2.2 Экономическая н социальная политика оккупантов н се оспсщснпс нацистской пропагандой

Еще при подготовке нападения фашистской Германии на Советский Союз в ее высших руководящих структурах скрупулезно обосновывались планы осуществления экономической и социальной политики нацистов на предназначенных к захвату вермахтом советских территориях.

Средства массовой информации были полны публикациями, сообщениями и аналитическими выводами немецких политиков и ученых, в основе которых лежал тезис о выживании и последующем процветании Третьего рейха только за счет захвата и последующего хозяйственного «освоения» богатых восточных территорий. Тем самым пропагандистский аппарат Германии внушал немецкому народу необходимость подготовки к войне и ожидания улучшения жизни только благодаря проведению агрессивных войн с соседними, в первую очередь, восточноевропейскими странами. Вопросами использования всех богатств на захваченных территориях СССР занимался Восточный штаб экономического руководства, который возглавлял Геринг и его заместитель статс-секретарь Кернер [1].

Восточный штаб разработал специальную программу эксплуатации оккупированных советских земель известную как «Зеленая папка». В ней отмечалось, что на время ведения войны все экономические ресурсы, захваченные на оккупированных территориях, должны были полностью использоваться в интересах немецкой армии и военной промышленности Германии. «Зеленая папка» предусматривала полную реквизицию на захваченных землях зерновых, мясных, молочных и других продовольственных запасов, а также нефти и нефтепродуктов, цветных металлов и других видов промышленного и сельскохозяйственного сырья, полуфабрикатов и готовой продукции.

Северный Кавказ и, прежде всего, Ставрополье и Кубань с их богатейшими сельскохозяйственными и сырьевыми ресурсами, занимали важное место в экономических планах руководства фашистской Германии. В августе 1942 г. немецкая армия захватила большую часть территорий Ставропольского и Краснодарского краев. Оккупационный режим через целую сеть своих местных органов управления, созданных в городах и сельской местности, приступил к изъятию всего перечня богатств, которые имелись в данном регионе. Вместе с тем, понимая, что без помощи местного населения выкачать эти ресурсы будет невозможно, фашисты стали осуществлять ряд мер, которые должны были показать жителям городов, станиц и сел лояльное отношение к ним со стороны оккупационной власти.

В решении этой сложной проблемы первостепенная роль принадлежала пропагандистскому аппарату, проводившему идеологическую обработку населения. Следует отметить, что как раз накануне наступления немецких войск на Кавказ, т.е. весной 1942 г., гитлеровцами была разработана новая программа пропагандистского воздействия на население оккупированных территорий. По мнению Б.Н. Ковалева она предусматривала достижение сразу нескольких целей. Во-первых, внушить населению, что оно получит свободу только в случае победы немецкой армии. Во-вторых, резко активизировать рекламу высокого жизненного уровня населения в Германии с обещанием для народов СССР сделать их жизнь такой же зажиточной. В-третьих, предупредить население, что партизаны — это бандиты, которые продлевают войну и являются противниками мирного труда граждан. Следовательно, им под угрозой расстрела нельзя оказывать какую-либо помощь [2].

Перечень данных целей свидетельствует об изменении, по сравнению с началом войны, направленности и содержательной части пропагандистской работы немецкого командования на оккупированных советских территориях. Если раньше населению по замыслам гитлеровцев отводилась пассивная роль в осуществлении всех мероприятии оккупационных властей, то теперь налицо признание за ними более активной роли и места во всех планах фашистов.

Следовательно, оккупационные немецкие власти, претворявшие в жизнь экономическую и социальную политику рейха на Ставрополье и Кубани, с первых же дней захвата этих территорий должны были решать двуединую задачу. С одной стороны, проводить широкомасштабные реквизиционные мероприятия в интересах вермахта и германского государства. А с другой стороны, не допускать нарастания недовольства местного населения такой грабительской политикой и, более того, добиться его лояльного отношения к новой, оккупационной власти. Понятно, что в решении этой противоречивой по своей сути проблемы главенствующая роль отводилась нацистскому пропагандистскому аппарату, проводившему идеологическую обработку населения.

Наступление немецкой армии на Кавказ летом 1942 г. закончилось захватом 13 городов в Ставропольском крае и 13 городов в Краснодарском крае [4]. С первых же дней существования оккупационного режима гитлеровское командование, опираясь на структуры и службы своего пропагандистского аппарата, приступило к осуществлению социально-экономических мероприятий в занятых городах. Одним нз первых пропагандистских шагов новой власти стало широкое оповещение городских жителей о масштабах разрушений народнохозяйственных объектов, проведенных отступавшими частями Красной Армии и сотрудниками НКВД.

К примеру, в первом же номере и на первой странице оккупационной газеты «Кубань», выходившей в Краснодаре, была помещена подобная информация. В заметке были изложены факты и приведены цифры выведенных из строя советскими саперами и чекистами предприятий: «1. Три электростанции -ущерб в 17 млн. рублей. 2. 4 завода тяжелой промышленности и нефтеперегонный завод - 56 млн. рублей. 3. 6 заводов и фабрик легкой промышленности -45,8 млн. рублей. 4. 7 заводов пищевой промышленности - 315 млн. рублей и т.д.» [5].

Одновременно немецкое командование доводило до сведения жителей городов примеры героических действий отдельных граждан по спасению народнохозяйственных объектов от уничтожения их большевиками. Так, в Ставрополе главный механик городской мельницы Ф. Минаев помешал директору и сотруднику НКВД взорвать предприятие и уже на следующий день мельница была пущена в работу [6]. Похожий случай имел место также в Краснодаре, где главный инженер мельничного завода №3 М. Мушенко спас от взрыва данный объект и не дал сжечь на нем 1300 т зерна [7].

Оккупационными властями через средства массовой информации проводилась также хвалебная пропаганда, объектами которой были трудовые достижения передовиков производства.

С другой стороны, оккупанты нередко информировали городских жителей о нерадивых рабочих и служащих, нарушавших трудовую дисциплину или вообще не выходивших на работу. Правда, наказания для них предусматривались, и об этом обязательно сообщалось в оккупационных газетах, довольно мягкие для режима военного времени. К примеру, в Пятигорске за прогулы бургомистр города в конце октября 1942 г. четырем жителям города определил в качестве наказания по две недели принудительных работ [9].

Значительное место в экономической политике оккупационных немецких властей занимали финансовые вопросы. При их решении основной упор пропагандистское ведомство немецкой армии сделало на свободном хождении советского рубля наряду с введенной в денежное обращение оккупационной марки. Данный факт должен был показать городскому населению, что новая власть не намерена идти по пути запретов и изъятия советских денег из обращения, что она прислушивается к желанию граждан осуществлять торговые операции привычными для них деньгами. Вместе с тем, реализуя свои планы по выкачиванию из оккупированных территорий всех ресурсов, и, создавая себе благоприятные для этого условия, фашисты приравняли одну оккупационную марку к 10 советским рублям, что ставило рубль в невыгодное положение. Таким образом, население на практике, как бы добровольно, должно было сделать выбор в пользу марки и постепенно отказаться от рубля как ненадежной денежной единицы.

Ценовая политика нацистов также имела в своей основе пропагандистскую направленность. Во-первых, оккупанты, захватив Ставрополье и Кубань, сразу же объявили о том, что заработная плата и цены на основные продукты и товары для населения должны быть не выше, чем они были до 22 июня 1941 г.

Что касается заработной платы, то, судя по архивным материалам, в том числе и трофейным, немецким оккупационным властям ее удалось поддерживать на уровне не ниже обещанного. В ряде случаев заработная плата для отдельных категорий квалифицированных рабочих и чиновников административно-управленческого аппарата городского управления была даже повышена по сравнению с советским временем. Разумеется, о таких случаях нацистская пропаганда сразу же широко оповещала местное население.

В первые два месяца существования на Ставрополье и Кубани оккупационного режима его пропагандистские службы регулярно информировали городских жителей об успехах новой власти по сдерживанию роста цен на рынках, в магазинах, лавках и т.д. Для наглядности и сравнения цен при Советской власти и «новом порядке» на страницах газет и на специальных витринах, которые устанавливались в самых людных местах, помещалась на этот счет соответствующая информация.

Однако после уборки богатого урожая на полях Ставрополья и Кубани и с наступлением осени, цены, несмотря на все усилия оккупационных властей сдержать их, стали быстро расти. Положение населения столь же быстро начинает ухудшаться. Как следствие этого - падение его доверия к оккупационным властям. В таком случае пропаганда оказывалась бессильной, т.к. городской обыватель на себе испытывал все негативные последствия роста цен. Агентура Управления НКВД по Ставропольскому краю, собиравшая информацию в занятом немцами Пятигорске, сообщала своему руководству: «На рынке немцами установлены цены на продукты питания: литр молока продавать по 50 копеек, мед - 4-5 руб. за килограмм, за пуд муки - 50 руб. В результате этого продукты с базара исчезли» [И]. Далее следовал вывод начальника УНКВД Ставропольского края майор госбезопасности Панкова: «Установленная немцами рыночная такса имела политический смысл и была рассчитана на «авторитет» немецкого командования. Жителям объявили, что немецкое командование стремится улучшить экономическое положение граждан введением твердых рыночных цен, но спекулянты, якобы, вздувают эти цены» [12].

Еще более негативную оценку ценовой политике и торговым мероприятиям оккупационного режима давала разведывательная агентура Управления НКВД по Краснодарскому краю. В частности, в своем донесении от 12 сентября 1942 г., в котором характеризовалась экономическая ситуация в городе Краснодаре. Разведчики-чекисты подчеркивали: «Магазины в городе не работают. Рыночные цены на продукты питания и предметы широкого потребления баснословны. Например: мука - 900 рублей пуд, растительное масло - 90 рублей литр, яйца - 50 рублей десяток; мыло хозяйственное — 60 рублей кусок, туфли дам-ские-тысячу рублей пара и т.д. Хлеб населению не выдается...» [13].

Демонстрируя свою заботу о простых горожанах при проведении своей ценовой политики, пытаясь показать себя в его глазах поборниками справедливости, оккупанты, тем не менее, вынуждены были эту самую справедливость нарушать. Делалось это в тех случаях, когда германское командование различными льготами и социальными благами приглашало население к сотрудничеству. В частности, по сравнению с основной массой населения в привилегированном положении находились все чиновники и обслуживающий персонал оккупационных органов управления, а также сотрудники полиции. Они получали высокую и стабильную заработную плату, им полагались специальные продовольственные пайки, для них создавались закрытые ведомственные столовые. К примеру, в столовой, обслуживавшей работников городской управы Краснодара, в ноябре 1942 г. килограмм мяса стоил 30 рублей. А администрации городской больницы в это же время приходилось покупать на рынке мясо для больных пациентов по 50-60 рублей за килограмм [14].

Для укрепления «нового порядка» пропагандистские службы гитлеровской Германии активно афишировали среди местного населения все шаги оккупационных властей при проведении социальной политики. Заметим, что в военное время социальная политика в интересах даже своих граждан для любого государства представляется серьезной проблемой. Уровень жизни мирного населения во время войны, как правило, значительно снижается. Поэтому развитие социальных программ для граждан враждебного государства, часть территории которого подверглась оккупации, является фактом достаточно редким и может быть расценена двояко. Либо как не мнимое, а настоящее милосердие и чистосердечная готовность помочь несчастным людям, либо как специально подготовленная заранее политика, рассчитанная на завоевание доверия со стороны населения с целью пресечения с его стороны каких-то враждебных актов по отношению к оккупантам, т.е. как некий временный пропагандистский трюк. На наш взгляд, именно второй вариант наиболее отчетливо проявился на захваченных немецкими войсками территориях Ставрополья и Кубани. Разумеется, при этом германскому командованию приходилось делать реальные шаги в области социальной политики, чтобы не разочаровать городских жителей и не дать им усомниться в намерениях оккупационных властей. Добавим к этому, что свою роль сыграли здесь также традиции, правила и порядки, являвшиеся непременным атрибутом социальной жизни самой Германии и позволившие ей достичь высоких результатов в этой сфере, более значительных, чем в СССР к началу 40-х годов.

Важной составной частью пропагандистской работы оккупационной власти была продуманная и целенаправленно реализуемая на практике жилищная политика. Несмотря на то, что значительная часть благоустроенного жилого фонда в городах Ставрополья и Кубани отводилась для размещения различных оккупационных структур и офицерского корпуса вермахта, у захватчиков было достаточно возможностей, чтобы продемонстрировать свою заботу и о населении. Прежде всего, подчеркнем, что пропагандистская работа в этой области социальной политики была направлена на критику органов Советской власти, которые, по утверждению оккупантов игнорировали нужды простого населения. В оккупационной прессе подробно рассказывалось о том, как партийносоветская номенклатура и работники НКВД занимали лучшие дома со всеми удобствами, оставляя городским жителям квартиры и дома с минимумом удобств. Так, газета «Пятигорское эхо» 6 сентября 1942 г. сообщала своим читателям, что городская управа, выполняя распоряжение немецкой оккупационной власти, к 1 октября собиралась завершить регистрацию всего жилого фонда в городе-курорте с последующим предоставлением квартир гражданам, остро нуждавшихся в улучшении своих жилищных условий. При этом, газета, усиливая пропагандистский эффект от данной акции, подчеркивала, что таким образом шла ликвидация «квартирного голода», который был создан в недалеком прошлом советскими руководителями Пятигорска [15]. Выдавая себя за поборников справедливости, оккупационные власти широко афишировали свои шаги по предоставлению жилья бывшим узникам ГУЛАГа, гражданам, которые прошли через застенки НКВД. Аналогичная работа в пропагандистских целях проводилась в отношении тех владельцев квартир и частных домов, у которых Советская власть отобрала их после большевистской революции 1917 г.

Если говорить о тонкостях и приоритетах пропагандистской работы, выборах специалистами оккупационных властей наиболее действенных аргументов, влияющих на население, то следует отметить эксплуатацию ими в полной мере такой составной части социальной политики, каким был вопрос о количестве и содержании налогообложения при Советской власти и при фашистском «новом порядке». При проведении параллелей в данном вопросе гитлеровцы имели довольно убедительные доказательства, наглядно свидетельствовавшие о преимуществах оккупационного режима. Количество различных налогов, введенных в СССР к началу Великой Отечественной войны, оккупационная газета «Прикумский вестник» определяла в 17 наименований. Приведя такую солидную цифру, газета делала важный вывод, который, действительно, с точки зре-иия ведения пропагандистской работы, являлся очень убедительным аргументом: «В результате множества всевозможных налогов, трудящийся получал зарплату не более 50%, а иногда и менее...» [16].

Продолжением этой пропагандистской акции стало обнародование оккупационными властями своих немногочисленных налогов, причем с упоминанием, что эти же налоги существовали в России до 1917 г. Но и они взимались с местного населения с целым рядом льгот, отсрочек и уменьшенных тарифов. Скажем, в Краснодаре городская управа вообще не взимала налоги с сельскохозяйственной продукции, выращенной жителями на своих приусадебных участках [17]. В то же время в ряде оккупированных городов Кубани для пополнения бюджета местные органы власти вводили такие необычные налоги, как налог на собак и кошек. Скажем, налог на собак колебался в размерах от 50 рублей на Кубани до 150 рублей на Ставрополье [18]. Советские пропагандистские службы в своей работе с населением оккупированных фашистами районов Ставрополья и Кубани использовали данный факт в качестве яркого показателя грабительской политики захватчиков, использовавших любые методы для выкачивания денег.

Многочисленные архивные материалы, прежде всего трофейные немецкие, свидетельствуют о функционировании на Ставрополье и Кубани в 1942-1943 гг. стабильно действовавшей системы здравоохранения. Причем, от первоначальных планов отказать населению оккупированных советских территорий в оказании какой-либо медицинской помощи, немецкие власти постепенно пришли к выводу о необходимости развивать здесь систему здравоохранения. Так, буквально за два дня до начала битвы за Кавказ, 23 июля 1942 г., М. Борман по указанию Гитлера направил Л. Розенбергу письмо, содержавшее требования для оккупационных властей по обращению с жителями захваченных советских территорий. В нем говорилось: «... для ненемецкого населения в занятых восточных областях ни в коем случае не должно вводиться немецкое медицинское обслуживание. Не может быть и речи, например, о прививках и подобных профилактических мерах для ненемецкого населения» [19].

Однако после вступления войск вермахта на Ставрополье и Кубань оккупационные власти сразу же, с августа 1942 г., стали создавать систему здравоохранения. Ее стали переводить на платную основу, не устраняя, впрочем, и бесплатное здравоохранение, являвшееся жизненно важным для малоимущих слоев городского населения. В связи с этим, и предоставление медицинских услуг, и их пропаганда проходили в средствах массовой информации по пути формирования и платной, и бесплатной медицины. В то же время незыблемым оставался запрет германского командования на лечение солдат и офицеров вермахта в больницах и поликлиниках для советских гражданских лиц. Они должны были обращаться за медицинской помощью только к немецким врачам. Данное дискриминационное положение негативно, конечно, влияло на степень доверия местного населения к оккупационным властям, снижало эффективность нацистской пропаганды, прославлявшей «новый порядок».

В то же время, следует признать, что оказание медицинской помощи населению было организовано с учетом его доходов и социального положения, т.е. достаточно гибко и продуманно. На Кубани, по свидетельству Е.Ф. Кринко: «Утвержденные тарифы учитывали заработок жителей. Для рабочих и служащих с зарплатой свыше 900 рублей, кустарей, торговцев и приезжих устанавливались более высокие цены. От оплаты освобождалось неимущее население, дети в детских консультациях, зарегистрированные на бирже труда безработные, а также граждане, ... получившие травмы на производстве» [20]. На наш взгляд, такой дифференцированный подход к медицинскому обслуживанию населения в какой-то мере помогал оккупантам снизить отрицательное воздействие введения платных услуг в области здравоохранения.

Более того, расходы на здравоохранение в городах Ставрополья и Кубани при оккупантах были не только примерно одинаковыми с такими же расходами при Советской власти, но в ряде случаев даже превышали их. К примеру, в городе Прикумске Ставропольского края городская управа направила на развитие здравоохранения на второе полугодие 1942 г. 131 тысячу рублей, в то время, как в 1941 г. горисполком ассигновал на эти цели всего 43,6 тысячи рублей, т.е.

в три раза меньше [21]. Необходимо подчеркнуть, что такие сравнения довольно часто встречались на страницах оккупационных газет. И это понятно, поскольку пропагандистский эффект от подобных сопоставлений, свидетельствовавших о преимуществах «нового порядка» над Советской властью, действительно впечатлял.

Ряд авторов в своих исследованиях обращают внимание на еще два обстоятельства, которые требовали от оккупационных властей пропагандировать мероприятия по охране здоровья местного населения. «Немцы панически боялись эпидемий и были кровно заинтересованы в их предотвращении. Они прекрасно понимали, что пораженные различными заразными болезнями жители городов - это прямая угроза и германским военнослужащим», - отмечает С.И. Линец [22]. В одном из «Служебных указаний» немецкого военного командования от 19 сентября 1942 г., адресованного районным и городским начальникам, указывалось, что «... при возникновении заразных болезней немедленно сообщить ближайшей германской военной власти» [23]. А по мнению Е.И. Журавлева: «Разработанная немцами система здравоохранения должна была служить сама по себе оккупационным фактором укрепления «нового порядка», предотвращая заболевания и поддерживая трудоспособность населения, интересующего немцев только в качестве рабочей силы» [24]. Пропагандистская машина оккупационного режима, объясняя населению необходимость делать предохранительные прививки, конечно, пропагандировала эту меру как заботу гитлеровцев о его здоровье.

Согласно медицинским нормам, принятым в фашистской Германии, оккупационные власти вводили на захваченных территориях Ставрополья и Кубани такие же правила для граждан, вступавших в брачный союз. Пропагандистские службы разработали в этих целях специальные инструкции, которые были строго обязательны для местных органов управления в исследуемом нами регионе, в данном случае - в ЗАГСах. Конкретные положения на этот счет можно проиллюстрировать на примере инструкции о регистрации браков, утвержденной бургомистром города Ставрополя Кривохатским в сентябре 1942 г. В ней, в частности, говорится: «Браки не регистрируются: а) когда один их брачующих-ся или оба являются душевнобольными или страдают болезнями или дефектами, угрожающими жизни или здоровью другого супруга или будущих детей» [25]. В совокупности с другими мерами германских властей по охране здоровья населения на оккупированных территориях, данное требование было еще одним шагом, направленным на повышение степени его доверия к захватчикам.

Интересно отметить, что советская разведка, представляя своему командованию самую различную информацию о положении на оккупированных территориях Ставрополья и Кубани, о состоянии здравоохранения сообщала очень скупо. Акцентируя при этом внимание только на том, что «за лечение в больницах гитлеровцами введена плата» [26].

О претензиях оккупационных немецких властей на долговременное пребывание фашистской армии на землях Ставрополья и Кубани говорит тот факт, что в своих планах они большое внимание уделяли вопросам развития системы образования. Для местного населения это был серьезный пропагандистский аргумент, свидетельствовавший о мирных намерениях оккупантов, их заинтересованности в добрых с ним отношениях. При становлении школьного образования германское командование провело ряд необходимых, с его точки зрения, мероприятий. Прежде всего, из школ были удалены учителя и ученики - евреи по национальности. Изгонялись также преподаватели, являвшиеся членами ВКП(б). Весь учительский корпус перед началом занятий в гестапо и в местной полиции прошел тщательную проверку на лояльность по отношению к оккупационной власти. Одновременно чиновники из пропагандистского ведомства переработали все школьные программы, убрав из них весь фактический текстовый и иллюстративный материал, построенный на идеологии большевизма.

Правда, такая работа проводилась, как правило, в городах. В сельской местности учителя зачастую продолжали учить детей по прежним программам. Так, А.Г. Гулькина, в период оккупации работавшая учительницей младших классов в станице Северской Краснодарского края, позже вспоминала: «... установленной немцами программы не было, работали по тем же учебникам. На уроках никто не присутствовал, и никакой проверки со стороны отдела образования не было, поэтому занятия с детьми проводила в чисто советском духе» [27].

Содержание учебного процесса в школах, работавших при существовании оккупационного режима, конечно, претерпело серьезные изменения. Пожалуй, главной из них была антибольшевистская и антисоветская направленность учебных программ, особенно в городах. Так, в Краснодаре городская управа создала 17 предметных комиссий, к работе которых были привлечены опытные учителя, а также преподаватели педагогического института [28]. Комиссии составили единые для школ Кубани программы по всем предметам, из которых были удалены все упоминания об Октябрьской революции, Коммунистической партии, ее вождях и других основополагающих фактах советской истории. Родителям и школьникам посредством новых учебников и учебных программ гитлеровские идеологи внушали недоверие к прежней Советской власти и ее политике и, соответственно, уважение к «новому порядку» и его нацистским ценностям.

Большое значение при проведении пропагандистской работы среди населения германское командование придавало курсам немецкого языка, которые функционировали во многих городах Ставрополья и Кубани. По замыслу оккупантов такие курсы должны были продемонстрировать тягу горожан к изучению языка своих освободителей от большевистского ига. Поэтому все подготовительные работы в этом направлении, а также практическая деятельность курсов по изучению немецкого языка широко освещались в оккупационной прессе. К примеру, газета «Пятигорская правда» в номере за 11 октября 1942 г. сообщала об успехах городской управы и немецких властей по набору граждан, изъявивших желание изучить немецкий язык на специальных курсах. Судя по содержанию этой заметки, работа, действительно, проводилась с размахом. «В городе Пятигорске в настоящее время работают курсы по изучению немецкого языка, организованные господином Аванесовым А.М. (33 группы), Леннико-вым (8 групп), Дегтяревой Т.Н. (7 групп) и Шубиным (24 группы) с общим количеством учащихся 1138 человек», - указывалось в заметке.

Аналогичное по своему содержанию сообщение 30 сентября 1942 г. опубликовала для своих читателей газета «Кубань», издававшаяся в оккупированном Краснодаре. В нем отмечалось: «В каждом районе Краснодара организованы курсы по изучению разговорного немецкого языка. В 1-м, 2-м, 3-м районах немецкому языку обучается свыше 800 человек. На днях открываются курсы в 4-м районе». Здесь следует обратить внимание на упоминание в пропагандистских целях о разговорном немецком языке. Тем самым, подчеркивалась необходимость его изучения для устранения всех неудобств, связанных для жителей города с приспособлением к «новому порядку» и сотрудничеству с оккупационным режимом.

Пристальное внимание уделяли нацистские пропагандистские службы вопросам развития сельского хозяйства на оккупированных территориях Ставрополья и Кубани. Как известно, оба края являлись важными аграрными регионами в народнохозяйственном комплексе Советского Союза. Здесь до войны и в первый год Великой Отечественной войны выращивались различные сельскохозяйственные культуры, на высоком уровне находилось животноводство. Достаточно сказать, что Ставрополье занимало первое место среди краев и областей страны по количеству овец. А Кубань считалась житницей СССР, где ежегодно собирались богатые урожаи зерновых культур.

Поэтому с началом оккупации этих территорий немецкое командование через свои пропагандистские структуры стало проводить мероприятия, направленные на поддержку сельскохозяйственной отрасли, обеспечение ее необходимой рабочей силой и техникой. Необходимо отметить, что еще 27 февраля 1942 г. А. Розенбергом было опубликовано постановление о новом порядке землепользования. В нем говорилось об отмене всех декретов и законов Советской власти, касающихся коллективных хозяйств, в том числе «Примерного устава сельскохозяйственной артели». Главным смыслом постановления была констатация факта ликвидации колхозного строя на захваченных немецкой ар-мисн советских землях. Замена колхозов индивидуальными крестьянскими хозяйствами, владевшими землей на правах частной собственности, объявлялась конечной целыо нового порядка землепользования на захваченных немецкой армией советских территориях [29].

Первые воззвания германского командования, обращенные к колхозникам, рабочим совхозов и МТС, содержали требования не прекращать уборку урожая зерновых и огородных культур. При этом утверждалось, что своевременный и полный сбор урожая - это своеобразный залог для населения избежать голодной зимы и реальный шанс благополучно дожить до наступления весны. Приведем характерную на этот счет выдержку из объявления «главнокомандующего германскими войсками», адресованного населению оккупированных областей Кавказа и датированную началом августа 1942 г.: «Продолжайте спокойно полевые работы, прерванные военными действиями. Старательно собирайте урожай на ваших собственных огородах и на колхозных полях, иначе вам зимою будет грозить голод» [30].

Для стимулирования трудового энтузиазма населения оккупационные власти разработали специальную таблицу поощрения. В ней скрупулезно, с присущей немцами тщательностью, было расписано количество всех сельскохозяйственных культур, на которое каждый участник уборки урожая мог претендовать по окончанию уборочной страды. Так, при условии выполнения норм сбора на руки выдавалось: овса, ячменя, проса и гречихи - 1/4 часть, картофеля -1/6 часть, моркови, свеклы, фасоли и гороха - 1/6 часть, помидоров и капусты -1/12 часть и т.д. [31].

Пропагандистскую направленность имела и такая акция оккупационных властей, как переименование колхозов. При ее практическом осуществлении фашисты руководствовались двумя основными соображениями. Во-первых, утверждая себя в глазах местного населения в качестве непримиримых борцов с большевизмом, они революционные, советские названия колхозов упраздняли, сохранив прежние, нейтральные в идеологическом отношении названия. Во-вторых, чтобы не раздражать крестьянство и не допустить недовольства и его стороны, оккупанты не стали давать колхозам немецкие и, тем более, нацистские названия. Выбор был сделан достаточно простой, по своему замыслу устраивавший обе стороны - в пользу наделения колхозов порядковыми номерами. Так, в приказе главного агронома Ставропольского района Байдикова, который он в октябре 1942 г. направил старосте одного из колхозов, говорилось: «На основании указания германского командования колхозы Ставропольского района (бывшего Ворошиловского) переименовываются. Ваш колхоз будет называться №10» [32]. Аналогичная работа была проведена и в отношении совхозов. С той лишь пропагандистской разницей, что изменению подверглись не только названия совхозов, но и название самого этого типа хозяйства. С.И. Линец в своей монографии так объясняет данное нововведение оккупационной власти: « Изменения произошли и в совхозах. Они стали называться либо сельхозами, либо госхозами, что вполне объяснимо. Совхоз - это советское хозяйство, следовательно, связанное с прежней большевистской властью. А новые их наименования были нейтральными и не имели политической подоплеки. Вместо директора совхоза всеми делами теперь руководил управляющий сельхозом (госхозом). Как и колхозы, все сельхозы и госхозы получили порядковые номера» [33].

С сентября 1942 г. в документах оккупационного режима, предназначенных для оповещения сельского населения и местных руководителей, появляются и начинают все чаще присутствовать реквизиционные требования. Немецкая пропаганда объясняла эти непопулярные для колхозников меры необходимостью обеспечить германскую армию, которая вела сражения с большевиками, необходимым перечнем и количеством продовольствия. Осуществлялись такие поборы в соответствии со специальным Приказом №5, который был принят еще 23 марта 1942 г. и действие которого распространялось на все оккупированные немецкой армией советские земли. Данным документом вводилась единая система сельскохозяйственных поставок - «натуральный военный сбор». Местные органы оккупационного режима, в том числе на Ставрополье и Кубани, исходя из хозяйственных и других условий конкретного колхоза, села или станицы, самостоятельно определяли размеры этого сбора.

Вначале реквизиции не были слишком обременительными для сельского населения. К примеру, сельскохозяйственный комендант села Медвежье Ставропольского края 3 сентября объявил его жителям, что граждане, имевшие коров, «... обязаны ежедневно сдавать на маслозавод по одному литру молока от каждой коровы. Граждане, имеющие кур, должны сдавать с каждой курицы по одному яйцу в неделю...» [34]. Однако размеры реквизиций не являлись одинаковыми для разных районов. Скажем, в станице Ново-Величковской Краснодарского края в сентябре 1942 г. немцы обязали каждое крестьянское хозяйство сдавать в фонд германской армии по два литра молрка в день и по пять яиц в неделю с каждой курицы» [35].

По мере нарастания трудностей с наличием продовольствия, размеры реквизиций возрастали. Приведем на этот счет весьма показательный документ -предписание от 2 октября 1942 г. старосты села Покровского Ставропольского края старосте местного колхоза о сдаче населением зерна для германской армии. В нем говорилось: «... соберите зерно пшеницы по 21 кг с рабочего и с остальных по 10,5 кг, прибавив десятый пуд на отмер. При отсутствии зерна озимой под вашу личную ответственность можно заменить ячменем в полуторном размере» [36].

Советские разведчики, действовавшие в тылу врага и снабжавшие командование Красной Армии и Управления НКВД агентурной информацией, также отмечали в своих донесениях постоянный рост размеров реквизиций, особенно в последние месяцы 1942 г. В одном из таких донесений говорилось: «В станице Ново-Павловской каждого жителя, имеющего корову, обязали сдавать 2 литра молока в день, а от курицы - по яйцу в день. Без всякого предлога с каждого трудоспособного жителя собрали по 50 рублей. Кроме этого, во многих селах немцы установили для населения такие налоги: каждый трудоспособный обязан платить 30 руб. в месяц, с коровы - 350 литров молока, с одной курицы - 10 штук яиц в месяц, за содержание собаки - 150 руб. в год» [37]. Эту информацию, специально подававшуюся с привлечением самых ярких, вопиющих примеров грабительской политики немецких захватчиков, советское командование в качестве пропагандистского материала включало в тексты листовок, в выпуски специальных газет, которые распространялись затем на оккупированной территории. Такая пропагандистская мера давала хорошие результаты, т.к. позволяла местному населению понять истинное лицо оккупационного режима и его методы по изъятию продовольствия у населения.

Другим направлением пропаганды оккупационного режима, предназначенного для сельского населения, было обещание уничтожить колхозный строй и передать землю крестьянству в частную собственность. Руководители Германии не без основания полагали, что колхозы, созданные к началу 30-х гг. в ходе сплошной и насильственной коллективизации, были навязаны крестьянству сталинским режимом. Поэтому антиколхозная пропаганда должна была по их замыслу найти благожелательный отклик среди сельских жителей Ставрополья и Кубани.

Однако первый год войны и оккупация огромных по размерам советских территорий показали нацистам, что колхозный строй является удобным инструментом для изъятия сельскохозяйственной продукции. Ввиду этого, они не торопились упразднять колхозы, обещая сделать это в ближайшем будущем, но не называя при этом конкретных сроков. В одном из таких документов говорилось: «Крестьяне! Победами Германских вооруженных сил вы освобождены от большевистского гнета. Для вас начинается новая жизнь. Во всех областях, освобожденных в прошлом году, германское правительство уже упразднило колхозный строй и ввело новый порядок землепользования. Такой земельный порядок будет введен и у вас. Это - переход к единоличному землепользованию. До прибытия немецкого агронома продолжайте работать по-прежнему. Самовольный и бесплатный раздел колхозных полей и имущества причинит вред вам самим» [38].

На Ставрополье и Кубани переход от коллективного к частному землепользованию оккупационными властями постоянно откладывался. Немецкое командование «разъясняло» крестьянству, что быстрому решению этого вопроса мешала продолжавшаяся война, а также нехватка специалистов-агрономов для раздела колхозных земель и отсутствие необходимого количества сельскохозяйственной техники. Однако гитлеровцы понимали, что долго испытывать терпение той части населения, которая поверила нацистской пропаганде, нельзя. Поэтому в начале декабря 1942 г. во всех оккупационных газетах появились сообщения о съездах и собраниях земледельцев, на которых представители германского командования разъясняли смысл и содержание начавшейся аграрной реформы.

Согласно ее положениям на первом этапе предусматривалось превратить колхозы в общинные хозяйства, к которым полностью переходили все производственные фонды: земля, рабочий и продуктивный скот, сельскохозяйственная техника, инвентарь и имущество колхозов. По сути, общинные хозяйства мало чем отличались от бывших колхозов, так как в индивидуальное пользование земли по-прежнему не получали и должны были трудиться в общинном хозяйстве. На втором этапе аграрной реформы предполагалось начать преобразование лучших по своим производственным показателям общинных хозяйств в сельскохозяйственные кооперативы. Такие передовые общинные хозяйства определяла оккупационная власть через свои местные структуры, имевшие специалистов сельского хозяйства. Все крестьянские семьи получали теперь одинаковые по размерам участки, причем, независимо от количества членов семьи. Между ними на пропорциональной равной основе распределяли рабочий скот, сельскохозяйственную технику и различный инвентарь.

Третьим, завершающим этапом реформы было окончательное разделение сельскохозяйственных кооперативов на единоличные крестьянские хозяйства. При этом оккупанты обставили переход крестьян к частному владению землей целым рядом обязательных условий. Среди них:

«1. Подача соответствующего заявления германскому управлению от конкретного крестьянина;

2. Согласие могло быть получено только в тех случаях, когда вся община добросовестно исполнила свои обязательства по отношению к германскому управлению.

3. Политически неблагонадежные и неспособные члены общины не могли получить право на земельный надел» [39].

Наряду с этим, германское командование широко оповещало местное население о том, -исгземельные наделы планировалось в первую очередь, опять же по политическим мотивам, присуждать возвратившимся из ссылок кулакам и лицам, репрессированным ранее сталинским режимом; местным крестьянам, которые характеризовались как преданные сторонники оккупационной власти; крестьянам, отличившимся в борьбе с партизанами [40]. Небезынтересно отметить, что даже при соблюдении этих условностей, дополнительно оформлялся специальный акт, в котором крестьянин, получавший землю в индивидуальную собственность, давал еще и подписку-присягу на верность служения Третьему рейху. Следовательно, политические, пропагандистские в своей основе аспекты превалировали над социально-экономическими в практических действиях оккупационных властей при подготовке аграрной реформы.

Завершение всех мероприятий, относившихся к третьему этапу, объявлялось делом будущего и отодвигалось на неопределенный срок. В «Новом аграрном порядке» на этот счет содержалось указание, что «решение о времени и форме перехода к индивидуальному землепользованию подлежит немецкой администрации» [41].

Пропагандистские службы оккупационного режима развернули в декабре 1942 г. активную работу по разъяснению и доведению основных положений аграрной реформы до каждого сельского жителя Ставрополья и Кубани. В проведении реформы нацисты видели средство, с помощью которого они собирались еще активнее привлечь бывших колхозников на свою сторону и обеспечить стабильное развитие сельского хозяйства этого богатого региона в интересах Германии. Однако в целом отношение советского колхозного крестьянства к намерениям гитлеровцев провести радикальные преобразования в сельском хозяйстве было негативным. В своих сообщениях в Берлин пятый отдел управления идеологической пропаганды вермахта еще в апреле 1942 г., т.е. за несколько месяцев до вступления немецких войск на Ставрополье и Кубань, докладывал: «Создается впечатление, что ...население занимает позицию непризнания реформы, нововведение встречается с недоверием», а крестьянство «является сторонником Ленина» [42]. Данный вывод вполне применим и для исследуемого нами региона. Кроме того, с начала января 1943 г. в результате наступления Красной Армии немецкие войска стали покидать территорию Северного Кавказа и аграрная реформа, затеянная оккупационными властями, так и не была претворена в жизнь.

Итак, делая обобщенные выводы, отметим, что экономическая и социальная политика, разработанная германским руководством для оккупированных советских территорий, в первые месяцы Великой Отечественной войны осуществлялась в одном направлении. Это были мероприятия, направленные на тотальное ограбление захваченных городов и сельских населенных пунктов. Местному населению была уготована незавидная участь - либо быть истребленным фашистами, либо умереть голодной смертью. При этом нацистская пропаганда внушала немецкому народу, что завоевание «жизненного пространства» на Востоке необходимо проводить с одновременным уничтожением народов Советского Союза, так они своей пугающей численностью мешают германской нации развиваться и процветать в будущем.

Осознание провала такой, с позволения сказать, социально-экономической «политики» нацистским руководством Третьего рейха наступило одновременно с крахом «блицкрига». Поэтому к лету 1942 г., когда вермахт готовился к захвату Кавказа, эта политика претерпела существенные изменения. Гитлер и его ближайшее политическое и военное окружение понимали, что захватить и в течение долгого времени эксплуатировать богатейшие продовольственные и сырьевые ресурсы региона, прежде всего Ставрополья и Кубани, без поддержки местного населения невозможно. Поэтому важной составной частью планов вторжения на Кавказ стала экономическая и социальная политика, которая была направлена своим острием на завоевание лояльного отношения кавказских народов к оккупационному режиму. Пропагандистские службы немецкой армии обеспечили соответствующую рекламу этой политике, используя всю мощь своего аппарата.

Экономическая и социальная политика, которую немецкие захватчики проводили в 1942-1943 гг. на оккупированных землях Ставрополья и Кубани, включала в себя целый ряд направлений. На наш взгляд, она была тщательно, с немецкой пунктуальностью продумана и отражала своими направлениями и внутренним содержанием надежды значительной части местного населения на улучшение своей жизни при немецком «новом порядке». В городах Ставропольского и Краснодарского краев не только были восстановлены разрушенные заводы, фабрики, электростанции, транспорт и т.д., но также имело место участие местного населения в экономической жизни, ставшее следствием развития частного предпринимательства. В первые месяцы оккупации германское командование проводило особенно масштабное по размаху и решительное по духу пропагандистское наступление, главной целью которого было его стремление убедить городских жителей в искренности такой политики новой власти. В этих целях и в городах, и в сельских населенных пунктах исследуемого региона осуществлялись социальные программы в области ценообразования, налогообложения, здравоохранения и образования. При этом они противопоставлялись аналогичным программам большевиков с соответствующими пропагандистскими выводами в пользу оккупационной власти.

В сельском хозяйстве германские власти в начале становления режима оккупации главное внимание уделяли сбору и сохранению богатого урожая. Нацистская пропаганда настойчиво внушала колхозному крестьянству добросовестно работать на полях и фермах, чтобы обеспечить своим семьям получение необходимого количества продовольствия. Главной же пропагандистской задачей для оккупационных властей в области сельского хозяйства была необходимость убедить сельское население в ликвидации колхозного строя и перехода к индивидуальному землепользованию. Сделать это захватчикам, однако, так и не удалось. И причина неудачи не в ошибках пропагандистских служб, а в положении на фронте, которое с каждым месяцем становилось для немецкой ар-мни все более катастрофическим. Именно военные поражения предопределили неудачу в реализации экономической и социальной политики нацистов на оккупированных территориях Ставрополья и Кубани. Эта политика к осени 1942 г. стала грабительской и далекой от либеральных планов начального периода существования оккупационного режима.