Ювенальная юстиция: понятие и история
Современная ювенальная юстиция представляет собой весьма сложное множественное целое - комплекс концепций и «схем» влияния на подростков, массу конкретно-практических ситуаций воздействия на человека, семью, первичные группы (непосредственное окружение подростка) и социальные институты.
В плане функционирования (или синхронного описания) ювенальная юстиция трактуется как популятивное (а не системное) целое; в плане анализа истории и развития ювенальной юстиции мы имеем дело с полигенезом. Это значит, что мы не можем выделить ювенальную юстицию как единое образование в мире, подчиняющееся единым принципам, формам, имеющее единые учреждения и политику[313].Рамочная гипотеза о популятивном характере ювенальной юстиции заставляет нас строить ее анализ через выявление в ее целостности нескольких разнородных единиц (регионов деятельности), живущих по своим «законам», имеющих специфическое устройство, собственные процесс исторического развертывания и зону «ближайшего развития». Следует выделять и прослеживать множество процессов исторической трансформации деятельности, мышления, знаний, средств и методов, предпринимая вместе с тем попытки их объединить и увязать друг с другом по определенным правилам. Каждый из этих процессов при этом имеет свое «время», свою логику; порой они переплетаются и смыкаются, порой, расходятся, теряя точки соприкосновения. Однако, признавая сложность и неоднозначность исторического развития ювенальной юстиции, мы можем все же выделить проблемный узел, основной с точки зрения становления и развития этой области. Такой узел обозначился в XIX в. в США, и там же оформилась первая попытка его разрешения - в 1899 г. в г. Чикаго был учрежден первый в мире суд по делам несовершеннолетних.
Этому предшествовала длительная история работы с подростками: в первой половине XIX в. организовывались приюты, а затем начали создаваться и повсеместно использоваться так называемые «реформатории» (исправительные заведения для несовершеннолетних).
XIX в. был временем крупных социальных преобразований в Соединенных Штатах. В ответ на вызванные этими процессами проблемы бедности, неустроенности семей, безработицы, безнадзорности подростков и т. п. в США возникло общественное движение «За спасение детей», которое ставило «перед собой задачу установить в американском обществе светскую разновидность нравственности... Они видели свою миссию в исправлении нарушителей закона, а также возлагали на себя обязанность “учить беспризорников, бродяг и пьяниц более пристойному образу жизни”»[314]. Приюты возникли в ходе реализации этой миссии. Создание приютов обращено к определенным ситуациям и состояниям безнадзорности и беспризорности детей и определенным отклонениям в их жизни и поведении (попрошайничество, использование для ночлега мест, не предназначенных для этого, и т. п.). «Эти заведения имели целью изолировать находящихся в опасности детей от развращающей среды их домов и заведений для взрослых и отчасти заменить им семью и общину»[315].Заметим, что сама по себе организация приютов и их использование для помощи детям и для удовлетворения общественной потребности в особых воспитательных учреждениях никакой ювенальной юстиции еще не порождают. Реконструкция истории возникновения ювенальной юстиции требует дополнить анализ ситуации организации приютов и последствий этой организации анализом понятия отклоняющегося поведения подростков и его использования. Создатели приютов в начале XIX в. в первую очередь имели дело с узким спектром отклоняющегося поведения и жизни подростков, куда подростковая преступность вначале не входила.
Ювенальная юстиция возникла в тот момент, когда реабилитационные схемы обращения с подростками были универсализированы и распространены на подростковую преступность. При этом они заняли то место, которое традиционно занимали способы карательной реакции на преступления. Этот переход был связан с определенным переворотом в мышлении, который, в частности, состоял в том, что понятие «преступление» в его классическом уголовно-правовом варианте (существовавшем со времен Ч.
Беккариа) перестали относить к криминальным ситуациям с участием подростков. Одновременно специалисты ювенальной юстиции задавались вопросами поиска и практического применения тех способов воздействия на этот предмет (но не только на этот), которые не являлись бы карательными. Идеологи движения «За спасение детей» руководствовались общим принципом: носители отклоняющегося поведения должны быть исправлены, а не наказаны. При переходе к другому типу воспитательных учреждений (реформаториям) этот принцип обращения с несовершеннолетними был перенесен на все виды отклоняющегося поведения. Возник формальный статус несовершеннолетнего нарушителя - носителя отклоняющегося поведения, в рамках которого были объединены различные группы подростков: нищенствующие, бродяги (т. е. беспризорные в широком смысле, что было характерно для приютов), непослушные (недисциплинированные дети) и собственно нарушители уголовного закона.Таким образом, создание реформаториев ознаменовало собой выделение, формальное определение и практическое использование нового понятия - «отклоняющееся поведение детей». В рамках этого понятия оказались сближены и приравнены друг к другу и нарушение уголовного закона, и недисциплинированность, и бродяжничество. Все эти, а также другие возможные формы теперь стали равны в том отношении, что их носители равно подлежали реабилитации в особых воспитательных учреждениях (реформаториях).
Постепенно стали выделяться предметы деятельности специалистов ювенальной юстиции. Первое время, пока шел процесс утверждения ее статуса и определения ее «территории» по отношению к традиционному уголовному правосудию, «преступность несовершеннолетних» привлекала к себе особое внимание просто потому, что в реагировании на нее нужно было провести границу между разными подходами. Параллельно с выяснением соотношения уголовного правосудия и ювенальной юстиции происходил и другой процесс - вычленение и освоение нового предмета.
Движущие силы формирования другого предмета были обусловлены тем, что развивающиеся криминологические и социологические исследования регулярно приносили знания о тех аспектах жизни подростков, в свете которых их поведение оказывалось социально запрограммированным к антиобщественному исходу.
Таким образом, автоматически возникал вопрос: «Зачем же ждать, когда подросток совершит фактическое преступление?» Не правильнее ли будет работать (как с особым предметом той же самой практики) с ситуациями всех тех подростков, кто не совершил никакого уголовного преступления, но чья социализация и психика уже сейчас реально разрушаются, т. е. тех, на чьем поведении и в чьей жизни уже проявляется действие той же самой криминализирующей общество «социальной программы»?Последнее было обусловлено привнесенным из социологических и криминологических исследований[316] осознанием того, что в некоторых случаях поведение подростков (в том числе и преступное) обусловливается (программируется) особыми социальными обстоятельствами. В 90-е годы XIX в. эту идею Иллинойский совет общественной благотворительности выразил следующим образом: «Ребенок, воспитанный в невежестве и пороке и ставший в результате этого нищим или преступником, в свою очередь, скорее всего, станет родителем преступников»[317]. Так появился второй предмет деятельности специалистов ювенальной юстиции - дети, подверженные десоциализации и, далее, криминальному заражению (группы риска).
По-видимому, первый этап истории ювенальной юстиции и состоял в том, что выделенные предметы - преступность несовершеннолетних и группы десоциализированных подростков - были до некоторой степени «склеены», во всяком случае, объединены в рамках реабилитационной работы (реабилитационного региона ювенальной юстиции).
Первые суды для несовершеннолетних восприняли схему обращения с этими двумя
основными группами, сложившуюся еще в период приютов, и начали реализовывать ее на основе нового юридического статуса детей. В отношении подростков, входивших в эти группы, суд наделялся миссией социализации, а также широкими полномочиями и с этих позиций регулировал обращение и надзор над находящимися на иждивении, запущенными и склонными к правонарушениям детьми.
Таким образом оказалось, что новая практика (ювенальная юстиция) имеет дело со своеобразными ситуациями десоциализации детей, которые могут «сработать», т.
е. привести к высокой степени криминальной зараженности, если детей не «вынуть» из них. В свете этого обстоятельства данные ситуации рассматривались как криминализирующие общество, и работа с ними новыми средствами (в том числе усилиями по ресоциализации) становилось важной миссией ювенальной юстиции. Причем применение уголовных наказаний, как оказалось, лишь ускоряло антисоциальный исход, поскольку молодые люди в этом случае попадали в своеобразный инкубатор преступности. С этого времени усилия, затрачиваемые на:• освобождение подростков от принудительности развертывания ситуаций криминального заражения;
• вовлечение детей в такие социальные программы, в рамках которых они могли бы формироваться в качестве полноценных членов общества, и одновременно прерывание на локальном уровне действия криминализирующих общество процессов;
• конструирование всех необходимых для этого технологий, и стали собственными (не дублируемыми никаким другим институтом) общественно значимыми функциями ювенальной юстиции и одновременно ее проблемно-содержательным полем.
В осознании этих обстоятельств как раз и заключался тот переворот в мышлении и деятельности, который произошел в США в конце XIX в. Историческая роль движения «За спасение детей» состоит в том, что оно задало базовый контекст новой практики, показало, что можно и нужно отказаться от уголовно-карательного обращения с подростками, и приступило к созданию реабилитационных форм деятельности.
При этом на первом этапе в миссии ювенальной юстиции упор делался на ресоциализацию подростков в смысле ответа на их специфические проблемы и нужды, а не на ослабление криминализирующих общество социальных факторов за счет комплексной работы с первичными группами, институтами социализации, несовершеннолетними правонарушителями и пострадавшими от них гражданами. Такая ориентация была закреплена в ключевой реабилитационной парадигме первого этапа истории ювенальной юстиции, известной как парадигма индивидуализации обращения: «Обращение в этих судах (для
несовершеннолетних.
- М. ФР. М.) основывалось на медицинской модели, определенным образом объясняющей причины преступного поведения: оно рассматривалось как симптом скрытых нарушений, при этом природа и серьезность преступления были сравнительно менее важны, чем обеспечение терапевтических услуг для исцеления этих предполагаемых нарушений... Преступление не рассматривалось само по себе, оно являлось знаком нарушенных процессов социализации. Вмешательство (компетентных органов) старалось исправить это социальное отклонение, применяя методы, адекватные личностным проблемам инуждам молодого правонарушителя»[318].
Критики программ индивидуализированного обращения подчеркивали, что они предоставляют только выгоды для преступников и ничего или мало требуют от них взамен. «Идея подхода индивидуализации обращения почти не несет в себе попытки донести до преступника, что он (или она) причинил ущерб кому-то, должен предпринять определенные действия для его возмещения, загладить свою вину и отвечать за последствия, связанные с ущербом, нанесенным этим преступлением»[319]. Таким образом, один из уроков истории ювенальной юстиции в США состоит в том, что потеря баланса соотношения разных ценностей в ее миссии приводит общество к глубокому разочарованию в рассматриваемой системе.
Этого можно избежать, если придерживаться различения ювенальной юстиции и общей установки на «защиту детства». Акт помощи подростку, находящемуся в трудной жизненной ситуации, принадлежит к полю ювенальной юстиции при условии, что он осуществляется способами, которые сокращают криминализацию и виктимизацию общества. Все прочие формы помощи должны рассматриваться как включенные в другие системы и сферы (например, социальную защиту).
Таким образом, можно выделить второй этап истории ювенальной юстиции: она теперь больше ориентируется на ослабление криминализирующих и виктимизирующих общество социальных факторов за счет комплексной работы с первичными группами, институтами социализации, несовершеннолетними правонарушителями и пострадавшими от них гражданами.
Начиная с середины XX в., преобразования осуществлялись в виде реформ ювенальной юстиции в тех странах, где она была сформирована ранее под влиянием реабилитационной философии [320] . Важнейшая характеристика второго этапа - обращение к подходам и технологиям восстановительного правосудия [321] . Эти технологии фактически образовали
особый ее регион и дополнили ее реабилитационное пространство[322] . Кроме того, они потребовали уточнения и корректировки места и значения профессионального суда. Восстановительное правосудие открыло новые возможности для отделения функции разрешения дела (включая определение виновного, удовлетворение справедливых интересов жертвы и назначение санкций) от профессиональных судебных процедур, вернуло криминальный конфликт его непосредственным участникам[323] и задало новое, адекватное практике ювенальной юстиции понятие ответственности правонарушителя.
3.2.2.