном славянстве, когда в близком будущем воскреснут перед изумлёнными взорами и Дарий Гистасп и Фермопильское ущелье и царь Леонид с его тремястами. Или мы не поймём происходящего, как возгорающейся борьбы между всем германством и всем славянством? Уста наши полны мести, месть капает с удил коней, понесём же как красный товар свой праздник мести туда, где на него есть спрос,—на берега Шпрее. Русские кони умеют попирать копытами улицы Берлина. Мы это не забыли, мы не ргз} чились быть русскими. В списках русских подданных значится канигс- бургский обыватель Эммануил Кант. Война за единство славян, откуда бы она ни шла, из Познани или из Боснии, приветствую тебя! Гряди! Гряди див-ный хоровод с девой Словией, как предводительницей горы. Священная и необходимая, грядущая и близкая война за попранные права славян, приветствую тебя! Долой Габсбургов! Узду Гогенцоллер- нам!»

Что это? Портрет России, написанный вчера вечером человеком, уже надышавшимся местью и войной? Нет, это озарение провидца художника Велимира 92

Хлебникова.

Дружина поэтов, имеющая такого воина, уже в праве требовать первенства в царстве песни.

Понятно, отчего короли слова первые раскрыли сердце алым семенам войны.

Россия борется за то, чтобы не стать хлебным мешком Запада. Если до сегодняшнего дня Германия не сделала попыток обрубить рост России, то только потому, что видела в нас спеющую колонию, которая, налившись, сама упадёт в её зубастую пушками пасть.

Если же на мощную Россию-государство и то смо-трели, как на колонию Европы, то Россию-искусство вовсе считали какой-то безнадежной Калугой. Дирижёры вкуса—столицы Берлин, Париж, Лондон...

«Россия. Искусство. Мы»,

Два месяца плакали газеты о новых и новых ранах, наносимых телу красоты.

Поломана последняя тонкая рука, вознесённая к небу Реймским собором, жирные, налитые пивом пальцы прусских улан украшены кольцами хранилищ Лувена, и сдобные булочницы юбки брюссельских кружев треплют по улицам Берлина...

Не знаю, плакала ли бедная красота; не слышно слабого дамского голоса за убедительными нотами Крупповского баса.

А на могильном камне—уверенно округлённая немецким писателем фраза: «самый маленький холмик, защищающий тело немецкого солдата, дороже всех сокровищ искусства...»

<<Штатская шрапнель».

Мы накануне.

Ещё месяц, год, два ли, но верю: немцы будут растерянно глядеть, как русские флаги полощутся на небе в Берлине...

Довольные вернутся работники к земле и фабрикам, спокойно помня, что в Эссенской губернии когда-то страшный Крупп миролюбиво и полезно выделывает самовары.

Но кто из пепла снова вознесёт города, кто опять заполнит радостью выгоревшую душу мира, кто этот новый человек?

История на месте длиной от Кронштадта до Баязе- та кровавыми буквами выписала матери-России метри* ческое свидетельство о рождении нового человека...

За ним!

Не бойтесь! Этот новый человек не таинственный йог, за которым надо гоняться по опасной Индии; это не одинокий отшельник, для новизны бегущий в пустыню.

Он здесь же, в толкучей Москве!

Он—извозчик, пьющий на Кудрине чай в трактире «Бельгия», он—кухарка Настя, бегущая утром за газетой, вдохновенный поэт, пишущий стихи только для себя, потому что сегодня каждая мелочь его работы, даже та, которая кажется только лично полезной, на самом деле часть национального труда, а русская нация—та единственная, которая, перебив занесённый кулак, может заставить долго улыбаться лицо мира...

История в последней войне ввела новую силу— сознательную жизнь толп. Явления приобретают необычайный масштаб. Если один человек еле выносит удар кулака, то он <;реди тысяч таких же вынесет сокрушающие молоты громаднейших гор. Мозг, расширившись, как глаза у испуганного зверя, приучается воспринимать раньше невыносимую ката-строфичность.

Сознание, что каждая душа открыта великому, создаёт в нас силу, гордость, самолюбие, чувство ответственности за каждый шаг, сознание, что каждая жизнь вливается равноценной кровью в общие жилы толп,—чувство солидарности, чувство бесконечного увеличения своей силы силами одинаковых других.

Всё это вместе создает нового человека: бесконечно радостного оптимиста, непоборимо здорового!

Теперь вы понимаете, почему сегодня утром почтальон, принесший открытку, так гордо держал голову?

Вчера вернулся с войны один мой товарищ— санитар. Маленький, но бесконечно любящий красоту артист. Кажется, единственное, что он умел, тонкими пальцами щёлкать, как кастаньетами. У нас на вечеринке я попросил его выщелкать какой-то мотив. Начал и замялся. Я осмотрел ею пальцы. Изуродо-ваны. «Осколки шрапнели,—объяснил он,—когда вынимаешь у раненого, торопишься, и царапает». Он говорил, как стлались снаряды, как ему, упавшему от трёхдневных бессонных перевязок, принесли кружку кровавой воды из Вислы... Я удивился. Ведь это не его профессия; ведь даже убить могут. Возмутился: нет, не могут. Когда полк идёт в атаку, в общем мощном «ура» ведь не различишь, чей голос принадлежит Ивану,—так и в массе летящих смертей не различишь, какая моя и какая чужая.

...Старые писатели—Сологуб, Андреев и др.— возвеличивали смерть, возвеличизали страдание, кончину, а великая, но до сегодняшнего дня непринятая народная песня поёт радость. В то время как писатель печален—«идём на смерть», народ в радости—«идём на ратный подвиг».

Изменилась человечья основа России. Родились мощные люди будущего...

...Перед этим, сегодня начавшимся новым человеком благоговейно снимаю шляпу.

«Будетляне».

В Германии,

куда ни кинешься,

выжужживается

имя

Стиннеса.

Разумеется,

не резцу

его обрезать,

недостаточно

ни букв

ни линий ему.

Со Стиннеса

надо

писать образа,

Минимум.

Все—

и ряды городов

и сёл—

перед Стиннесом

падают

ниц. Стинїієс—

вроде

солнец.

Даже солнце тусклей

пялит

наземь

оба глаза

и золотозубый рот.

Солнце

шляется

по земным грязям.

Стиннес—

наоборот,

К нему

с земли подымаются лучики- прибыли—

ренты

и прочие получки. Под ногами его

враг

разит врага.

Мёртвые

падают—

рота на роте.

А у Стиннеса—

в Германии

одна нога,

а другая—

напротив, На Стиннесе

всё держится:

сила! Это

даже не громовержец— громоверзила.

У Стиннеса

столько

частей тела,

что запомнить—

немыслимое дело*

Так,

вместо рта

у Стиннеса

рейхстаг. Ноги—германские желдороги. Без денег

карман— болтается задарма* Да и много ли

снесёшь

в кармане их?1

А Стиннеса

карман-

госбанк Германии.

У человеков

слабенькие голоса,

а у многих

и слабенького нет.

Голос

Стиннеса—

каждая полоса

тысячи

германских газет. Даже думать,

и то

незачем ему:

все Шпенглеры—

только

стиннесов ум.

У нас

для пищеварения

кишечки узкие*

невелика доблесть, А у Стиннеса

целая

Рурская

область.

У нас пальцы—

чтоб работой пылиться.

А у Стиннеса

пальцы—

вся полиция.

Растёт он,

как солнце

вырастает в горах.

Над немцами

нависает

мало-помалу,

Золотом

в мешке

рубахи-крахмала,

стоит он,

в самое небо всинясь.

мешок

завязан туго.

Таков

Стиннес

Гуго.

сСтиннес

Эх и грозно, эх и сильно Жирный немец шёл на Вильно*

Да в бою у Осовца Был острижен, как овца.

В славном лесе Августовом Битых немцев тысяч сто вам.

Враг изрублен, а затем он

Пущен плавать в синий Неман. *

Выезжал казак за Прут, Видит, немцы прут да прут.

Только в битве при Сокале

Немцы в Серет ускакали. *

Подошел колбасник к Лодзи, Мы сказали: «Пан добродзи!»

Ну, а с Лодзью рядом Радом, И ушел с подбитым задом.

Масса немцев, пеших, конных, Едут с пушками в вагонах. Да казаки на опушке Поскидали немцам пушки.

И под лих казацкий гомон Вражий поезд был изломан.

•ftr

Глядь-поглядь, уж близко Висла; Немцев пучит—значит, кисло.

ft Жгут дома, напёрли копоть* Д самим-то неча лопать.

Выезжали мы от Ковно, Уж от немцев поле ровно*

Пруссаков у нас и бабы Истреблять куда не слабы!

Шел австриец в Радзивилы, Да попал на бабьи вилы,

¦йг

Ах ты, милый город Люблин, Под тобой был враг изрублен!

•ЙГ

Сдал австриец русским Львов, Где им, зайцам, против львов?

Да за дали, да за Краков Пятить будут стадо раков,

а

Живо заняли мы Галич, Чтобы пузом на врага лечь.

it

Как заехали за Лык

Видим немцы—прыг да прыг!

¦й

Ну и треск, да, ну и гром же Был от немцев подле Ломжи!

¦йг

№

Эх ты, немец, при да при же,

Не допрёшь, чтоб сесть в Париже.

И уж, братец—клином клин: Ты в Париж, а мы в Берлині

а

У Парижа на краю Лупят армию мою, А я кругом бегаю, Ничего не сделаю.

•ftr

Немец рыжий и шершавый Разлетелся над Варшавой.

Да казак Данило Дикой Продырявил его пикой.

И ему жена Полина Шьёт штаны из цепеяина.

¦йг

Опустилось у Вильгельма Штыковое рыжеусие, Как узнал лукавый шельма О боях в Восточной Пруссии.

Подписи к народным лубкам

Когда

перед тобою

встают фашисты,

обезоруженным

не окажись ты.

«Наглядное пособие*

Во всех

уголках

земного шара рабочий лозунг

будь таков:

разговаривай

с фашистами

языком пожаров,

словами пуль,

остротами штыков.

<<Наглядное пособие».