Софизмы самолюбия, личного интереса и страсти

I

Если как следует разобраться, что обычно заставляет людей придерживаться одного мнения, а не другого, то обнаружится, что это не знание истины и не сила доводов, а узы самолюбия, личного интереса или страсти.

Этому не требуется штых подтверждений, помпмо того, что мы видим каждодневно: вещи, повсюду почитаемые сомнительными или даже ложными, считаются совершенно достоверными у людей какой-либо одной национальности или одного рода занятий или же у всех приверженцев какого-либо учения. Поскольку невозможно, чтобы то, что истинно в Испании, было ложным во Франции или чтобы все испанцы столь отличались но своему паправ'лепшо ума от всех французов, что, если судить о вещах согласно правилам разума, суждение, истинное с точки зрения любого испанца, казалось бы ложным любому французу,— постольку очевидпо, что это различие в суждениях ие может быть вызвано ничем иным, кроме как тем, что одни считают истинным то, что им выгодно, а другие, имея свой интерес, рассуждают иначе.

Но есть ли что-нибудь более неразумное, чем верить во что-либо на основании одного только собственного интереса? Личная заинтересованность может, самое большее, побудить нас более внимательно рассмотреть доводы, которые, возможно, помогут нам выявить истинность того, что мы хотели бы считать истинным, но убедить нас должна только истина самих вещей, не зависящая от наших желаний. «Я живу в такой-то страпе, следовательно, я должен вернть, что такой-то святой проповедовал здесь Евангелие». «Я принадлежу к такому-то сословию, следовательно, я должен верить, что такая-то привилегия оправданна».

II

Эта иллюзия еще более очевидпа, когда происходит перемена в страстях; ибо, хотя все остается на своих местах, людям, волнуемым новой страстью, кажется, будто перемена, происшедшая на самом дело только у них в сердце, коснулась и всех внешних вещей, имеющих какое-то отношеппо к их страсти. Сколько мы видим людей, которые уже не могут признать никакого достоинства — ни прирожденного, ни благоприобретенного, в тех, к кому они прониклись отвращением, или в тех, кто оспаривает их мнение по какому-пибудь вопросу или поступает вопреки их желаниям и интересам! Этого достаточно, чтобы сразу стать в их глазах безрассудными, спесивыми, невежественными, но имеющими ни веры, ни чести, ни совести. Их привязанности и желания столь же неоправданны и неумеренны, как и их ненависть. Если они кого-нибудь любят, для них это человек без недостатков. Все, чего они желают, оправ-данно и легко, все, что им неугодно, неоправданно и невозможно. Для всех этих суждений они не могут привести никакого основапия, кроме самой овладевшей ими страсти. Таким образом, хотя опи и не составляют в уме явного умозаключения: «Я его люблю, следовательно, это самый ученый человек па свете»; «Я его ие- павижу, следовательно, это человек ничтожный»,— они в каком-то смысле составляют его в своем сердце. Поэтому заблуждения подобного рода можно назвать софизмами и иллюзиями сердца; они состоят в том, что мы переносим наши страсти на самые предметы этих страстен, заключая, что они суть то, чем мы хотим их видеть, а это, конечно же, верх нелепости, ибо паши желания ничего не меняют в бытии того, что от нас не зависит, и один только Бог обладает столь действенной волей, что вещи суть всё, чем он желает их видеть.

ill

К этой же иллюзии самолюбия можно отнести самообольщение тех людей, которые решают любые вопросы, исходя пз весьма общего и весьма простого принципа, а именно что опп правы, что им известна истина.

Заблуждение подобных людей проистекает только пз того, что, будучи весьма высокого мнения о собственном уме (lumierc), они воображают, будто все их мысли настолько ясны и очевидны, что достаточно их высказать — и все признают их истинность; поэтому они не заботятся о подтверждении своих мыслей, не прислушиваются к доводам других и всегда стараются взять авторитетом, ибо разум и их личный авторитет для них неразделимы. Они считают верхоглядами всех тех, кто расходится с ппми во мнениях, и не принимают в соображение, что если другие не разделяют их мнений, то ведь и они не разделяют миопий других и что не должно предполагать свою правоту как нечто само собой разумеющееся, когда мы хотим переубедить людей, придерживающихся иного мнения только потому, что они уверены в нашей неправото.

IV

Есть п такие, кто отвергает те или иные мнения на основании следующего забавного умозаключения: «Если бы это было так, то я не был бы сведущим человеком; но я сведущий человек; следовательно, это пе так». Это главная причина, заставлявшая людей долгое время отвергать пекоторые весьма полезные средства и совершенно неоспоримые опыты, потому что у тех, кто о них узнавал, возникала мысль, что, стало быть, они до сих пор заблуждались. «Если бы кровь,—говорили они,—совершала в теле кругообращение; если бы было неверно, что питательные соки поступают в печень по междоль- новым вепам; если бы кровь в сердце несла венозная артерия; если бы кровь поднималась по нижней полой вене; если бы природа не боялась пустоты; если бы воздух обладал весом и своей тяжестью давил вниз,— все это означало бы, что я недостаточно сведущ в апатомии и физике, раз мне неизвестны столь важные истины. Следовательно, так быть не должно». Но чтобы они отрешились от этой мысли, надо только убедить их, что человеку простительно ошибаться и что оии останутся сведущими в других вопросах, даже если они не будут знать о новых открытиях.

V

Очень часто доводится слышать, как люди обращают друг к другу одпи и те же упреки, называя друг друга, к примеру, упрямыми, пристрастными, придирчивыми, когда они придерживаются разных мнений.

Порождается эта странность той же болезнью, из-за которой каждый исходит пз принципа, что он прав: ведь отсюда нетрудно заключить, что все, кто нам перечит, упрямы, поскольку быть упрямым — значит не соглашаться с тем, кто прав.

Хотя упреки в пристрастпости, в слепоте, в придирках, совершенно несправедливые со стороны людей заблуждающихся, справедливы и законны со стороны тех, кто не заблуждается, однако же; поскольку эти уырекп предполагают, что истина на стороне того, кто их высказывает, люди умпые и рассудительные, обсуждая какой- либо спорный вопрос, должны воздерживаться от них, пока не подтвердят правоту дела, которое они защищают. И значит, они никогда не станут обвинять своих противников в упрямстве, безрассудстве, отсутствии здравого смысла, пока это не будет ими доказано. Они не станут говорить, если они этого еще не показали, что те впадают в несносные нелепости и сумасбродства,— ведь и другие, со своей стороны, скажут о них то же самое, п спор зайдет в туник. Таким образом, они пред-почтут придерживаться очень верного правила святого Августина: Omittamus ista communia, quae dici ex utraque parte possunt, licet vere dici ex utraque parte non possinl". Они удовольствуются тем, что будут защищать истину подобающим ей оружием, которым не сумеет воспользоваться ложь: это оружие — ясные и основательные доводы.

VI

Человек по природе своей не только самолюбив — 011 еще и ревнив, завистлив, злобен по отношению к другим людям.

Таким образом, если самолюбие часто побуждает людей делать нелепое умозаключение: «Это мнение,

к которому я пришел, это мнение моего сословия, это суждение, для меня приемлемое; следовательно, оно истинно», то природная злоба нередко побуждает их делать другое умозаключение, не менее абсурдное: «Это сказал но я, а другой, следовательно, это ложно; эта книга написана не мною, следовательно, она никуда не годится».

В этом источник столь свойственного людям духа противоречия. Когда они слышат что-то от других или читают что-либо наипсанное другйми, они не склонны останавливать свое внимание на доводах, которые могли бы их убедить, а стараются только найти доводы, с помощью которых они могли бы это опровергнуть. Они всегда стоят на страже против истины и помышляют лишь о том, как бы ее отвергнуть и затемнить, в чем они почти всегда достигают успеха, ибо плодовитость человеческого ума в измышлении ложных доводов неистощима.

Этот порок, развитый сверх всякой меры, является одним из главных признаков педантства: ведь для педанта величайшее удовольствие — мелочно придираться к другим и злобно оспаривать все подряд. Но часто ои более скрыт, и можно даже сказать, что от него не свободен ни одип человек, так как он коренится в самолюбии, а самолюбие в людях неистребимо.

Знание того, что в глубине души люди настроены злобно и завистливо, позволяет установить одно из важнейших правил, которые ыадо соблюдать, чтобы не ввергать в заблуждение тех, с кем мы говорим, и не давать им уклоняться от истины, в коей мы хотим их убедить. Оно состоит в том, чтобы возбуждать в них как можно меньше зависти и ревности, говоря о себе ИЛИ о предметах, который могли бы вызвать у них эти чувства.

Ибо люди, питая любовь лишь к себе самим, не терпят, чтобы другой обращал на себя их внимание и хотел, чтобы па него смотрели с уважением.

Покойный господин Паскаль, сведущий в истинном красноречии, как никто другой, утверждал, что добропорядочный человек должен избегать называть свае имя и даже пользоваться словом я. Он часто говорил, что христианское благочестие обращает человеческое я в ничто, а людская благопристойность прячет его и убирает. Нельзя сказать, что это правило следует соблюдать неукоснительным образом: бывают случаи, когда пытаться избежать этого слова значило бы понапрасну затруднять себя; по полезно всегда иметь его в виду, чтобы не усвоить дурную привычку иных людей, говорящих только о себе и всюду заявляющих себя, когда их мнения никто не спрашивает. Это дает повод тем, кто их слушает, подозревать, что столь частное обращение взора на самих себя вызвано тайным самодовольством, постоянно направляющим их внимание на этот предмет их любви, так что у слушающих естественно возникает скрытое отвращение к подобным людям и ко всему, что они говорят. Отсюда ясно, что совершенно недостойна добропорядочного человека та черта, которую явил Монтень, рассказывающий читателям только о своих настроениях, склонностях, фантазиях, болезнях, о своих добродетелях и пороках, и что эта черта порождается недостатком способности суждения, равно как и сильнейшим себялюбием. Правда, он, как может, старается отвести от себя подозрение в обыкновенном низком тщеславии, непринужденно говоря о своих недостатках, так же как и о своих достоинствах. Из-за видимости искренности в этом есть что-то располагающее; по нетрудно убедиться, что все это только игра и уловка, которая представляет его в еще более отвратительном виде. Оп говорит о своих пороках только для того, чтобы поведать о них, а вовсе не для того, чтобы внушить отвращение к ним. Он пе считает, что из-за них его надо меньше уважать; оп смотрит иа них чуть ли ие с безразличием и видит в них нечто скорее утонченное, нежели постыдное. Если оп их открыто признает, то лишь потому, что они его мало волпуют и он убежден, что от них ои не становится ни более низким, пи болео презреппым человеком. Когда же у него есть опасение, что какой-то порок малость роняет его, он скрывает его более ловко, чем кто- либо другой. Одиы известный современный автор остроумно замечает по этому поводу 10°, что, потрудившись без всякой надобности уведомить нас в двух местах своей книги, что у него был паж — лицо ненужное в доме дворянина с шестью тысячами ливров годового дохода,— оп ие потрудился рассказать нам и о том, что у него был подъячий, так как он когда-то был советником бордоского парламента. Эта должность, сама по себе весьма почетная, не удовлетворяла его тщеславия, ибо он везде выказывал умонастроение дворянина и рыцаря и чуждость судейской мантии и тяжбам 10Ь

Однако он, уж верно, не утаил бы от нас этого обстоятельства своей жизни, если бы мог выискать какого-нибудь маршала Франции, бывшего в прошлом советником в Бордо. Ведь он охотно сообщил нам, что был мэром этого города, но лишь после того как уведомил нас, что приндл эту должность от господина маршала де Бирона п оставил ее господину маршалу де Ма- тиньопу 102.

Но тщеславие — не самая большая беда этого автора. Его писания исполнены столь многочисленных постыдных гнусностей и нечестивых эпикурейских правил, что странно, как это они так долго ходили по рукам, и удивительно, что даже некоторые умные люди не распознали в них отравы.

Чтобы убедиться в его вольнодумстве, пе требуется иных доказательств, помимо самой его манеры говорить о своих пороках. Признавая в нескольких местах, что он участвовал во многих преступных распрях, он, однако же, в других местах заявляет, что ни в чем не раскаи-вается и что, если бы ему довелось прожить еще одну жизнь, он жил бы так, как прожил. Что до меня,— говорит он,— то, вообще говоря, я могу хотеть быть другим, могу осуждать себя в целом и пе правиться сам себе и умолять Бога о полном моем преображении и о том, чтобы он простил мне природную слабость. Но все это, по-моему, я могу называть раскаянием пе более, чем мое огорчение, что я не ангел и не Катон. Мои поступки по-своему упорядочены и находятся в соответствии с тем, что я есть, и с моими возможностями. Делать лучше я пе могу. Раскаянье, в сущности, не распространяется па те вещи, которые нам ие по силам. Я никогда не вынашивал в себе чудовищной мысли напялить па голову и тело того, кто, в сущности, уже мертв,— а что иное я представляю собой? — колпак и халат философа и никогда пе стремился к тому, чтобы это жалкое рубище осудило и унизило самую яркую, лучшую и продолжительную часть моей жизни. Если бы мне довелось прожить еще одну жизнь, я жил бы так же, как прожил; я не жалею о прошлом и пе страшусь будущего103. Ужасные слова, свидетельствующие о полной утрате всякого религиозного чувства, но достойные того, кто говорит в другом месте: Опустив голову, в полном оцепенении, погружаюсь я в смерть, пе рассматривая и пе узнавая ее, словно в мрачную и немую пучину, которая тотчас смыкается надо мной и сковывает меня неодолимым, беспробудным, бесчувственным сном104, И в другом месте: Каких-нибудь четверть часа страданий, после чего все кончается и ие воспоследует никаких новых мук, не стоят того, чтобы к ним особо готовиться1С5.

Хотя это отступление кажется довольно далеким от нашей темы, оно, однако, имеет к ней непосредственное отношение, потому что нет такой книги, которая в большей мере поощряла бы дурную привычку говорить о самом себе, быть занятым самим собой и притязать на то, чтобы тобой были заняты п другие. Это до крайности развращает разум — и в нас самих, так как подобным речам всегда сопутствует тщеславие, и в других, так как эти речи вызывают у пих досаду и отвращение. Говорить о себе позволительно только людям исключительной добродетели, которые уже тем, как они это делают, свидетельствуют, что если опи предают гласности свои добрые дела, то лишь для того, чтобы побудить других воздать за это хвалу Богу, или же затем, чтобы пх наставить, и если они рассказывают о своих проступках, то лишь для того, чтобы уничижить себя перед людьми и отвратить их от подобных проступков. Но для людей обыкновенных осведомлять других о своих ничтожных преимуществах — нелепое тщеславие, а расписывать свои беспутства, писколько о пих не сокрушаясь,— бесстыдство, достойное наказания, ибо крайняя степепь закоснения в пороке — не краснеть от него и не испытывать ни смущения, ни раскаяния, а говорить о нем с безраз-личием, как о любой другой вещи, в чем, собственно, и состоит дух Моытепя»

VII

От злобного и ревнивого прекословия несколько отличается другая настроенность, не столь предосудительная, но порождающая те же ошибки в умозаключениях. Это страсть к спорам, также являющаяся недостатком, который очень вредит уму.

Было бы неверно порицать споры вообще; папротив, можно сказать, что еслп их правильно вести, нет ничего, что открывало бы большие возможности и для того, чтобы найти истину, и для того, чтобы убедить в пей других. Ум, занятый только исследованием какого-либо предмета, обыкновенно слишком холодей и слишком вял; ему нужен некоторый ныл, оживляющий его и пробуждающий в нем идеи. К тому же именно благодаря различным возражениям, которые пам приходится выслушивать, мы обычно обнаруживаем, в чем заключаются трудность п пеясность, и делаем усилие, чтобы их преодолеть.

Но насколько это упражнение полезно, когда спорят с толком и без всякого пристрастия, настолько же оно и опасно, когда им злоупотребляют и считают делом чести отстоять свое мнение любой ценой, опровергнув мнение других. Подобпая настроенность, как ничто другое, способна отдалить пас от истины и ввергнуть в заблуждение. Незаметно для себя мы привыкаем черпать доводы отовсюду и пренебрегать чужими доводами, так как мы постоянно отказываемся их признавать; это постепенно приводит к тому, что для пас уже пе остается ничего достоверного и мы смешиваем истипу с заблуждением, рассматривая то и другое как одинаково правдоподобное. Поэтому немногие вопросы разрешаются путем спора и очень редко бывает, чтобы два философа пришли к согласию. Мы всегда стараемся возражать и защищаться, потому что боимся по заблуждения, а молчания и считаем, что не так стыдно постоянно заблуждаться, как признавать свои ошибки.

Вот почему, если мы по паучились благодаря длительному упражнению хорошо владеть собой, в спорах очень трудно не потерять из виду истину, ибо мало какие действия возбуждают больше страстей. «Каких только пороков они пе пробуждают,—говорит одип зпаменитый автор,—ведь ими почти всегда управляет гнев!106 Враждебное чувство вызывают в нас сперва доводы противников, а затем п сами люди. Мы учимся в споре лишь возражать, а так как каждый только возражает и выслушивает возражения, это приводит к тому, что теряется, уничтожается истпиа. Один из спорщиков устремляется иа запад, другой — на восток, оба опи теряют из виду самое главное, плутая в дебрях несущественных частностей. После часа бурного обсуждения они уже сами не знают, чего ищут: один погрузился иа дно, другой залез слишком высоко, третий метнулся в сторону. Тот цепляется за одно какое-нибудь слово или сравнение; этот настолько увлекся своей собственной речыо, что не слышит собеседника и отдается лишь ходу своих мыслей, пе обращая внимания на ваши. А третий, сознавая свою слабость, всего боится, все отвергает, с самого начала путает слова и мыслп или же в разгаре спора вдруг раздраженно умолкает, напуская на себя горделивое презрепие от досады на свое невежество либо из глупой ложной скромности уклоняясь от возражений. ОдиоМу важно только наносить удары и все равно, что при этом он открывает свои слабые места. Другой считает каждое свое слово, и они заменяют ему доводы. Один действует только силой своего голоса и легких. Другой делает выводы, противоречащие его же собственным положениям. Этот забивает ваш ум пустословием всяческих предисловий II отступлений в сторону. Тот вооружен лишь бранными словами и ищет любого пустякового предлога, чтобы рассориться и тем самым уклониться от беседы с человеком, с которым он ие может тягаться умом». Таковы обычпые пороки наших споров, довольно искусно изображенные этим писателем, который, не ведая истинного величия человека, хорошо знал его недостатки. Все это показыва-ет, до какой степени беседы подобного рода могут расстроить ум, если мы но прилагаем стараний к тому, чтобы не только пё допускать первыми подобных оплошностей, по и пе следовать примеру тех, кто их допускает, и, видя их заблуждения, самим не заблуждаться и не отклоняться от своей цели,— а целью для нас должно быть только прояснение обсуждаемой истины.

VIII

Находятся люди — преимущественно среди тех, кто часто бывает при дворе,— которые, хорошо сознавая, сколь досадеп и пеприятеп этот дух противоречия, избирают прямо противоположный путь: опи ничего пе оспаривают, а одинаково всё хвалят и одобряют. Такая настроенность называется снисходительностью; она более способствует успеху, по столь же неблагоприятна для способности суждения, ибо, как прекословящие принимают за истинное противоположное тому, что пм говорят, так снисходительные, кажется, считают истинным все, что слышат, п эта привычка портит сначала их речь, а затем и ум.

Не случайно похвалы сделались столь привычными; их раздают кому попало, и уже неизвестно, что за ними кроется. Нет в «Газете»107 проповедника, который не принадлежал бы к числу самых краспоречивых и не вое- хищал бы слушателей глубиной своих познаний; всякий, кто умирает, являет собой образец благочестия; самые незначительные авторы могли бы составить целые книги из хвалебных отзывов, полученных ими от друзей. При таком обилии бездумно расточаемых похвал можно только удивляться, что есть люди, столь жадные до восхвалении и так бережно хранящие в памяти все похвалы, какие им воздают.

Эта сумятица в языке пе может но породить подобной же сумятицы в уме, и тот, кто привыкает все хвалить, привыкает и все одобрять. Но даже если бы ложь содержалась только в словах, а не в уме, одного этого было бы достаточно, чтобы отвратить от нее тех, кто искренне любит истину.

Нет необходимости бранить все, что мы видим дурного; но хвалить надо лишь то, что понстиие достойно похвалы. Иначе у тех, кого хвалят понапрасну, порождают иллюзии, тех, кто судит об этих людях по таким по-хвалам, вводят в заблуждение, а тем, кто действительно заслуживает похвал, наносят ущерб, воздавая им такие же хвалы, как и людям, их ие заслуживающим; наконец, пустыми похвалами подрывают всякое доверив к языку и затуманивают идеи, обозначаемые словами, так что слова становятся уже не знаками наших суждений и мыслей, а только знаками внешней учтивости по отношению к тем, кого мы хвалим, чем-то вроде поклона, ибо это все, что кроется за обычными похвалами и комплиментами.

IX

Говоря о различных путях, коими самолюбие ввергает людей в заблуждение или, вернее, укрепляет их в заблуждении и мешает им преодолеть его, ие следует забывать тот, который, -несомненно, является одним из самых главных и самых обычных. Это желание отстоять какое- то мнение, которого придерживаются не потому, что оно истишю, а по другим соображениям. Когда человек решил защищать свое мнение до конца, оп уже ие смотрит, истинны или ложны приводимые им доводы,— ему важно одно: могут ли они убедить в том, что он отстаивает. Он прибегает к самым различным доказательствам, и правильным, и ошибочным, чтобы убедить всякого, и подчас даже высказывает мысли, как ему прекрасно известно, совершенно ложные, только бы достичь своей цели. Вот некоторые примеры.

Разумный человек никогда не заподозрит Моптеия в том, что он верил во все бредни астрологии судеб; но когда они иужпы ему, чтобы попусту принижать людей, он считает возможпым использовать их в качестве доводов. Если мы примем в соображение,— говорит ои,—какую власть имеют эти тела не только над нашей жизнью и судьбой, но даже над нашими наклонностями, которыми они управляют, поддерживая и возбуждая их своими влияниями, как мы можем лишить их души, окиени и разума? 108

Оспаривает ли он преимущество людей перед животными, выражающееся в словесном общении,— он передает нам вздорные россказии, нелепость которых известна ему лучше, чем кому-либо другому, и выводит из них еще более вздорные заключения. Некоторые люди,— говорит он,— хвалились, что понимают язык животных, например, Аполлоний Тианскищ Меламп, Тиресий, Фалес и другие; и коль скоро, как утверждают космографы, есть народы, которые ставят над собой царем собаку, они должны определенным образом истолковывать ев лай и движения109.

На этом осиовапии можно заключить, что, когда Калигула сделал консулом своего коня, он непременно должен был понимать распоряжения, отдаваемые конем при исполнении этой должности. Но мы бы ошиблись, если бы приписали это неверное заключение самому Монтешо: его замысел состоял не в том, чтобы высказать нечто разумное, а в том, чтобы свалить в одиу кучу все, что можно сказать нелестного о людях, что, однако, обнаруживает порок, несовместимый с правильностью ума и искренностью добропорядочного человека.

А кого не возмутит другое умозаключение того же автора, относительно предзнаменований, которые язычники усматривали в полете птпц и над которыми наиболее мудрые из них смеялись? Самыми древними и самыми верными из всех тех предсказаний, которые делались в прошлые времена,— говорит ов,—были предсказания по полету птиц. Есть ли в нас что-либо похожее или столь замечательное? Правильность и закономерность взмахов их крыльев, по которым судят о предстоящих вещах,— эти замечательные действия должны направляться каким- то изумительным способом, ибо приписывать эту выдающуюся способность какому-то естественному велению, не связывая его ни с разумом, ни с пониманием, ни с волей того, кто производит эти движения,— точка зрения, лишенная смысла и очевидно ложная110.

Не забавно ли, что человек, для которого не существует ничего очевидно истнпиого илн очевидно ложпого, в трактате, паписанном специально для того, чтобы обосновать пирронизм и сокрушить очевидность и достоверность, всерьез преподносит нам эти бредни как несомненные истины и рассматривает противоположное мнение как очевидно ошибочное? Но он попросту смеется над нами, когда говорит подобные вещи, и непростительно ему потешаться над своими читателями, говоря им то, во что он не верит и во что пе может поверить человек, пребывающий в здравом уме.

Он был, без сомнения, таким же хорошим философом, как и Вергилий, который пе усматривал у птиц ума, коему можно было бы приписать определенные изменения, наблюдаемые в их движениях в зависимости от состояния воздуха и позволяющие строить предположения о дождливой или ясной погоде, как можно видеть из этих чудесных стихов «Георгин»:

Non equidem credo quia sit divinitus illis Ingenium, aut rerum fato prudentia major;

Verum ubi tempestas et coeli mobilis humor Mutavere vias, et Jupiter humidus austris Densat erant quae rara modo, et quae densa relaxat; Vertuntur species animorum, et pectora motus Nunc hos, nunc alios, dum nubila ventus age bat, Concipiunt: bine ille avium concentus in agris,

Et laetae pecudes et ovantes gutturo corvi

Но в подобные заблуждения мы впадаем по собственной воле, и чтобы их избежать, требуется лишь немного добросовестности. Наиболее же распространенные и наиболее опасные заблуждения — те, которых не сознают, потому что желание отстоять определенное мнение затуманивает умственный взор и заставляет человека принимать за истипноо все, что служит его цели. Против этого есть только одно средство — полагать своей целью одну лишь истину и разбирать умозаключения с такой тща- тельпостыо, чтобы даже заинтересованность в обосновании того пли иного мнения не могла ввести нас в обман.