1. ВОЗМОЖНОСТИ ФОРМАЛЬНОГО принципа

Марксистская традиция отождествляет право с произволом сильных

("право есть возведенная в закон воля господствующего класса"). На

самом деле, интенция права прямо противоположная: она в том, чтобы

дать гарантию слабым перед лицом "сильных".

праве, нередко они даже прямо тяготятся им, ибо свои интересы они

сумеют обеспечить силой, для которых как раз право представляет

преграду, В то же время необходимо уточнить интенцию права по

сравнению со столь популярной у нас справедливостью. Наша культура

выработала свои средства защиты слабых. Они

более соответствуют христианской ортодоксии - _принцип .у блаженства

нищих духом. "Не в силе Бог, а в правде", "справедливость выше

закона".,. Здесь на стороне притесняемых не закон, а духовность -

более тонкая материя, относящаяся к совести и сострадательности, а

также к той глубинной христианской интуиции, которая провидит конечное

торжество кротких и праведных. Итак, нам надо различить два

социокультурных типа: тот, который адресуется к холодной

непреклонности права, и тот, который уповает на горячее христианское

милосердие. Первый требует гарантий от произвольного вмешательства,

второй, напротив, - сострадательного вмешательства, участия.

Гуманизм юридический - это доверие не к природе 265

(человека.-А.П,), а к основному личному измерению человека - к его

воле, понимаемой как способность самоконтроля и самодисциплины>!.

Иными словами, правовому _принцип .у категорически противопоказано

авторитарно-педагогическое отношение к гражданам как нуждающимся в

присмотре несовершеннолетним. С позиций традиционной участливости

безразличие к помыслам выглядит как свидетельство бездуховности: здесь

качество помыслов - самое важное, Несколько огрубляя, можно сказать:

тот, кому есть что предъявить миру, кроме хороших намерений, требует,

чтобы о нем судили по результатам; тот, кому результаты редко даются,

требует, чтобы в первую очередь оценивали его благонамеренность.

может быть интерпретировано и применительно к производственной

ситуации: квалифицированный работник требует оценки по конечному

результату ("дайте мне задание, но не вмешивайтесь в процесс его

выполнения"); недостаточно квалифицированный нуждается в перманентном

инструктаже. В более общем виде это можно выразить так: самостоятельно

стоящие на ногах предпочитают, чтобы в нормальном случае властные

инстанции не вмешивались в ход' ? жизни. В практике управления бывшего

"социалистического производства" давно замечено, что особо

авторитарные "командиры производства" часто недолюбливают уважающих

себя профессионалов или хотя бы просто твердых в правилах и не пьющих

работников. Дело в том, что такие люди наиболее восприимчивы к

посягательствам на свои права, к нарушениям трудового законодательства

со стороны администрации, к проявлениям беззакония вообще,

составляющего воздух тоталитаризма, вне которого он задыхается.

Всякого рода чрезвычайщина, бесчисленные сверхурочные работы

предполагают мораль провинившихся и кающихся, вынужденных мириться с

нарушением своих прав в надежде на прощение и поблажки в будущем.

Такое чередование прегрешения ("падения") и раскаяния ("воскресения")

составляет повседневную апокалиптику тоталитаризма, разительно

контрастирующую с ритмикой жизни и труда в цивилизованных обществах.

В отличие от тоталитаризма, который представляет

псевдорелигиозную^ структуру, демократия является светской системой.

Человек здесь вступает в дело без обнадеживающего подмигивания со

стороны высших сил, верховных властей и других опекающих инстанций,

заранее обеспечивающих "решающие преимущества" своим избранникам.

Демократическая система имеет в виду автономного, неподопечного

субъекта, которому некого благодарить за свое благополучие и некого винить

в неудачах, Ее главные _принцип .ы - суверенность, самодеятельность и

ответственность, исключающие потакание и покровительство.

Эти _принцип .ы утверждаются вместе с отделением духовной власти от

политической и отказом от архаического идеала соборности". Демократия

не рассматривает граждан как прихожан единой церкви и не требует от

них постоянных свидетельств в идеологической верности и

"монолитности". Отношения групп, отличающихся различными интересами,

выступают здесь не в манихейской интерпретации (как непримиримая

борьба сил Добра и Зла), а в светской форме (как деловое партнерство,

реализующееся в экономической сфере через систему

взаимозаинтересованного обмена, а в политической - посредством

пропорционального представительства в органах власти). Взаимная

заинтересованность и партнерство рассматриваются как более надежный

тип социальной связи, чем экзальтированная жертвенность. У демократии

нет любимчиков, отмеченных благодатью социального происхождения, типом

верования и т.п. В условиях демократии индивид вступает в отношения не

с какой-то высшей, стоящей над обществом инстанцией (таких просто

нет), а лишь с равными ему в правовом положении субъектами, у которых

ничего нельзя выпросить или "выбить", а можно только обменять на рынке

товаров и услуг.

Вещные связи - альтернатива личной зависимости и пан тернализма.

Социальный атомизм - основа стохастическом 1 го _принцип .а современного

общества, где свобода неотделим>! от риска, где исключена возможность

какой бы то ни было' инстанции (будь то Госплан, партком или

традиционная цер-1 ковь) заранее разделить людей на праведных или

обеспечена ных. Но такая холодная вселенная никак не устраивает лю^

дей, не умеющих в производственной повседневности вестей себя светски,

не подменяя деловые и профессиональные крии терии

морально-религиозными или идеологическими. Мы уж< не говорим о

миллионах маргиналов и люмпенов, не нашед- ших себя летунах,

лимитчиках, подсобниках, сезонниках, Н( способных выносить тяготы

повседневности и постоянна скользящих в Зазеркалье с помощью алкоголя

или других^ сильнодействующих средств, к числу которых, как

показываете опыт, относится и политическая магия.

претерпевать невероятные лишения и предпринимать отчаян-^ ные усилия,

но они категорически не способны выдерживатц ритмику "срединного

времени". Им куда ближе лозунг "десят8: лет героического труда -

десять тысяч лет безоблачного сч^ стья", В самой истории они видят

патерналистскую систему > требуют от нее гарантий "светлого будущего".

Труднее всего нашему массовому сознанию дается пости" жение

высокого формализма демократии, Демократия как "власть народа", как

"власть большинства" - эти смыслы не представляют большой проблемы для

понимания. Трудности начинаются тогда, когда следует правовое

уточнение этих формул: власть большинства в рамках закона и

подчиненная закону. Суверенитет большинства, таким образом, не

беспределен: выше его стоит закон, и большинство не может выдвигать

такие виды волеизъявления, которые нарушают незыблемые

конституционно-правовые нормы. Причем, это относится 1 к любому

большинству: простому, квалифицированному и даже представленному в

виде поголовного согласия всех граждан. "Известные _принцип .ы,

формулируемые в конституции (это относится прежде всего к основным

правам человека.), Я принимаются в качестве неперерешаемых: ни в

парламент- ском, ни в плебисцитарном порядке"3.

Эмансипаторское влияние формалистического (кодифицирующего)

_принцип .а проявилось и в экономической истории Запада. Чикагская школа

в США и "новые экономисты" во Франции преодолели технический фетишизм

в интерпретаций Я экономического роста и показали, что зарождение

современ" ной продуктивной экономики связано с установлением правового

состояния и развитием контрактных отношений. История роста, вопреки

распространенному мнению, связана не столько с промышленным

переворотом, сколько с переворотом а отношениях людей: развитием

правового порядка как новой социальной технологии.

Во-первых, это систематическое третирование любого частного

интереса как ничтожного перед всеобщим интересом.

любого гражданского лица с бюрократом в _принцип .е не может быть

диалогом равных: гегемония общего интереса предопределяет

превосходство бюрократа как его представителя. Политический гегемонизм

внушил подавляющем большинству французов комплекс "маленького

человека", и этим с успехом пользуется бюрократия для утверждения своих

прерогатив и непрерывного расширения своего влияния.

Особое внимание либеральная критика бюрократии уделяет ее

отношению к _принцип .у конституционности, к правовому государству.

Бюрократизм, порожденный политическим гегемонизмом, отнюдь не склонен

связывать себя инструкциями. Инструкции издаются для других, для

регламентации разнообразных видов деятельности, лежащих в сфере

гражданского общества. Для себя бюрократия оставляет свободу рук.

Поэтому она так враждебна истинно конституционному _принцип .у и

старается сузить область его применения. Не случайно, по мнению

либералов, во Франции непрерывно растет число законов, которые не

имеют статуса конституционных и поэтому могут быть изменены партией

правящего большинства. Даже избирательный закон является таким, его

можно менять простым большинством голосов в парламенте. Это то же

самое, как если бы большинство болельщиков, видя, что их команда

проигрывает, имели право в ходе матча менять в свою пользу правила

игры.

Еще одна тенденция политического гегемонизма, которую подметили

теоретики либерализма, - посягательство на независимость судебной

власти. Без подлинной независимости судопроизводства от исполнительной

власти _принцип . конституционности не может работать. Не случайно,

отмечают либералы, в странах с открытой тиранией устанавливаются самые

демократические и гуманные по видимости законы, которые, однако, ни в

чем не стесняют авторитарную практику власти. "Нет ничего более

легкого, чем вершить наихудший произвол и несправедливость при

наилучших законах, если в стране отсутствует независимость судей"9.

Как отмечают либеральные теоретики, французская правовая система

представляет собой результат компромисса между демократическим

_принцип .ом независимости судебной власти и гегемонистской тенденцией

подчинения ее властям предержащим. Так, независимость судей

гарантируется конституцией, но прокуратура целиком включена в иерархию

министерства юстиции. В этих условиях беспристрастный и эффективный

прокурорский надзор над соблюдением законов едва ли возможен. В этом

еще одно подспорье бюрократического волюнтаризма, который множит свои

декреты и постановления, нимало не заботясь о том, насколько они

соответствуют духу и букве конституции.

Все эти свидетельства прямого бюрократического загнивания,

представленные либерализмом в теоретической форме как результат

нарушения конституционного _принцип .а разграничения государства и

гражданского общества, сами по себе представляют немалый интерес. В

условиях усиливающейся общественной реакции на бюрократическую

узурпацию гражданских прав и свобод, на ограничение инициативы людей

во всех областях жизни либеральная критика "политического гегемонизма"

снискала определенную популярность.

В целом можно сказать, что овладение формально-правовым _принцип .ом

является одним из главных показателей социальной модернизации. М.

Крозье высказал догадки, что послевоенный рывок Германии и Японии,

прежде связывавшийся с обновлением основных промышленных фондов,

разрушенных во время войны, на самом деле обусловлен разрушением

старых патерналистско-бюрократических систем, сковывающих социальную

инициативу. Главное - в создании новых технологий власти, резко

сужающих отношения опеки и скрупулезно отделяющих сферу

регламентированного от того, что отдается на откуп свободной

инициативе. Однако было бы опасной иллюзией предполагать, что при этом

организованные и упорядоченные отношения заменяются произвольными

импровизациями. Организация - ведущая антиэнтропийная сила, данная

человеку в руки для борьбы с хаосом; необходимо не разрушать

организацию, а делать ее более открытой, гибкой, демократичной. И

здесь мы снова видим связь между демократизацией и установлением

формального _принцип .а. Формализация в семантическом отношении связана с

выявлением (экспликацией) неявно выраженного. Все прежние системы

управления у нас строились на келейных решениях, умолчаниях, на

контактах, улавливаемых лишь посвященными. Демократизация системы

управления включает ее формализацию, имеющую 275 целью все неявные,

эзотерические правила и нормы сделать явными, сформулировать на

недвусмысленном юридическом языке. Подобно тому, как научный опыт

(эксперимент) отличается от ненаучного требованием воспроизводимости,

современная система управления строится на воспроизводимых (доступных)

условиях. Это отнюдь не значит, что все должно быть формализовано;

напротив, сфера предписанного сужается, но там, где она установлена,

она становится "прозрачной". Проблема состоит в том, чтобы

эзотерический язык различных номенклатур превратить в экзотеричный.

Всем известно, что чиновничья среда прячет информацию от клиентуры,

дабы сохранить свою монополию и иметь дивиденды. Чиновничья рента,

взимаемая сегодня со всех, в значительной мере имеет свой источник в

неявных и нестрогих "правилах игры"; чем больше их, тем выше власть

этой бюрократической касты. Бюрократизация, следовательно, есть нечто

прямо противоположное тому, что нередко под этим подразумевается;

бюрократизация есть отсутствие ясных и недвусмысленных правил,

алгоритмов управленческого действия. Чем большее число инстанций,

через которые проходит то или иное решение, тем запутаннее делается

его язык и тем легче затормозить решение или исказить его смысл.

Политическое значение процедур формализации (кодификации) состоит

главным образом в том, что они делают поведение власти более

предсказуемым (тогда как она имеет естественную склонность становиться

непредсказуемой для подвластных). Кодифицированные социальные статусы

являются более защищенными: даже авторитарный руководитель вынужден

держаться "в границах", если в должностных инструкциях, в нормах

трудового или административного права четко оговорены права

подчиненных. Но, говоря о достижениях формального _принцип .а, его

преимуществах перед традиционным синкретизмом социальной жизни, не

позволяющих индивиду обособляться, получать автономию и гарантии,

нельзя забывать и об ограниченности этого _принцип .а.

Можно ли эту вторую сторону целиком отнести к архаичным

образованиям, преодолимым в ближайшей исторической перспективе?

Думается, не так все просто. Соответствующие ожидания уже были

сформулированы в знаменитой теории деидеологизации на рубеже 50-60-х

годов. С тех пор мир пережил новую реидеологизацию, подъем

фундаментализма, разгул националистических страстей. Политический

человек не "остывает", не превращается в целиком рассудочного

субъекта, отстаивающего ясно выраженные групповые интересы. Кумиры

ниспровергаются и мифы развеиваются, чтобы вскоре быть замененными

новыми кумирами и новыми мифами. Меняются, таким образом, объекты

страстей и верований, их язык и символика, но сама эта внерациональная

сторона политики остается непреходящей. Можно ли отсюда сделать вывод

в духе натуралистической антропологии: определить человека как

существо, обуреваемое страстями, разновидностью которых являются

политические страсти? Это будет недалеко от истины, но истины

абстрактной: специфика политики вообще, политической жизни Нового

времени, в частности, при этом упускается из виду. Профессионал,

задумывающийся о тайных пружинах политики, не может не обратить

внимания на те ее парадоксы, которые сближают ее с христианской

религией. В частности, оказывается, что сила политических идей, их

мобилизующий потенциал, не находится в прямой связи с _принцип .ом

представительства. Социальная группа может быть большой и даже прямо

политически господствующей, но при этом не располагать влиятельными

идеями. И напротив, группа может быть сравнительно малочисленной, а по

277 своему политическому статусу даже "изгойской", но при этом едва ли

не безраздельно господствовать в духовной сфере. Такого рода разрывы

между эмпирическим политическим статусом и духовным, идеологическим

влиянием всегда свидетельствуют о нестабильности данного политического

порядка. Ареал власти зависит от ареала идеи: когда между духовной

властью и политической возникает слишком большой разрыв, последняя

начинает шататься. Один из парадоксов политики состоит в том, что

идеи, предназначенные служить сильным, "господам мира сего", являются

слабыми идеями; их воодушевляющий политический потенциал, как правило,

не велик. Напротив, идеи, предназначенные "унизить сильных" и защитить

слабых, являются сильными идеями, обладающими властной

притягательностью, Партия, стоящая у власти два срока подряд, как

правило, проигрывает следующие выборы. Этому можно найти рациональные

причины: за время своего правления она сделала те или иные ошибки,

упустила из виду какието новые приоритеты и т.п. Все это действительно

многое объясняет. Но в этих объяснениях содержится какой-то

иррациональный остаток; на самом деле, эта партия терпит поражение еще

и потому, что за годы своего правления начала ассоциироваться с

раздражающим высокомерием силы, которую надлежит поставить на место.

Русская духовная традиция наделяет ценности значительно большим

статусом и влиянием на повседневность, чем западная, делающая акцент

на интересах. Но сегодня многие симптомы постмодернистского поворота в

развитии культуры и цивилизации заставляют нас переосмыслить прежние

подозрения в ее ретроградном характере. Постмодернистские прозрения,

еще не осмысленные как следует в философии политики, во всяком случае

указывают на сомнительность отождествления модернизации с

вестернизацией. Сравнительная политология, опирающаяся на достижения

сравнительной культурологии в целом, позволяет формировать новую

парадигму демократии, распространив плюралистический _принцип . на

взаимоотношения культур и цивилизаций.

Несомненный парадокс западной демократии состоит в ее

европоцентризме. Дискредитируя _принцип . монизма применительно к

внутренним отношениям западного общества, она исповедует его

применительно к внешнему миру. Здесь Запад очень долго - вплоть до

последнего времени предпочитал вместо плюрализма выстраивать иерархию

мировых культур, ставя западную модель на первое место в качестве

мирового эталона и одновременно - в качестве непременной

общечеловеческой перспективы. Возможно, здесь играет роль известный

механизм вытеснения насилия вовне, описанный в психоанализе и в

постструктуралистской антропологии. Как пишет французский антрополог

Р. Жирар, избежать перспективы взаимного насилия возможно только путем

нахождения "заместительной жертвы", - предмета "единодушного

коллективного насилия", замещающего все, что"каждый желает поглотить и

истребить, воплотить и исторгнуть"18.

Согласно воззрениям основоположников марксизма, социализм не

только наследует этот нестабильно-прогрессистский _принцип . неустанных

преобразований, но и радикализирует его, распространяя на всю

человеческую жизнедеятельность и тем самым чрезвычайно ускоряя

всеобщую изменчивость бытия. При этом дело никак не может ограничиться

промышленными технологиями; социализм сполна подключает не менее

мощные социальные технологии, создающие и в сфере общественных

отношений ту всеобщую подвижность и функциональность, которые

капитализм привил производству.

Здесь с порога отвергается все то, что носит следы традиционной

исторической и географической "приземленности" человека, что указывает

на этнические, региональные, сословные и профессиональные границы.

Идеалом личности становится абстрактная всеобщность - отстраненное

отношение ко всей социально-исторической специфике, тотальная

территориальная и социально-культурная мобильность, _принцип .иальная

"нелокализуемость" индивида.

И здесь в качестве главного противника и препятствия выступает

Мещанин - носитель партикулярного _принцип .а. Защищая свой привычный

уклад жизни и индивидуалистический интерес, он посягает на самое

Историю - препятствует развеществлению и переплавке унаследованных

социально-исторических форм, подчинению их "логике прогресса".

Мне представляется убедительной "реплика" известного нашего

историка о панлогизме мышления, не признающего самодостаточности и

самоценности исторических форм: "Маркс без колебаний встал на позиции

Гегеля, отвергнув его объективный идеализм, но сохранив в

материалистической интерпретации его панлогизм"4. Кстати, именно Гегелю принадлежит

рецепт жестких политических технологий, с помощью которых _принцип

Всеобщности и Мобильности преодолевает враждебную ему позицию

обособления и укоренения, ".С одной стороны, общественность может

организоваться в систему личной независимости и собственности, личного

и вещного права; а с другой стороны - расчленять на собственные

сочетания и делать независимыми способы работы для осуществления

прежде всего единичных целей - приобретения и наслаждения. Для того

чтобы последние не укоренились и не укрепились в этом изолировании,

благодаря чему целое могло бы распасться и дух улетучился бы,

правительство должно время от времени внутренне потрясать их

посредством войн, нарушать этим и расстраивать наладившийся порядок и

право независимости; индивидам же, которые, углубляясь в это,

отрываются от целого и неуклонно стремятся к неприкосновенному

для-себя-бытию и личной безопасности, дать почувствовать в указанной

работе, возложенной на них, их господина - смерть"5.

_принцип .иальное отличие постиндустриального общества от

индустриального он видит в том, что в первом вся духовная надстройка

интегрируется в систему производства и тем самым преодолевается

прежний дуализм материального и идеального, функции и ценности.

В связи с этим Турен подчеркивает _принцип .иальное различие между

воспроизводством общества и его производством. Воспроизводство

общества, т.е. его непрерывность, целиком обеспечивается механизмами

гражданского общества. С ним связана вся идеология буржуазного

либерализма - от экономического _принцип .а lalssez faire до примата

законодательной власти над исполнительной. Напротив, производство

общества, т.е. его качественная прерывность, всегда сопровождается

апелляцией к государственному вмешательству; в идейном отношении оно

противостоит либерализму в форме прогрессистского утопизма.

Поэтому, говорит Турен, _принцип . функционализма и _принцип . власти,

вопреки тому, что обычно думают, являются скорее противоположными, чем

совпадающими: для нормального функционирования власть не нужна; она

необходима для выведения из "нормальных" состояний. Власть - это

узурпация естественно-исторических ролей и отношений в пользу

осуществления того или иного "проекта". В той мере, в какой уместно

говорить о прогрессе, необходимо отвергнуть прогноз Сен-Симона-Конта о

том, что в будущем обществе управление людьми сменится

"администрированием вещами", иными словами, о замене "искусственных" и

принудительных отношений "естественными". Прогресс есть разгул

искусственности, а следовательно, и социального администрирования.

"Бесконечное усиление способности общества видоизменять себя самое с

необходимостью влечет за собой усилие власти и ее аппарата,

повсеместно порождая новые формы социального протеста"18.

Турен "достроил" концепцию экономического базиса и

производительных сил таким образом, что она уже не оставляла места

ничему партикулярному, автономному и самоценному. Попытка

реабилитировать духовную сферу с позиций _принцип .а производительности

как высшего и всеобщего обернулась "тоталитарным парадоксом":

культура, оказавшаяся настолько общественно полезной, уже не может

сохранять автономный статус, характерный для индивидуально

самоопределяемой и самоценной деятельности. _принцип . всеобщей

производительности изгоняет дух автономности, обособленности,

приватности из последних убежищ, которые еще предоставляло ему

индустриальное общество. Прежние системы экономической эксплуатации,

локализованные на предприятии и не посягающие на внепроизводственный

мир человека, в XX в. выглядят почти идиллически,

Пресловутый "классовый подход" марксистов - это, в сущности,

технологический подход к общественному порядку как сконструированному

в угоду той или иной социальной группе. Представьте себе теперь, что

эти два подхода к обществу - традиционалистский и технологический -

непосредственно сталкиваются, как они столкнулись у нас в 1917 г. Одни

выступали с позиций "естественного порядка", который надо защитить и

сохранить, и в этом отношении чувствовали себя связанными историей,

традицией, моралью - всем тем, что лежит по ту сторону

технологического _принцип .а. Другие чувствовали себя свободными от этих

уз. Победа большевиков показала, что современный мир в самом деле

подвержен действию политических технологий, что общественные отношения

в общем виде можно представить как организационные отношения:

отношения социальных групп по поводу производства самого общества (не

путать с материальным производством).

Слои, наиболее восприимчивые к импульсам, идущим от

постиндустриальной цивилизации Запада, были поставлены пеРед дилеммой:

сохранять национальную идентичность, приняв 339 шую новый коллективный

образ "советского народа", или осуществить сепаратный прорыв в

постиндустриальное общество хотя бы и ценой потери национальной

идентичности. В результате наметился новый национальный раскол, на

этот раз не по "классовому _принцип .у", а по _принцип .у приятия или

неприятия постиндустриальной цивилизации в ее западном облике (другие

возможные варианты постиндустриального общества российскому населению

не были известны). Этот раскол в значительной мере деморализовал и

тех, кто готов был к приятию ценностей постиндустриального общества, и

тех, для кого они оказались чуждыми. Первые, относящиеся к

продвинутой, по критериям постиндустриализма, части населения, стали

быстро утрачивать национальные корни, ибо национальное наследие

частично было разрушено, частично абсорбировано пролетарской

идеологией, ущербность которой все больше бросалась в глаза; вторые,

отдалявшиеся по закону идентификации-оппозиции ("Мы - Они") от первых,

а заодно и от соблазнов постиндустриальной цивилизации, стали вновь

невольно загонять себя в пролетарское гетто. Кристаллизовавшийся в

ходе Отечественной войны национальный синтез снова оказался

разрушенным. Догматическое сектантство "народных фронтов", снова

пытающихся навязать обществу архаичную модель "единой трудовой

фабрики", свидетельствует, что индустриальная Россия оказалась перед

опасностью возвращен ния в состояние "пролетарского гетто", В то же

врем> наследие предшествующего периода национальной интеграции этого

гетто нельзя считать полностью потерянным. Чтобы верно оценить

перспективы промышленных регионов России К СНГ - наследия

"социалистической индустриализации", надо уточнить отношение между

индустриальной и постиндустриальной эпохами. Различия бросаются в

глаза. Там большинство самодеятельного населения занято в сфере

материального производства, здесь - в сфере производства услуг и

информации, Там авангардными отраслями считались те, что связаны с

тяжелой промышленностью, здесь -- постиндустриальные секторы: наука,

образование, культура. Там решающее значение придавалось техническому

фактору, а из наук - отраслям знания, непосредственно с ним связанным,

Здесь возрастает роль "человеческого фактора" и всей обращенной к нему

системы социально-гуманитарного знания. Индустриальное общество было

экономикоцентричным, его мораль характеризовалась особой трудовой

аскезой, пренебрегающей досугом и неутилитарными направлениями

духовного производства как расточительной и небезопасной для трудового

энтузиазма "декоративности". Постиндустриальное общество, напротив, ха

340 рактеризуется постэкономическими приоритетами и культуроцентричной

направленностью.

При обсуждении перспектив новой элиты политизированных

гуманитариев и возможностей их специфического языка в современной

системе духовного производства надо принимать во внимание ряд

факторов. Главный из них касается сути постмодернизма и его статуса на

Западе, Является ли постмодернизм всего лишь тонкой стилизацией и

самоиронией западной культуры, в основе своей продолжающей оставаться

модернистско-прогрессистской, наследующей Прометеев дух нового

времени, или он и в самом деле знаменует собой поворот в системе

базовых ценностей и основных _принцип .ов жизнестроения?

Многое сегодня свидетельствует о тенденции к интеграции этих

культур. Но на какой основе осуществится эта интеграция? Новейшая

революция в области гуманитарных и социальных наук показывает, что ими

все больше осваивается заимствованная у естествознания модель "точной

науки", опирающейся на количественный анализ и эксперимент и

ориентированной не столько аксиологически, сколько технологически.

Чему служит и с каких позиций выступает новейшее гуманитарное знание,

изучающее разнообразное влияние "человеческого фактора" и

"человеческого измерения" при конструировании человеко-машинных систем

или. сложных социально-производственных комплексов? Служит ли оно

приспособлению техники к человеку или человека уподобляет технике?

Первое означало бы, что гуманитарный постмодернизм в самом деле ведет

к масштабному перевороту, меняющему статус человека в современной

цивилизации. Ведь до сего дня господствующей темой и _принцип .ом этой

цивилизации была адаптация человека к требованиям техники,

производственной необходимости и нормам "Больших организаций".

Надо прямо сказать, к сожалению, что сегодня многое

свидетельствует о том, что превращение гуманитарного и социального

знания в организованную Большую науку, способную создавать новые

технологии и обеспечивать процессы принятия решений, нередко

сопровождается не усилением, а ослаблением аксиологических функций

гуманитаристики, забывающей свой старый _принцип .: в служении сущему не

забывать о должном.

' В демографии иногда используют _принцип . "триады": люди первого

возраста - молодежь, второго - взрослые и третьего - пожилые.

Парадокс нашего времени состоит в том, что, с одной стороны, наша

страна нуждается в последовательной и всесторонней модернизации, а с

другой - в ее массовом сознании оказались надолго скомпрометированными

некоторые из основных _принцип .ов и механизмов социальной модернизации,

а реакцией на крайности коммунистического централизма и дирижизма стал

либеральный миф самоорганизующейся экономики, Если посмотреть на

послевоенную модернизацию стран Тихоокеанского региона, мы там видим

сочетание сильной централизованной власти с модернизаторскими

устремлениями всего общества. Необычайно высокая, по сравнению с

западными странами, доля накопления в Японии связана со слабыми

профсоюзами, защищающими права потребителей, и сильными позициями

авторитарных инвесторов.

Среди механизмов социальной системы, участвующих в обработке

дефицитной социальной информации, большая роль принадлежит системе

партийно-политического представительства. Здесь весьма существенно

различие между парламентскими партиями, основанными на _принцип .е

социального представительства, и так называемыми "авангардными",

ориентирующимися на то или иное "великое всепобеждающее учение".

Представительские партии несут эмпирическую информацию о разнообразных

социальных интересах. Они работают как индуктивные информационные

системы, идущие от частного к общему, от эмпирического уровня к

теоретическим и идеологическим обобщениям. Авангардные партии не

столько слушают голос соответствующих социальных слоев и групп,

сколько ориентируются на априорное знание "всеобщего интереса" и

"светлого будущего", заключенное в "великих учениях". В

информационно-эпистемологическом смысле они близки процедурам

дедукции, идущей от общего к частному, Надо отметить, что известное

различие эпистемологических традиций между англо-американским

эмпиризмом и континентально-европейским рационализмом, ставящим общее

впереди частного, находит отражение в специфике соответствующих

политических систем. В англо-американской политической системе

доминирует представительский _принцип ., в континентально-европейской

заметную роль продолжает играть идеологический _принцип ., защищаемый

партиями авангардного типа.

Анализируя современный политический процесс в России, с

удивлением приходишь к выводу, что правящий демократический лагерь,

клянясь в верности идеологии либерализма и _принцип .ам

представительства, на самом деле тяготеет к установкам авангардной

партии. В особенности это касается социально-экономической политики.

Монетаристская политика и демонтаж прежней промышленной системы

осуществляются не столько с учетом реальных интересов и наказов

избирателей, сколько в соответствии с требованиями нового "великого

учения" - чикагской школы. Вместо того чтобы корректировать свою

политику в соответствии с растущим числом несогласных и разочарованных

избирателей, правящие демократы поспешили любую оппозицию зачислить в

разряд "красно-коричневых" - врагов рынка и демократии, мнение которых

заслуживает лишь " _принцип .иального" игнорирования. Правящий лагерь

стремительно превращается в авангардную партию "всезнающего"

меньшинства, не способного "поступиться _принцип .ами". Разумеется, не

последнюю роль здесь играет могущественное номенклатурное лобби,

объединившееся с дельцами теневой экономики с целью недопустить

демократического пути "народного капитализма" - массовой

предпринимательской самодеятельности. Именно такой путь защищает

концепция "экономики предложения", входящая, наряду с монетаризмом, в

теоретическую систему "чикагской школы". Наши официальные реформаторы

предпочли взять только один ее компонент - монетаризм, ибо он

совместим и с монополиями в экономике и с этатистской доминантой в

политике. Но наряду с давлением указанного лобби большую роль в

формировании правительственной политики играет и традиция гегемонизма

и авангардизма, способная до неузнаваемости исказить самые

благонамеренные начинания правящих российских "демократов".

Российские интеллектуалы часто сетуют на некомпетентность власти,

полагая при этом, что наилучшим противоядием от этого было бы активное

привлечение их к разработке и принятию решений в качестве экспертов.

Вместо монолога номенклатурных Угрюм-Бурчеевых мы имели бы диалог двух

элит: интеллектуальной и политической (или административной), одна из

которых олицетворяет разум (знание или рациональность), другая - волю

(государственную волю). В последние годы на Западе, а затем и у нас

эта схема стала корректироваться с учетом новой роли гуманитарной

экспертизы. Прежде на монопольную роль в качестве экспертов,

подготавливающих те или иные управленческие решения, претендовали

представители точных наук. Гуманитариям у нас отводилась роль

"пропагандистов" уже принятых решений (или их негласных критиков со

стороны), Но с повышением роли "человеческого фактора" и участившимися

случаями негативных косвенных социальных последствий технократических

решений встал вопрос о привлечении гуманитариев. При проектировании

больших систем (территориально-производственных комплексов,

урбанистических зон и т.п.) необходимость участия представителей

общественных наук (экономистов, демографов, социологов, психологов,

юристов) стала очевидной, Но гарантирует ли это само по себе

гуманизацию общественного развития и переход от "программированного"

существования к самодеятельному? Как показал опыт, само преобразование

модели управления из техноцентричной в социо(культуро)центричную и

сопутствующая этому передача экспертных функций

специалистам-гуманитариям еще не обеспечивают гуманистической

альтернативы и _принцип .а гражданской самодеятельности. Авторитарность

гуманитарного знания, если оно выступает в монологической форме

ниспосылаемой сверху и единственно возможной системы норм и

предписаний, ничуть не уступает авторитарности "техноцентричного"

знания в рамках технократических структур управления и власти. Наряду

с ротацией интеллектуальных элит в рамках системы управления

необходима еще и сугубо политическая реформация. В диалог двух

неравных - управленца и эксперта (будь это обществовед или "технарь")

должен вмешаться третий участник процесса принятия решений - те, чью

судьбу эти решения затрагивают. Речь идет о представителях

заинтересованных групп населения, гражданских ассоциаций,

общественности.

Отображенная на рисунке модель партиципативной демократии

включает наряду с вертикальными коммуникациями, соединяющими субъектов

а, б, в, г, д, е с центральной властью А, прямые горизонтальные связи

.между ними. Потоки информации и количество решений, принимаемых в

рамках горизонтальных связей, заведомо превышают соответствующие

показатели вертикальных коммуникаций. На долю центральной власти

приходится сравнительно узкий круг проблем общенационального масштаба,

Причем, этот круг динамичен; современное общество эволюционирует по

_принцип .у возрастающего делегирования функций сверху вниз, от центра на

места и от государства к многообразным субъектам гражданского

общества.

Первое возражение, которое в связи с этим уместно привести,

касается фактора времени. Всякий политический субъект действует в

условиях дефицита времени - его подталкивают к решениям его избиратели, конкуренты, а также логика самого

политического процесса, в который он погружен. Между тем, всякий

объект познания, а социальный в особенности, в _принцип .е отличается

бесконечной сложностью, необозримым множеством граней, которые то

неожиданно высвечиваются, то снова уходят в тень Поэтому и процесс

сбора и обработки "исчерпывающей информации" о таких объектах также

является бесконечным. Решения же необходимо принимать быстро, а в

переходные эпохи, когда "процесс пошел", - даже в условиях цейтнота,

Следовательно, практически всякое политическое решение принимается в

условиях риска - без надежного информационного обеспечения. Таким

образом, теоретически требуемая рациональность решений на практике

очень часто оборачивается иным: импровизированными и интуитивными

решениями.

_принцип .иальным, таким образом, выступает различие между

легальными (общественно признанными, легитимированными) интересами и

"нелегальными", обсуждаемыми доминирующей в обществе культурой и

моралью. И дело не только в том, что представители того или иного

своекорыстного корпоративного интереса скрывают свои истинные цели от

общества; не менее существенно то, что они могут скрывать подлинные

мотивы от самих себя. В этом отношении меру рациональности группового

сознания должна определить, с одной стороны, политическая социология,

классифицирующая спектр групповых интересов данного общества по

степени их "легальности", а с другой - политическая культурология,

опреде-

ляющая меру "репрессивности" господствующей культуры и морали в

отношении тех или иных социальных интересов. Можно предполагать, что в

излишне ригористичных культурах традиционного

авторитарно-патриархального или современного авторитарно-тоталитарного

типа весьма значительный пласт социальных интересов будет вынесен за

скобки рационально осознанного и обретет превращенные, стилизованные

формы. И напротив, в открытых культурах секулярно-эмансипаторского и

прагматичного типа, в которых "разумный" групповой эгоизм, как

правило, не преследуется, степень рациональной осознанности,

прозрачности социального поведения будет несравненно выше.

Следовательно, далеко не всегда эффективность практикующего политика

определяется уровнем рациональности его устремлений и целеполаганий; в

некоторых типах культуры она, напротив, будет зависеть от его

искусства по части создания превращенных форм сознания -

рафинированных процедур "самосокрытия" действительных мотивов того или

иного группового и общественного действия. Пожалуй, одним из наиболее

обескураживающих выводов для политического сознания, взыскующего

рациональности, будет вывод о наличии определенного противоречия между

степенью рациональной осознанности интересов и целей и уровнем

мотивации участников политического процесса. Высокий уровень мотивации

зачастую связан с превращенно-мифологическими формами сознания, когда

субъект, преследующий свой особый интерес, склонен придавать ему, в

собственных глазах и глазах социального окружения,

глобально-мессианистскую форму выразителя "всеобщих интересов",

"всемирно-исторических тенденций" и т.п.

Так, в современной космологии все больше утверждается _принцип

уникальности Вселенной (Я.Б. Зельдович, В.Л. Гинзбург и их

последователи). Сторонники этой концепции утверждают образ нашей

метагалактики как единственной и уникальной - других метагалактик не

существует, 9.

Согласно утверждаемой в современной физике "суперпространственной"

модели, существует только один-единственный цикл эволюции Вселенной.

Физические законы и начальные условия эволюции космической материи как

бы "заморожены" в первоначальном Большом взрыве, с которого начинается

этот единственный цикл, и должны "растаять в конечной фазе следующего затем коллапса"'10. Речь идет о нешуточном изменении

естественнонаучного менталитета. В рамках классической науки

преобладала установка бесконечной множественности миров; она изгоняла

уникальность и связанную с ней тревогу за неповторимую гармонию мира.

Постулат о бесконечности миров и бесконечной тиражируемости любых

состояний и явлений во вселенной (в том числе, жизни и разума) явился,

на мой взгляд, одним из мировоззренческих оснований новоевропейского

нигилизма. Нигилизм, если он не является продуктом прямых патологий,

несомненно, связан с убежденностью в заменимости, тиражируемости любых

явлений, В мире бесконечно тиражируемых явлений наша технологическая

свобода бесконечна, и к тому же нам дается "право на ошибку". Если

что-то и погибнет в результате наших ошибок, то в свете постулата о

бесконечной множественности и взаимозаменимости явлений Вселенной, эта

гибель не повлечет за собой невосполнимых потерь в порядке бытия,

В современном естествознании утвердился так называемый антропный

_принцип .. ".

Антропный _принцип . выражает, таким образом, новую, алармистскую

доминанту современного естествознания, разительно контрастирующую с

"героическим энтузиазмом" Дж. Бруно и всей классической науки. В

классической (лапласовской) вселенной все процессы понимались как

обратимые. В современной картине стохастической вселенной неразрывно

связаны три понятия; случайность, необратимость, уникальность. Как

пишет И. Пригожий, "замечательная особенность рассматриваемых нами

процессов заключается в том, что при переходе от равновесных условий к

сильно неравновесным мы переходим от повторяющегося к уникальному и

специфическому"12. В ряду этих понятий стоит и современное понятие

геобиоценоза. "Прометеев" человек видел в природе мастерскую -

пространство для ничем не ограниченных технологических преобразований.

Понятие геобиогенеза возвращает нас к старому пантеистическому образу

природы как живой взаимосвязанной целостности - уникального

"сверхорганизма", по отношению к которому недопустима механистическая

комбинаторика, Подведем итоги. В современной науке наблюдается

несомненная инверсия доминирующих тенденций. Прежде экспансия

естественнонаучного рассудка, ориентированного исключительно на закон

как необходимую повторяющуюся связь явлений, состояла в том, чтобы

распространить метод генерализации на сферу социально-исторических и

духовных явлений и тем самым вынудить к капитуляции традиционное

гуманитарное знание, памятующее об уникальном. Сегодня, напротив, само

естествознание все больше интегрирует "идиографическую" установку наук

о культуре, ставя в центр понятия уникальности, органической

целостности, "хрупкости" Вселенной, связанной с антропным _принцип .ом.

Все эти понятия и _принцип .ы приобретают статус общенаучных. Поэтому

эволюция нашей молодой политологии должна строиться с учетом этих

кардинальных перемен в научной картине мира. Это должно послужить

предостережением против установок "технологической свободы" -

неограниченных манипуляций с социальными объектами во имя упрощенно

понятой эффективности. Сегодня политолог обязан предостеречь любого

реформатора от беззаботного употребления сильнодействующих социальных

технологий. Социальная система, подобно всей нашей Вселенной, держится

"на острие", ее состояния отличаются особой хрупкостью. Прежнее

реформаторство основывалось на отделении магистрали прогресса -

генеральной линии общественной эволюции - от малозначащих

случайностей. В современной постклассической науке у случайности

совсем другой статус: случайность переносится в сердцевину любого

процесса, делая его нелинейным, неоднозначным и потому в существенных

моментах непредсказуемым. Современное общество, лишенное традиционных

подпорок в лице сословных перегородок и традиций, представляет собой

мир неравновесных состояний, не имеющий устойчивой колеи; поэтому

инициируя те или иные изменения, реформатор не может довольствоваться

наивно оптимистической установкой ("процесс пошел");

Какие последствия влечет за собой для социально-политических наук

эта утрата современным обществом свойств классического объекта?

Во-первых, это означает, что сегодня нет и не может быть теории,

описывающей и объясняющей общественное бытие в целом с помощью

выделения базового признака (или _принцип .а). Надо прямо сказать:

мировоззренческо-методологическая основа классической науки отмечена

одной роковой двусмысленностью: научную истину смешивали с "правдой"

традиционного сознания, с обнаружением смысла мира. Поэтому-то

классическая наука обнаружила такую нетерпимость в отношении религии и

других способов вненаучной ориентации человека в мире. Если

"правда-истина" - дело науки, то вненаучные формы общественного

сознания выступают либо как "пережитки", либо как злонамеренные

похитители рациональной истины,

Современная наука решительно рассталась с претензиями на

объяснение смысла и сущности бытия. Она более осознает

себя инструментально, как разновидность технологии, способной

влиять на объекты, но выносящей вопрос о целях и смысле этого влияния

за скобки. Как пишет В, Г. Федотова, "вопреки классической

эпистемологии, истина в настоящее время может быть истолкована не как

воспроизводство (слепок) объекта в знании, а как характеристика

способа деятельности с ним. Поскольку таких способов может быть много,

возможен плюрализм истины и, следовательно, исключается монополия на

истину"19. Из различия классической и неклассической науки вытекает и

различие ее статусов в качестве социального института. Обществовед, в

частности политолог, сохраняющий эпистемологические амбиции

классической науки, претендует на то, что его знание раскрывает, ни

много ни мало, сущность новой эпохи, и с этих позиций он готов

формулировать очередной проект переделки общества. Хотя эта установка

классической науки созрела давно, до XX в. она не приводила к

трагедиям, потому что само общество сохраняло признаки классического

устойчивого в своем "ядре" объекта. Спасал и парадокс: классическая

наука, имея дело с классическим объектом (в лице общества), ничего не

могла с ним поделать - он представлял равновесную систему. В XX в.

общество представляет сильно неравновесную систему и потому прежние

установки классической науки, будучи неадекватны по существу (с

позиций самосохранения общества как гомеостатической системы),

становятся крайне опасными, потому что сильно неравновесные системы

активно реагируют на любые возмущения. Как показывает анализ

применения современных социальных технологий - результатов соединения

общественной науки с управленческой практикой, в неустойчивых системах

задуманный проект может вызывать совершенно непредсказуемые

последствия. Напротив, в устойчивых системах разные проекты могут

привести к близким последствиям10.

Нашей политологии предстоит по-настоящему осмыслить свой статус и

функции после происшедшей в ее рамках (правда, не у нас, а на Западе)

бихевиориальной революции. По сути дела она была формой секуляризации

политического знания, отказывающегося от претензий на объяснение

"конечной" сущности общества и человека и ориентированного на сугубо

инструментальное знание, описывающее поведение. Ясно, что

бихевиориальная революция имеет свои социокультурные предпосылки,

главной из которых явилась, на мой взгляд, религиозная реформация.

Лютер, объявивший _принцип .иальную непознаваемость божественной воли,

оставил паству без высшего знания конечной сущности бытия и тем самым

заставил ее принимать по-настоящему всерьез свидетельства

повседневности. Здесь и только здесь все по-настоящему решается,

Отсюда то значение, которое для протестанта получает понятие Beruf -

профессии как призвания. В нем "находит свое выражение тот центральный

догмат всех протестантских исповеданий., который единственным

средством стать угодным Богу считает не пренебрежение мирской

нравственностью с высот монашеской аскезы, а исключительно выполнение

мирских обязанностей так, как они определяются для каждого человека

его местом в жизни,"21 Не случайно бихевиориальная революция в

политологии началась в протестантских странах и только там

по-настоящему повлияла на систему ожиданий и установки научного

сообщества. У нас биография молодой науки отягощена определенной

наследственностью - связью с научным коммунизмом и другими

ответвлениями "великого учения". Но политология не может заменить

научного коммунизма, Тех, кто взыскует "высшей правды" или знания

"конечного смысла" истории, политология никогда не сможет

удовлетворить. Она дает не проекты будущего, соответствующие высшей

логике самой истории, а инструментальное, рецептурное знание-основу

тех или иных "технологий". Она представлена не пророками, а

экспертами, прогнозы и рекомендации которых адресованы не к избранным

любимцам истории, а к любому заказчику, помещенному в повседневность и

желающему подсчитать свои шансы или усовершенствовать инструментарий

своего воздействия на среду. Ясно, что политологии приличествует

статус деэтатизированной науки, свободной от монополии

государственного заказа. Плюралистический мир множества равновеликих

субъектов не только является объектом ее существования, но и необходимым условием ее

существования. Поэтому-то она привязана к длящейся истории, к

цивилизованному срединному времени, а не к финалам истории или

предыстории, готовящим "окончательные" развязки извечных человеческих

проблем.

Здесь-то особенно ярко обнаруживается отличие подходов к

историческим перспективам России со стороны позиции объяснения и

позиции понимания. Объяснение следует детерминистской логике, выводя

из "мрачного прошлого" довольно сомнительное будущее; понимание

следует не логике линейного детерминизма, а логике культуры, в которой

нередко действует особый тип "реактивной зависимости". Как отмечают

социологи, неблагополучные семьи создают предпосылку для формирования

неблагополучных детей; однако бывает и наоборот: дети формируют себя

как личности в противовес негативному примеру и опыту отцов. Так

случается, что в семье отца-пьяницы формируется " _принцип .иально

непьющий" сын: причинный тип детерминации через прошлое он заменяет

самодетерминацией целевого и ценностного типа. Эта же закономерность

нередко наблюдается и в развитии духовной культуры. Случается, что

мрачные времена в развитии общества создают светлое искусство,

жизнеутверждающую литературу, живопись, музыку. А бывает и наоборот:

благополучные времена отмечены культурным бесплодием и мелкотемьем.

Очевидно, парадокс, связанный с "реактивными" и компенсирующими

феноменами в культуре, может сказаться и в общественно-политической истории страны. Случается,

что вчерашние побежденные сражаются лучше победителей. Побежденная

Германия и Япония после войны развивались в целом быстрее своих более

благополучных соседей: сказалась энергетика компенсирующего рывка.

Вероятно, в парадигме объясняющего знания, это было труднее

предвидеть, нежели в парадигме культурно-исторического понимания.

Если в современной политической культуре в самом деле

основополагающим является _принцип . консенсуса, то философия политики

должна ориентировать на достижение консенсуса различных частей нации,

разделенной сегодня уже не только по критериям группового интереса, но

и по культурно-цивилизационным критериям. На мой взгляд, философии

политики предстоит осмыслить новую постиндустриальную эпоху с точки

зрения возможностей преодоления непримиримого раскола на прогрессистов

и традиционалистов, раскола, терзающего все общества в фазе

модернизации. Ей предстоит установить те основания консенсуса, которые

открывает цивилизация в стадии информационного общества, Главным

парадоксом этого общества являются, по моему мнению, тенденции

ценностной и функциональной реабилитации тех сторон национального

наследия, культуры и психологии, которые вплоть до последнего времени

так раздражали нетерпеливых модернизаторов. В каких-то существенных

чертах постиндустриальное общество воспроизводит облик

доиндустриального. Эти черты - культуроцентризм (взамен техно- и

экономикоцентризма индустриальной эпохи), экологизм, органицизм

(императив целостности).

Презумпции постиндустриального сознания в чем-то существенном

прямо противоположны прежним авангардистскомодернистским презумпциям,

унаследованным от века Просвещения. Оно полагает, что в культуре, как

и в природе, нет ничего "лишнего", подлежащего немедленным

хирургическим удалениям. ? рогрессистской рассудочности, всюду ищущей

немедленной отдачи и полезности и готовой вооружаться скальпелем,

постиндустриальный разум должен противопоставить свой _принцип

долгосрочных целей. Сегодня прогрессистская рассудочность адептов

"чикагской школы" готова кромсать не только традицию, но и такие

отрасли современного духовного производства, как наука и образование,

если они не отвечают критериям рыночной рентабельносги. Но войдет ли

наша страна в постиндустриальное общество в случае демонтажа этих

отраслей?