ОБ ИДЕЯХ,РАССМАТРИВАЕМЫХ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ИХ СЛОЖНОСТИ ИЛИ ПРОСТОТЫ,—ГДЕ ГОВОРИТСЯ О СПОСОБЕ ПОЗНАНИЯ ПОСРЕДСТВОМ ОТВЛЕЧЕНИЯ,ИЛИ ИСКЛЮЧЕНИЯ (PRECISION)
Вследствие своей ограниченности ум наш способен в полной мере понять вещи сколько-нибудь сложные, только рассматривая их по частям и как бы в разных видах, какие они могут принимать.
Это и есть то, что в общем можно назвать познанием посредством отвлечения.Но так как вещи являются сложными различным образом и есть вещи, которые состоят из действительно раздельных частей, называемых составными частями,— например, человеческое тело, разные части числа,— то нетрудно понять, что ум может рассматривать одну часть, не рассматривая другой, поскольку он имеет дело с действительно раздельными частями; однако это не относится к тому, что называют отвлечением.
В вещах подобного рода настолько важно рассматривать отдельные части предпочтительно перед всем целым, что иначе нельзя достичь почти никакого ясного знапия. Существует ли, к примеру, иной способ познания человеческого тела, кроме деления его на все его однородные и разнородные части и обозначения всех частей различными именами? На этом основана также вся арифметика. Ведь для того чтобы считать небольшие числа, не г пужды в искусстве, потому что ум способен охватить их целиком, и, следовательно, все искусство заключается в том, чтобы считать по частям, когда невозможно сосчитать все сразу, как невозможно, например, сколь бы изощренным умом мы ни обладали, перемножить два восьми- или девятизначных числа, если брать их целиком.
Второй вид позпания по частям — тот, когда рассматривают модус, не принимая во впимание субстанцию, или же когда рассматривают два модуса, соединенных в одной субстанции, по отдельности. Именно так поступают геометры, которые сделали предметом своей науки тело, протяжепное в длину, ширину и глубину.
Чтобы лучше его изучить, они сначала рассматривают его только в одном измереппи, а именно в длину, и дают ему название линии. Далее они рассматривают его в двух измерениях — в длину и в ширину и называют поверхностью. И затем, рассматривая все три измерения вместе — длину, ширину и глубину, они называют его трех«< мерной фигурой или телом.Из этого видпо, сколь смешон аргумент тех скептиков, которые хотят заставить нас сомневаться в досто-верности геометрии, из-за того что она предполагает ли- шш ц поверхности, не существующие в природе. Ибо геометры вовсе не предполагают, что есть линии без ширины или поверхности без глубины; они предполагают лишь, что можно рассматривать длину, отвлекаясь от ширины, а это не подлежит сомнению — ведь, определяя, например, расстояние между двумя городами, измеряют только длину дорог, не глядя на их ширину.
Чем больше различных модусов мы способны выделить в вещах, тем глубже может познать наш ум эти вещи. Так, пока в движении не различали стремление к некоторому месту и само движение и, более того, разные части в одном и том же стремлении22, до тех пор и не могли найти вразумительного объяснения отражению и преломлению света. Между тем благодаря указанному различению эти явления удалось легко объяснить, как это можно видеть во II главе «Диоптрики» господина Декарта.
Третий способ мыслить вещи посредством отвлечения следующий: когда одна и та же вещь обладает разными атрибутами, думают об одном из них, не помышляя о другом, хотя бы различие между ними было чисто умозрительным. Делается это так. Если я, например, размышляю над тем фактом, что я мыслю и, следовательно, являюсь мыслящим я, то в своей идее мыслящего я я могу сосредоточиться на мыслящей вещи, не принимая во внимание, что это есть я, хотя во мне я и тот, кто мыслит, суть одно и то же. И таким образом, полученная мною идея мыслящей личности может представлять мне не только меня самого, но и все другие мыслящие личности. Точно так же, если, начертив на бумаге равносторонний треугольник, я стану рассматривать его там, где он находится, со всеми определяющими его акциденциями, я буду обладать идеей одпого-едииственного треугольника.
А если я отвлеку свой ум от рассмотрения всех его частных свойств и сосредоточусь на том, что это фигура, ограниченная тремя равными линиями, идея, которую я образую, с одной стороны, в более отчетливом виде представит мне равенство линий, а с другой — сможет представить мне все равносторонние треугольни-ки. Если же я пойду еще дальше и, пренебрегая равенством линий, буду принимать во внимание только то, что это фигура, ограниченная тремя прямыми линиями, я образую идею, которая может представлять треуголь- пики любого рода. Если затем, пренебрегая числом линий, я буду учитывать только, что это плоская поверхность, ограниченная прямыми линиями, то идея, которую я образую, будет представлять мне все прямолинейные фигуры. И так, ступень за ступенью, я дойду до протяжения. Мы видим, что на всех уровнях этого отвлечения низшая ступень включает в себя высшую вместе с каким-либо частным определением,— например, я включает то, что мыслит, равносторонний треугольник включает треугольник, а треугольник — прямолинейную фигуру,— но высшая ступень, будучи менее определенной, способна представлять большее число объектов.Наконец, очевидно, что посредством такого рода отвлечения идеи едипичных вещей становятся общими (communes), а общие идеи — еще более общими. Перейдем теперь к тому, что мы должны сказать об идеях, рассматриваемых с точки зрения их общности (universalite)’ пли частности.