Институционализация принуждения и насилия явилась тем решающим стимулом, который привел в
Институционализация принуждения и насилия явилась тем решающим стимулом, который привел в движение еще один важнейший процесс, завершившийся на стадии развитого государства. Речь идет об институционализации закона как такового, — закона как материализованной государственной воле, воплощенной в регламентированной норме, обязательной для исполнения всеми членами общества.
Нормы, регулирующие отдельные, первоначально разрозненные элементы общественных отношений, приобретали с течением времени тенденцию к консолидации в компактную, по возможности непротиворечивую систему, призванную разрешать коллизии, которые могут возникнуть в более обширных сферах человеческого бытия, одной или даже нескольких смежных, — сферах, которые ныне принято именовать отраслями права. Образцами такой законотворческой деятельности, их конкретными результатами могут служить сохранившиеся до наших дней первые систематизированные сборники или своды правовых норм, действовавшие в различных древневосточных государствах. Вполне естественно, что историческая традиция приписывает их авторство конкретным верховным правителям данного государства, — типичным образцом подобных сводов может служить т. н. Законник Хаммурапи, подробная характеристика которого составит особый раздел дальнейшего изложения.Обрисованный выше процесс политогенеза не только определил сущность общественной и политической организации, окончательно сложившейся в странах Древнего Востока; но и обрисовал возможные пути ее последующей эволюции. Квалифицирующими признаками этой организации, принципиально отличающими ее от античных обществ европейского образца, являлись: приоритетное положение государственной формы собственности над частной; отсутствие различий между рентой собственника и государственным налогом; феномен власти-собственности, фактически растворяющий гражданское общество в государстве. Явившись порождением косности и консерватизма протекавших на Востоке общественно-политических процессов, древневосточное государство проявило тенденцию к максимальной устойчивости, к самосохранению, к принципиальному неприятию каких-либо объективных перемен и субъективных нововведений.
Традиционализм, консервативная стабильность определили дальнейшее развитие стран этого региона не по линейно-прогрессивному направлению, а по циклической траектории, когда изменения затрагивали преимущественно лишь количественные параметры, тогда как сущностные характеристики всей системы в своей основе оставались практически неизменными. Впрочем, было бы неправильно говорить о полной стагнации древневосточных обществ и отрицать какие бы то ни было происходившие в них перемены. Следует только иметь ввиду, что сложившаяся система тщательно отбирала, умело адаптировала и оптимально использовала исключительно лишь те новшества, которые ее еще более укрепляли и стабилизировали. Те же новые веяния, которые грозили ослабить централизацию,поколебать всесилие верховной власти, подорвать систему религиозно-идеологических ценностей, стимулировать местный сепаратизм, активизировать индивидуалистические устремления подданных, — все эти и подобные им тенденции максимально энергично подавлялись всей мощью государственной машины, всей силой составлявших ее политико-правовых (в первую очередь, карательных) механизмов.