Ложные умозаключения, порождаемые самими предметами

Мы уже отметили, что пе следует отделять внутренние причины паших заблуждений от тех, которые связаны с самими предметами и могут быть названы внешними; ведь обмапчивый впешпий вид предметов не мог бы ввергнуть нас в заблуждепие, если бы воля пе побуждала ум выносить поспешное суждение, когда он еще недостаточно просветлен.

Но так как воля пе может оказывать влпяпио на разум в вещах совершенно яспых, то очевидпо, что темнота самого предмета имеет здесь пемаловажпое зпачение, и даже нередки случаи, когда страсть, склоняющая к неверным умозаключениям, почти пеощутпма.

I

Мнение, будто истина настолько сходна с ложыо, а добродетель — с пороком, что их невозможно различить, ложно и нечестиво. Однако справедливо, что чаще всего нам встречается смесь заблуждепия и истины, порока и добродетели, совершенства и несовершенства и что эта смесь — один нз главных источников наших ложных суждений.

Ведь имепно эта смесь вводит пас в заблуждепие, когда, впдя достоинства людей, нами уважаемых, мы одобряем и их недостатки или, зная недостатки тех, кого мы ие уважаем, осуждаем и то, что есть в ппх хорошего; ибо мы обычно ие учитываем, что и самые несовершенные люди несовершенны ие во всем п что даже самых добродетельных людей Бог пе избавил от несовершенств, которые, будучи проявлениями человеческой слабости, не должны быть ни примером для подражания, пи пред-метом уважения.

Все дело в том, что мы редко рассматриваем вещи во всех подробностях; мы судим о ппх по самому сильному своему впечатлению и воспринимаем только то, что пас больше поражает. Так, если в чьем-либо рассуждении мы находим много истин, мы пе замечаем примешанных к ним заблуждений и, наоборот, если истины сме* шады с многочисленными заблуждениями, мы обращаем внимание только на заблуждения, ибо сильное берет верх над слабым и папболее яркое впечатление подавляет то.

Однако очевидно, что судить подобным образом пель- 8Я. Не может быть основательной причины отвергать 8Дравый смысл, и пстипа не становится в меньшей мере истиной оттого, что опа смешапа с ложью: опа пикогда не принадлежит людям, хотя и высказывается людьми. И следовательно, если люди за свою ложь заслуживают осуждения, то истицы, которые они высказывают, осуждаться пе должны.

Поэтому справедливость и разум требуют, чтобы везде, где смешаны благо и зло, между ними проводили различие; в таком разумном разделении в особенности проявляется правильность ума. Именно благодаря этому отцы церкви почерппули из кпиг язычников прекрасные мысли относительно нравов и святой Августин ие затруднился позаимствовать у еретика-доиатиста семь правил для толкования Писания.

Разум обязывает нас отделять благо от зла всегда, когда это можно сделать; но когда у нас пет времени тщательно разбирать, что есть в вещах хорошего и дурного, в таких случаях надо давать нм то имя, какого они заслуживают в зависимости от наиболее значительной их части. Так, следует говорить, что некто хороший философ, если он обычно рассуждает правильно, и что книга хорошая, если в ней гораздо больше хорошего, чем дурного.

Но люди часто ошибаются и в этих общих суждениях; опи часто ценят и хулят вещи по тому, что в них менее значительно, ибо по недостатку спета [разума] они ие улавливают, что является главным, если это не самое ощутимое. Например, если люди, искушенные в живопи-си, гораздо больше ценят рисунок, нежели сочетание цветов или тонкость кисти, то на людей несведущих большее впечатление производит картина с живыми и яркими красками, нежели более мрачная, по великолепная по рисунку.

Однако надо признать, что в искусствах ложные суждения не так уж часты, потому что те, кто ничего в них не смыслит, охотнее полагаются па мнения знатоков; зато они нередки в тех вопросах, которые доступны всем и в которых каждый счптает себя судьей,— таких, как, напрнмер, вопросы красноречия.

К примеру, проповедника называют красноречивым, если ои строит правильные периоды и не произпосит неподходящих слов.

В общем можно сказать, что люди оцеппвают вещи в основном по наружности, так как мало кто постигает глубипу и суть. Обо всем судят по тому, что бросается в глаза, и горе тем, кто пе обладает располагающими манерами! Пусть вы сведущи, умны, основательны в суждениях — если вы не бойки па язык и пе умеете ответить па комплимент, вы должны зпать, что люди никогда пе будут оказывать вам подобающего уважепия и что вам предпочтут множество ничтожных умов. Невелика беда — пе пользоваться той славой, какой заслуживаешь, но большое зло — следовать подобным ложным суждениям и смотреть на вещи только с внешней стороны; этого надо старательно избегать.

II

К тому, что вводит нас в обман ложным блеском, мешающим нам распознать заблуждение, можно с полным основанием отнести известного рода напыщеппое и выс- пренпее красноречие, называемое у Цицерона abundantem sonanlibus verbis uberibusque sententiis113.

Эти прикрасы но только отводят нам глаза от лжи, примешивающейся в речь, по и незаметно подталкивают к ней, потому что она часто необходима для правильности периода или фигуры. Если мы слышим, папример, как кто-то начинает длинную градацию или многочленное противопоставление, мы должны быть настороже, поскольку маловероятно, что оп коичит предложение, пе исказив истину, чтобы приспособить ее к фигуре. Обычно оратор располагает истиной, как располагают строительным камнем пли слитком для статуи: он ее обтесывает, делает длиннее или короче, придает ей новый вид, смотря по тому, что ему нужно, чтобы втиснуть ее в ту никчемную словесную поделку, которую он хочет изготовить.

Сколько ложных мыслей породило желание блеснуть остроумием! Скольких людей заставила лгать рифма! Сколько глупостей написали иные итальянские авторы из желания показать, что они пользуются только теми словами, которые употреблял Цицерон, и так называемой чистой латыпыо! Кто пе рассмеялся бы, услышав слова Бембо114, что папа был избран по милости бессмертных богов, Deorum immortalium beneficiis? Некоторые поэты даже воображают, будто в поэзии падо не-пременно упомипать языческие божества, а один немецкий поэт — хороший стихотворец, по нерассудительный писатель,—которого Франческо Пи ко делла Мирапдола 115 справедливо упрекал в том, что он ввел в поэму, в коей изображает войны одних христиап с другими, все языческие божества и перемешал Аполлона, Диану, Меркурия с папой, избирателями 116 и императором,—этот поэт утверждает, что иначе оп пе был бы поэтом, и в доказательство приводит тот странный довод, что стихи Гесиода, Гомера, Вергилия изобилуют именами этих богов и вымыслами о ппх, пз чего оп заключает, что ему позволительно делать то же.

Подобные ошнбочпые умозаключения часто незаметны для тех, кто их строит, и вводят их в обман. Они обольщаются звуком своих слов, их ослепляет блеск придуманных ими фигур; выспренность иных слов неприметно для нпх самих склоняет их к мыслям столь неосновательным, что они, без сомнения, отвергли бы ИХ, если бы хоть немного задумались.

К примеру, одному современному автору, вероятно, ласкало слух имя весталки, что и побудило его сказать одной девице, стыдившейся своего знания латыни, что она но должна краснеть, говоря на языке, на котором говорили весталки.

Ложные умозаключения такого рода, столь часто встречающиеся в сочинениях тех авторов, которые больше всех стараются быть красноречивыми, показывают, насколько необходимо большинству тех, кто говорит пли пишет, усвоить замечательное правило: Нет ничего прекрасного, помимо того, что истинно; это изгнало бы пз их речей множество пустых прикрас и ложных мыслей. Правда, такая строгость делает слог болео сухим и не столь пышным, по зато она оживляет его и делает болео серьезным, более ясным и более достойным добропорядочного человека. Впечатлеппе от подобного слога гораздо сильнее и сохраняется значительно дольше, между Тем как впечатление, производимое этими столь согласованными периодами, так поверхностно, что почти сразу же рассеивается.

III

Весьма свойственная людям ошибка — поверхностно судить о поступках п иамерепнях других, п совершают ее только в силу неправильного умозаключения, когда, пе имея ясного представления обо всех причинах, способных вызвать некоторое действие, это действие относят к какой-то одной причине, хотя оно может быть вызвано и другими причинами, пли же предполагают, что причина, которая по стечению обстоятельств вызвала опре-деленное действие в одиом случае, должна вызывать его во всех случаях.

Ученый придерживается того же мнения, что и ере-тик, в вопросе, далеком от религпозпых споров,— злобно настроенный противник выведет отсюда заключение, что он тяготеет к еретикам; по его заключение будет безосновательным и впушенпым злобой, потому что к такому мнению этого ученого, возможно, склоняют разум и истина.

Писатель резко выступает против какого-то мпеппя, которое он считает опасным.

Человек паходится в приятельских отношениях со Блодеем; стало быть, заключают отсюда, оп связап с ним общими интересами и является соучастником его преступлении. Такой вывод отсюда вовсе ие следует: быть может, ои о ппх не зпал и, возможно, пе принимал в ппх никакого участия.

Кто-то пе отдает дапь вежливости тем, кому ее подобает отдавать. Про пего говорят, что ои гордец и ведет себя вызывающе, но это, быть может, всего лишь невнимательность или просто забывчивость.

Все эти факты не являются достоверными знаками, т. е. они могут означать разные вещи, и когда подобпый внак связывают с чем-то определенным, пе имея для этого достаточных оснований, тем самым выпосят бездоказательное суждепие. Молчание иногда служит признаком скромности и понятливости, а иногда — глупости. Медлительность иногда говорит о тугодумни, а иногда свидетельствует об осторожности. Перемена во взглядах иногда признак непостоянства, иногда — искренности. Поэтому приписывать человеку непостоянство только из- за того, что он изменил свое мнение,— значит делать неверное умозаключение, так как у него, возможно, было основание его изменить.

IV

Одним из главпых источников ошибочных умозаключений является ложная индукция, посредством которой из какого-то частпого опыта выводят общие положения. Людям требуется ие более трех-четырех примеров, чтобы извлечь из них максиму или общео место, которыми ОІШ в дальнейшем пользуются как началами, чтобы выносить суждения о чем угодно.

Есть множество болезпей, скрытых от самых искусных врачей, и лекарства часто ие помогают — умы, склонные к крайностям, заключают отсюда, что врачебное искусство совершенно бесполезно и что это ремесло шар- латапов.

Есть легкомысленные и распутпыо женщины — для ревнивцев этого достаточно, чтобы беспричинно подозревать даже самых добропорядочных из пих, а бесстыдныо писатели из-за этого порочат всех женщин вообще.

Часто можпо встретить людей, скрывающих большие пороки под маской благочестия,— вольнодумцы заключают отсюда, что всякое благочестие не более как притворство.

Есть вещи темные и сокрытые, п люди порой глубоко заблуждаются. Все темно и недостоверно, говорят древ-ние и повые пирроинсты, мы ие можем достоверно знать истинность чего бы то ни было.

В некоторых поступках людей сказывается пепостояп- ство — этого достаточно, чтобы превратить непостоянство в общее место, распространив его иа всех людей без изъятия. Разум,— говорят пиррописты,— настолько скуден и настолько слеп, что для него нет ничего достаточно ясного и простого; что легкое, что трудное — для него все равно, и природа в общем не признает его юрисдикции П1Щ Мы думаем о том, чего мы хотим, лишь в тот момент, когда мы этого хотимП8; в наших желаниях никогда нет свободы, нет ничего безусловного, ничего постоянного119.

Большинство людей способно оппсать недостатки и достоинства других только в преувеличенном виде и пользуясь одними только общими предложениями. Основываясь на нескольких поступках, заключают о привычке; три-четыре ошибки превращают в обыкновение; то, что происходит раз в месяц пли раз в год, происходит, если послушать людей, каждодневно, ежечасно, ежемпнутпо — так мало опи заботятся о том, чтобы в своих словах но погрешить против истипы и справедливости.

V

Часто осуждаемая ошибка и несправедливость, которой, однако, мало кому удается избежать,— судить о принятых решениях по происшедшим вслед за тем событиям и возлагать па людей, принявших благоразумное решение сообразно обстоятельствам, пм пзвестпым, впну за все зло, воспоследовавшее за этим или по чистой случайпо- сти, пли из-за чьих-то козпей, расстроивших их планы, пли по каким-либо другим прпчипам, копх певозможпо было предвидеть. Желая быть и мудрымп, и счастливыми, люди пе делают различия между счастливым и мудрым, между песчастным и виповпым. Это различие кажется им слишком тонким. Опи пзобретательпы по части выискпвапия ошибок, которые, по их миопию, повлекли за собой пагубные последствия, п как астрологи, зная о каком-то происшествии, непременно пайдут положение звезд, послужившее его причиной, точпо так же всегда находят, что те, па кого обрушились певзгоды и несчастья, заслужили их за свое пеблагоразумие. «Ои не добился успеха, зпачит, оп неправ». Так рассуждают в паши дпи и рассуждали во все времепа, ибо в суждениях людей всегда было мало справедливости. Не зпая истинпых причин вещей, они придумывают пх в зависимости от последующих событий, похвальпо отзываясь о тех, кто достиг успеха, п осуждая тех, кто не преуспел.

VI

Но самые частые ложные умозаключения — те, которые делают, когда смело судят об истипе вещей, основываясь па авторитете, педостаточпом, чтобы пас убедить, или выносят суждение о сути на основании манеры. Пер- вое мы назовем софизмом авторитета, второе — софизмом манеры.

Чтобы уяснить, пасколько они распространенны, надо только принять во внимание, что большинство людей склоняется к тому или иному мнению ие в силу основательных и существенных доводов, заставляющих признать истинность этого мнения, а исходя из каких-то внешних, пе имеющих отношения к делу признаков, которые сопутствуют или считаются у них сопутствующими скорее истине, нежели лжи.

Дело в том, что впутрепияя истина вещей нередко скрыта, а человеческий ум обыкновенно слаб и нелро- светлеи, полон тумана и ложного света, тогда как этп внешние признаки ясны и очевидны. Таким образом, по-скольку людей привлекает более легкое, они почти всегда принимают сторону тех, в ком они находят подобные внешние признаки, которые легко заметить.

Эти признаки нетрудно свести к двум главным: авторитет того, кто выдвигает какое-либо положение, и манера, в какой опо выдвигается,— два настолько сильных средства убеждения, что лишь редкий ум способен перед ними устоять.

Поэтому Бог, желая, чтобы достоверное познапие таинств веры могло быть достигнуто и самыми простодушными из верующих, по благости своей сообразовался со слабостью человеческого ума: он не поставил это знапие в зависимость от подробного разбора всех положений вероучения, но дал нам в качестве падежного критерия истинности авторитет выдвигающей их вселенской церкви, который, представляя собой нечто ясное и очевидное, избавляет умы от вс’ех затруднений, к коим неизбежно приводят частные споры относительно этих таинств.

Таким образом, в том, что касается веры, авторитет вселенской церкви является безусловно решающим, и она никак ие может быть субъектом заблуждения; напротив, люди впадают в заблуждение, лишь когда они пренебрегают ее авторитетом и отказываются ему подчиниться.

В вопросах религии убедительные доказательства черпают также из того, в какой форме выдвигаются те или иные положения. Так, например, в разные века истории церкви, и особеипо в ныпешппй век, можно было видеть людей, которые пытались насадить свои мнения огнем

10 А. Арно и П. Ии коль п мечом, людей, вооруженных против церкви схизмой, а против светских властей возбуждающих мятежи; можно было видеть, как лица без подлинного призвания, неспособные творить чудеса, без каких-либо признаков благочестия и, скорее, с явными признаками разпуздап- ности, намеревались преобразить веру и церковное благочиние. Столь преступная форма была более чем достаточна для того, чтобы их мнения отверг любой здравомыслящий человек и чтобы даже самые необразованные люди отказались их слушать.

Но когда речь идет о вещах, познание которых не является безусловно необходимым и которые Бог предоставил разуму каждого в отдельности, авторитет и манера не столь важны, и передко опи склоняют людей к суждениям, противным истине.

Мы ие собираемся давать здесь какие-либо правила и устанавливать точные границы уважения, какое следует оказывать авторитету в делах человеческих; отметим лишь некоторые грубые ошибки, допускаемые в этом отношении.

Мы часто смотрим только па число свидетельствующих, не задаваясь вопросом, говорит ли их многочисленность о том, что они нашли истину; а ведь это неразумно. Ибо, как справедливо заметил одип современный автор, в трудпых вопросах, которые каждый должен исследовать сам, истина вероятнее всего будет открыта одним, а не многими 120. Следовательно, нельзя рассуждать таким образом: «Этого мнения придерживалось

большинство философов, значит, оно самое верное».

Людей часто убеждают некоторые качества, никак не связанные с истиной вещей, о которых идет речь. Например, есть немало таких, кто слепо верит самым пожилым и опытным людям в том, что ие зависит пи от возраста, ни от опыта, по лишь от света ума.

Благочестие, мудрость, умеренность — качества, без сомнения, в высшей степепи ценные, и они должны создавать большой авторитет тем, кто ими обладает, во всем, что зависит от благочестия, чистосердечия п даже от света Божия, который Бог, вероятно, в большей мере дарует тем, кто служит ему более безупречпо. Но есть много такого, что зависит только от человеческого света, от человеческого опыта и человеческой проницательности, в в этом люди, имеющие превосходство в уме п знаниях, заслуживают большего доверия, чем другие. Однако нередко получается наоборот, ибо многие считают, что вернее следовать в этих вещах мнению людей добропорядочных.

Объясняется это отчасти тем, что умственное превосходство не так явственно, как внешняя порядочность, которую мы видим в благочестивых людях, отчасти же тем, что люди не любят проводить различия: различение их затрудняет, им нужно все или ничего. Если они по какой-то причине испытывают к человеку доверие, опи верят ему во всем; если к кому-то у них доверия нет, они ни в чем ему пе верят; они любят короткие, решительные и ближайшие пути. Но подобная настроенность, хотя она свойственна очень многим, противна разуму, который подсказывает нам, что одним и тем же людям надо верить не во всем, поскольку ие во всем они превосходят других, и что нельзя умозаключать таким обра-зом: «Это человек степенный, значит, он умен и сведущ во всех вопросах».

VII

Правда, если есть извинительные заблуждения, то это такие, в которые впадают, полагаясь больше, чем следует, па мнение тех, кого считают добронорядочпыми людьми. Но существует иллюзия гораздо более нелепая и, однако, весьма распространенная, а именно: верить, что человек говорит истину, потому что ои знатен, богат или облечен саном.

Не то чтобы кто-нибудь созпательио делал такие умозаключения: «У него сто тысяч ливров годового дохода, следовательно, он прав; он знатного происхождения, следовательно, надо верить, что он говорит истину; это человек небогатый, следовательно, он неправ», но все же в умах большинства людей происходит нечто подобное и эти неявные умозаключения незаметно для них берут власть над их суждениями.

Одни и те же слова, пропзпесенные знатной особой п человеком незначительным, скорее всего одобрят в устах этой знатной особы, по даже пе соизволят выслушать из уст человека низкого происхождепия. Об этой настроенпости людей можпо прочесть в Писании: она прекрасно изображена в Книге Екклесиаста. «Если гово- 10* рит богатый,—сказано там,— все умолкают, н слова его превозносят до небес; если говорит бедный, спрашивают: „Кто это?“». Dives locutus est, et omnes tacuerunt, et ver- bum illius usque ad nubes perducent; pauper locutus est, et dicunt: Quis est hie?121

Несомненно, что одобрение слов и поступков знатных людей во многом объясняется угодливостью и лестью и что они часто вызывают одобрение также благодаря известному внешнему изяществу и благородному, непри-нужденному и естественному поведению, порой почти неподражаемому для людей низкого происхождения. Но несомненно и то, что многие одобряют все, что делают и говорят вельможи, из внутренней приниженности своего ума, склоняющегося перед знатностью и не обладающего достаточно твердым взглядом, чтобы выдержать ее блеск, и что внешнее великолепие, которым они окружены, всегда внушает определенное уважение и производит некоторое впечатление даже на самых устойчивых к соблазнам людей.

Причина такого обмана кроется в испорченности человеческой души: испытывая жгучую страсть к почестям и наслаждениям, люди, естественно, высоко ценят богатство и вообще все, что доставляет эти почести и наслаждения. Из-за любви ко всем этим вещам, имеющим для них большую цену, тех, кто ими обладает, они почитают счастливыми и поэтому ставят их выше себя, взирая на них как на людей выдающихся и благородных. Привычка смотреть на них с почтением незаметно переносится с их состояния на самый их ум. Люди редко делают что-либо наполовину; и вот их уже наделяют душою столь же высокой, как и занимаемое ими положение, и их мнение признают неоспоримым. В этом причина доверия, которое им обычно оказывают в делах.

Но еще сильнее эта иллюзия в самих вельможах. Они не заботятся о том, чтобы исправить впечатление, какое на них производит их состояние. Среди них мало таких, которые не использовали бы в качестве довода свое положение и богатства и не считали бы, что их мнения должны одерживать верх над мнениями нижестоящих. Они не выносят, когда люди, на которых они смотрят с презрением, выказывают не меньше здравого смысла и ума, чем они сами, и потому они так нетерпимы к малейшим возражениям.

Все это проистекает из того же самого источника, а именно из ложных идей касательно своей знатности, благородства и богатства. Вместо того чтобы рассматривать их как нечто постороннее по отношению к своему бытию и не мешающее им быть совершенно равными прочим людям в отношении души и тела и обладать рассудком столь же слабым и столь же подверженным заблуждению, как и у всех остальных, они, так сказать, включают в свою сущность все эти качества—«знатный», «благородный», «богатый», «хозяин», «господин», «государь»; они прибавляют их к своей идее о себе самих и сами пе представляют себя иначе, как со всеми своими титулами, во всем своем великолепии и со всей своею свитой.

Они с детства привыкают смотреть на себя как на некую особенную породу людей; их воображение никогда не смешивают их со всей толпой рода человеческого; в собственных глазах они всегда графы и герцоги и никогда-просто люди. Так опи кроят себе душу и разум по меркам своего состояния, воображая, будто они настолько же выше других по уму, как и по своему положению и богатству.

Ограниченность человеческого ума такова, что решительно все служит человеку для того, чтобы сделать более величественной ту идею, какую он составил о себе самом. Если у кого-то красивый дом, пышные одежды, густая борода, он уже мнит себя более одаренным; посмотреть па пего, так оп больше уважает себя сидящим верхом па лошади пли усевшимся в карету, нежели пешим. Нетрудно убедить всех, что нет ничего смехотворнее подобных суждений, но очень трудно оберечься от подспудного впечатления, которое все эти внешние атрибуты производят на ум. Мы можем лишь, насколько это в наших силах, приучить себя пе придавать никакого веса всем тем качествам, которые не могут способствовать отысканию истины, а тем, которые этому способствуют, придавать вес лишь постольку, поскольку они служат этому на деле. Возраст, знания, опыт, ум, сообразитель-ность, скромность, пунктуальность, трудолюбие помогают отыскапию сокровенных истин, и, таким образом, эти ка-чества заслуживают того, чтобы на них обращали внимание. Однако их следует тщательно взвешивать и затем сопоставлять с доводами против. Ибо из каждого из них в отдельности нельзя заключить ничего определенного, поскольку известны совершенно ложные мнения, с которыми были согласны люди очень умные и обладавшие многими из этих качеств.

VIII

В искаженных представлениях, порождаемых манерой, есть нечто еще более обманчивое. Люди обычно склонны считать, что человек прав, когда он говорит с изяществом, с легкостью, чинно, сдержанно, мягко, и наоборот, они думают, что человек заблуждается, если у него неприятная манера говорить или если он обнаруживает горячность, озлобленность, самомнение в своих словах и поступках.

Однако, если судить о сути вещей только по этим внешним, бросающимся в глаза манерам, не избежать частых ошибок. Ведь есть люди, которые чинно и скромно говорят глупости; иные же, напротив, и вспыльчивы, и охвачены какой-то страстью, которая написана у них на лице или проявляется в их словах, а истина все же на их стороне. Есть люди весьма посредственного и очень поверхностного ума, которые, будучи воспитаны при дворе, где искусство правиться изучают и применяют лучше, чем где бы то ни было, имеют самые приятные манеры, позволяющие им беспрепятственно высказывать много ложных суждений. И наоборот, есть такие, кто, не умея себя держать, обладает, в сущности, большим, глубоким умом. Одни говорят лучше, чем думают, другие думают лучше, чем говорят. Таким образом, разум требует, чтобы те, кто на это способен, не судили об уме по внешним признакам и, несмотря ни на что, признавали истину не только тогда, когда она высказана человеком с неподобающими и неприятными манерами, но даже и тогда, когда к ней примешано много ложного, ибо один и тот же человек может говорить то истину, то ложь, быть прав в одном и неправ в другом.

Итак, эти две стороны надо рассматривать по отдельности, т. е. надо судить о манере по манере, о существе — по существу, а не заключать о существе по манере и о манере — по существу. Человек неправ, поскольку он дает волю гневу, но прав, поскольку он говорит истину, и наоборот, другой человек прав, говоря рассудитель-но н учтиво, но неправ, поскольку оп высказывает ложные мысли.

Но так же как разумно следить за тем, чтобы не за-ключать, что мысль истинна или ложна, коль скоро она высказана таким-то или таким-то образом, разумно и то, чтобы желающие убедить других в какой-либо истине, которую они признали, учились облекать ее благоприятными манерами, располагающими слушателей к тому, чтобы принять ее, и избегать отталкивающих манер, способных только отвратить от нее людей.

Они должны помнить, что, если надо убедить в чем- либо окружающих, мало быть правым и что большое зло — быть правым и не обладать всем необходимым для того, чтобы заставить других признать свою правоту.

Если они по-настоящему уважают истину, они не должны ее порочить, пятная ложью и обманом, и если они искренне любят ее, они не должны вызывать у людей чувство враждебности и отвращения к ней, высказывая ее в неподобающей манере. Это главнейшее предписание риторики, которое тем более полезно, что оно относится не только к словам, но и к самой душе. Ибо, хотя это р'азные вещи — быть неправым в способе выражения и быть неправым по существу, однако погрешности в манере часто являются более грубыми й более серьезными, чем ошибки, касающиеся существа вопроса.

Действительно, надменность, самоуверенность, язвительность, упрямство, вспыльчивость в манерах всегда связаны с некоей болезнью духа, которая нередко более серьезна, чем недостаток понятливости и света [разума], порицаемый в других. Можно даже сказать, что, когда людей стараются убедить таким образом, это всегда неоправданно. Конечно же, в порядке вещей всецело отдаваться истине, когда мы ее познаём, но несправедливо требовать от других, чтобы они считали истинными все паши мнения и не признавали иных авторитетов, кроме нас самих. Однако именно это и делают, когда высказывают истину в неподобающей манере. Ибо тон речи обычно доходит до ума прежде всяких доводов, потому что ум улавливает его скорее, чем уясняет основательность доказательств, которых часто и вовсе не понимают. Но тон речи, воспринимаемый прежде доказательств, выражает лишь тот авторитет, какой приписывает себе говорящий. Если он говорит язвительно и властно, это не может ие отталкивать других, поскольку у них создается впечатление, что он хочет завоевать посредством авторитета и своего рода тирании то, чего следует добиваться только убеждением и разумом.

Еще более неоправданно, если с такими неподобающими манерами оспаривают общепринятые мнения; ибо довод одного человека, разумеется, может быть убедительнее довода многих, когда он верен, но отдельный человек никогда не должен притязать на то, чтобы его авторитет возобладал над авторитетом всех остальных.

Итак, не только скромность и благоразумие, но и сама справедливость обязывает принимать смиренный вид, когда оспаривают устоявшиеся мнения или ниспровергают признанный авторитет. Иначе невозможно избежать неоправданного противопоставления авторитета отдельного человека или авторитету общественного мнения, пли большему, или более утвердившемуся авторитету. Ника-кая сдержанность не будет чрезмерной, когда посягают на общепринятое мнение пли давно обретенную веру. Это настолько справедливо, что святой Лвгустии распространял это даже на истины религии. Он преподал всем тем, кто призван наставлять других, следующее прекрасное правило.

Вот каким образом,—говорит он,— мудрые и благочестивые католики излагают то, что они должны изложить другим. Если это истины признанные и получившие одобрение, они высказывают их уверенно, не выражая ни малейшего сомнения и со всем сладкоречием, на какое они только способны. Но если это непривычные истины, то, хотя бы они были в них совершенно уверены, они высказывают их скорее в виде догадок или же вопросов для размышления, нежели в виде догм и готовых реше-ний, дабы примениться к слабости своих слушателей122. Если же какая-либо истина столь возвышенна, что превосходит силы тех, к кому они обращают свою речь, они предпочитают оставить ее до поры при себе, чтобы дать им возможность дорасти до пее и стать способными ее воспринять, нежели открывать нм эту истину, певзирая па то что в таком состоянии слабости она была бы для них только в тягость.