2. ОТ ЛАПЛАСОВСКОЙ - К СОВРЕМЕННОЙ КАРТИНЕ МИРА

Становлению политической онтологии препятствует не только

базисно-надстроечный детерминизм. Сам он должен быть понят в более

широком мировоззренческо-методологическом контексте - как наследие

старого "лапласовского" детерминизма.

в основном опиралась, как известно, на достижения классической

механики. Корифеям естествознания этой эпохи мир открылся в виде

жесткой механической конструкции, в которой все раз и навсегда

расставлено по своим местам. Образ природы как живой целостности,

отличающейся необозримым разнообразием, широчайшей палитрой красок,

звуков и оттенков, отныне стал рассматриваться как прекраснодушная

иллюзия поэтического мышления. За разнообразием живых форм прятался

демон механики. Ее основной закон (второй закон Ньютона) позволял по

данному начальному состоянию (значениям координат и скорости)

рассчитать любое последующее состояние. Экстраполируя этот тип

линейной зависимости на состояние мира в целом, Лаплас сформулировал

следующий принцип всезнающего сциентизма в таком виде: "Ум, которому

были

19

бы известны для какого-нибудь данного момента все силы, одушевляющие

природу и относительное положение всех ее составных частей., объял

бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с

движением мельчайших атомов: не осталось бы ничего, что не было бы для

него недостоверным, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы

перед его взором."2. Природа выступила как гигантский механический

цех, повинующийся заранее" заданной, исчисляемой ритмике. Достаточно

вспомнить ленинское видение социалистического общества как "единой

большой фабрики", чтобы убедиться в тождестве старой механистической

философии природы и механистической философии истории, которую

большевизм в виде "истмата" навязывал всем социальным наукам.

"Социализм порожден крупной машинной индустрией. И если трудящиеся

массы, вводящие социализм, не сумеют приспособить своих учреждений

так, как должна работать крупная индустрия, тогда о введении

социализма не может быть и речи"3. Несомненна связь с лапласовской

традицией и всего марксистского "материалистического понимания

истории", подчиненной единым непреложным закономерностям и идущей в

заранее заданном направлении - к коммунизму. В такой вселенной и

политика выступает как движение

с предопределенным, заранее известным ("великому учению") исходом.

Парадокс заключается в том, что подобные представления давно уже

изжиты в естествознании. Здесь на рубеже XIXXX вв. стала складываться

новая картина стохастической Вселенной, отличающейся сложностью,

нелинейностью, неопределенностью, необратимостью. Когда вместо

основных характеристик ньютоновской картины мира - регулярности,

детерминированности и обратимости в естествознание "в качестве объекта

положительного знания входят случайность, сложность и необратимость"4,

всемогущему "демону провидения" пришлось потесниться.

Постепенно эти представления проникли и в социальные и в гуманитарные

науки, Речь не идет о полном тождестве естественно-научной и

социально-философской картин мира. Сложность, нелинейность,

случайность и необратимость в общественной сфере реализуются иначе,

чем в неживом космосе - через человеческую свободу. Именно присутствие

человека в истории не в качестве пассивного продукта общественных

структур - квазиобьекта, подчиняющегося непреложным

1 Лаплас. Опыт философии теорий вероятностей. М., 1908, с. 9.

3 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 36, с. 127.

4 Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986, с. 101.

20

закономерностям, а в качестве субъекта, действующего под знаком

негарантированного и непредопределенного выбора, - делает исторический

процесс сложным и нелинейным.

"она (история) перестает быть надсмотрщицей над рабами, стремящейся к

одной убийственной (во всех смыслах слова) мечте: диктовать живым свою

волю, будто бы переданную ей мертвыми"5.

Однако в нашей стране освоение современной стохастической картины мира

в социально-гуманитарной сфере затянулось до настоящего времени.

Правящая бюрократия, вздумавшая обуздать все стихии природы и истории,

тяготела к лапласовскому детерминизму как философии всеобщего

авторитарного "порядка". В такой вселенной долго не находилось места

теории относительности (преследуемой до 40-х годов), теории резонанса

в химии, квантовой механике, математической логике, генетике,

психоанализу.,, Везде, где речь шла о сложности, нелинейности, о

плюрализме и разнообразии, в движение тут же приходила цензура

великого учения, изгоняющая свободу из природы и истории. Для нас в

данном случае принципиальную важность имеет уяснение значения

стохастических представлений для политической науки, вне которых она

вообще теряет свой предмет. "Нормальная" политика появляется там, где

естественное (непреодолимое в принципе) разнообразие групповых

интересов реализуется в системе партийно-политического

представительства, соревновательности и соперничества. Политики нет

там, где действуют "непреложные закономерности" и линейные

зависимости, где исход группового соперничества заранее предреше-н, а

монополией на историческое творчество пользуются классы-гегемоны,

безраздельно присваивающие себе историческое будущее.

В стохастической вселенной, где нередуцированными оказываются

неопределенность и нелинейность, политика выступает как рисковая (не

гарантированная в своих результатах) деятельность. Риск в философии

политики понимается не только в социальном и социально-психологическом

смысле (как особенность, сопутствующая опасным занятиям), но и в

онтологическом смысле, связанном с эффектами неопределенности.

деле, например, политические выборы обретают смысл лишь тогда, когда

их исход не предопределен заранее. Не случайно для демократического

процесса требуется не менее двух партий или коалиций сопоставимой

силы. В истории стран социализма многопартийность выступала только в

форме системы, где партия-гегемон окружена послушными

5 Февр Л. Бои за историю. М., 1991, с. 37.

21

сателлитами-проводниками ее воли. Такой "плюрализм" ничего общего не

имел с действительными демократическими процедурами, с наличием

реального политического выбора. Здесь уместно упомянуть еще об одной

проблеме философии политики, связанной с коллизией номинализма и

реализма. В истории философии она известна как спор о природе

универсалий - общих понятий. Номиналисты полагали, что общее - всего

лишь сумма отдельного, частного, оно не имеет реального

онтологического содержания. В социальной философии при этом речь идет

об индивиде как автономном суверенном субъекте, принимающем решения

исходя исключительно из своих индивидуальных интересов или личных

представлений о сущем и должном.

Кредо номинализма: не человек для общества, а общество для человека.

Можно по-разному относиться к основным номиналистическим презумпциям,

но одно приходится признать:

процедура демократических выборов имеет смысл лишь в том случае, когда

индивиды участвуют в электоральном процессе не как выразители той или

иной коллективной (классовой) воли - тогда распределение голосов было

бы предопределено численным соотношением основных групп общества, а

как носители автономной воли. В этом смысле демократия -

номиналистическая система, в которой ожидания и ценности единой

коллективной судьбы, как и принцип подчинения частного общему,

индивидуального здравомыслия коллективной вере, являются неуместными.

Не случайно демократические ценности с трудом прививаются в тех

культурах, где прочно укоренены "соборные" идеалы и этика

"самоотверженного служения". Демократиям не противопоказаны героика и

жертвенность, но там они стоят под знаком индивидуально осмысленного

выбора, а не слепой преданности и веры. Иными словами, в этой

вселенной индивиды играют роль "свободных электронов", жестко не

связанных со своей социальной средой, меняющих свою групповую

принадлежность в зависимости от своих личных представлений о выгодном

и достойном.