ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЙ АСПЕКТ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА И ЭСКИЗ “ФИЛОСОФИИ БУДУЩЕГО”

Материалистическое мировоззрение Фейербаха получило свою первую обстоятельную и притом наиболее оригинальную разработку в его сочинениях 1841 – 1843 гг., провозглашавших необходимость коренной “реформы философии” и в тезисной форме излагавших основные черты “новой философии”, соответствующей духовным запросам современности и призванной утвердиться навечно в качестве единственно верной “философии будущего”.

Критическое преодоление “спекулятивной философии” и ее материалистическое “перевертывание”

Своеобразие философии Фейербаха, метод построения которой определяется им как аналогичный методу построения своего атеизма, состояло прежде всего в намерении обосновать ее основные положения при помощи выявления скрытой “истины” предшествующей новоевропейской “спекулятивной философии”, основателем которой, считал он, является Спиноза и которая достигает своей кульминации в трудах Гегеля. “Метод преобразующей критики спекулятивной философии, – указывал Фейербах, – в целом ничем не отличается от метода, который уже был применен в философии религии”. Суть этого метода Фейербах определял так: “Достаточно повсюду подставить предикат на место субъекта и субъект на место объекта и принципа, то есть перевернуть спекулятивную философию, и мы получим истину в ее неприкрытом, чистом явном виде”. Речь идет здесь о решении основного вопроса философии, который понимается как определение отношения мышления к бытию. По Фейербаху, уяснение “истины” спекулятивной философии приводит – в противоположность гегелевскому (и всякому иному) идеализму – к выводу, что “действительное отношение мышления к бытию таково: бытие – субъект (т. е. первично, как в суждении “первичен”, стоит на первом месте логический субъект. – В. К.), мышление – предикат (т. е. вторично, как “вторичен”, стоит на втором месте в суждении логический предикат. – В. К). Мышление исходит из бытия, а не бытие

424

из мышления” (130.

Критику “спекулятивной философии” Фейербах связал с своей “философией религии” не только в методологическом плане: обе их он рассматривал как необходимые пути к построению “новой философии”, или “философии будущего”. В содержательном плане их общим знаменателем была скрытая в них “антропологическая истина”. Считая, что мировоззренческая “задача нового времени”, понимаемого как эпоха с начала Возрождения, “заключалась в раскрытии и очеловечении бога”, Фейербах усматривал два способа решения этой задачи: религиозный, который был представлен протестантизмом, и спекулятивно-философский. Поскольку “спекулятивную философию” Фейербах характеризовал как “рациональную теологию”, постольку он получал основание утверждать, что воплощенный в его “философии будущего” немецкий материализм имеет-де “религиозное происхождение” и что “нет ничего более неправильного”, чем выводить его “из “Системы природы” или даже из картофельного паштета Ламетри” (130. 1. 508). Стремление Фейербаха отмежеваться от французского материализма во многом объяснялось тем, что он, подобно другим представителям немецкой классической философии, представлял себе это учение в крайне упрощенном виде и самостоятельно не исследовал его, а довольствовался сведениями о нем из вторых и третьих рук. Ф. Энгельс отмечал, что Фейербах смешивал этот материализм “с той опошленной, вульгаризированной формой”, в которой он существовал “в головах естествоиспытателей и врачей...” (1. 21. 286). Заметим, что Фейербах стал признавать свою философию материалистической лишь на склоне лет, а в 40-е годы он надеялся посредством нее (называя ее “антропологией”) подняться выше противоположности материализма и идеализма, заявляя, что сам он “ни идеалист, ни материалист”

425

(130.

Фейербах считал протестантизм религиозным способом “очеловечения” бога потому, что эта религия в отличие от католицизма делает объектом поклонения фактически одного только Иисуса Христа, понимаемого как богочеловек, и перестает интересоваться тем, “что такое бог сам по себе”, вне его отношения к человеку, и это приводит к тому, что “протестантизм не есть теология, – он по существу только христология, то есть религиозная антропология”. Возможно, что размышления юного Фейербаха над протестантским “христоцентризмом” были колыбелью, в которой зарождалась идея его последующей “антропологической философии”, и потому он заявлял, что “немецкий материалист ... непосредственный и кровный потомок Лютера” (130. 1. 136, 509 – 510).

Подчеркивая, что протестантизм все же оставлял теоретически неприкосновенным “бога в себе или бога, как бога”, т.

426

своей “рациональной обработки” именно этого “беспредметного бога, потустороннего для религии...”. Дело в том, что, согласно Фейербаху, опирающемуся на выводы “Сущности христианства”, “бог, как бог, как духовная или абстрактная сущность, то есть не человеческая, не чувственная, доступная только для разума или интеллекта и составляющая его объект, есть не что иное, как сущность самого разума...”. Такие определения бога, как бесконечность, безграничность, безусловность, неизменность, внутренняя необходимость и самостоятельность существования, Фейербах считал абстрагированными от свойств человеческого разума и благодаря силе воображения представленными “обычной”, религиозной теологией (“теизмом”) как свойства сверхчеловеческого существа. По Фейербаху, имеется “внутренняя, священная необходимость в том, чтобы эта сущность разума, отличная от разума, была в конце концов отождествлена с разумом”, и эту задачу выполняет “спекулятивная философия”, в чем и состоит ее “великое историческое значение”. Это отождествление изображено Фейербахом как происходящее двояким образом. С одной стороны, “спекулятивная” (“умозрительная”) философия создает учение о “чистом разуме”, как свойственной человеку способности постигать сущность всех вещей независимо от чувственности, и “спекулятивный” философ считает себя носителем и выразителем абсолютных истин, тем самым приписывая своему разуму те свойства, которые теология усматривает в боге. Если с точки зрения теологии “бог есть чистый дух, чистая сущность, чистая деятельность ...– без страстей, без определений извне, без чувственности, без материи”, то спекулятивная философия, как она сама себя представляет, “и есть этот чистый дух, эта чистая деятельность, реализованная в виде акта мысли, это и есть абсолютная сущность, как абсолютная мысль”. Полагая поэтому правомерным называть “спекулятивную философию” также “спекулятивной теологией”, Фейербах заявляет, что она “превращает божественную точку зрения в точку зрения человека или, скорее, мыслителя”.

427

С другой стороны, Фейербах имеет в виду сведение представителями этой философии деятельности бога к тому, что определяется приписываемым ему всеведущим разумом. Отмечая, что, согласно Лейбницу, всеведущий, “очищенный от всех материалистических представлений ум и есть как раз божественный ум”, Фейербах полагал, что гегелевский “абсолютный идеализм есть не что иное, как реализованный божественный ум лейбницевского теизма, систематически завершенный чистый ум, освобождающий все вещи от их чувственной оболочки, превращающий их в чистые мысленные сущности, в мысленные вещи...” (130. 1. 137, 138, 144, 146). Все эти соображения Фейербаха привлекали внимание к существенной роли понятия бога в новоевропейской “спекулятивной философии”, хотя трактовка последней как “рационализированной теологии” весьма преувеличивала эту роль.

Впрочем, Фейербах сам же вносил необходимые коррективы в эту трактовку, указывая, что “спекулятивная философия как реализация бога” представляет собой одновременно и утверждение, и устранение бога, т. е. и теизм, и атеизм. Фейербах обращает внимание на то, что в “спекулятивной философии” понятие бога насыщается такими определениями, которые по своей сути являлись “определениями действительности – или природы, или человека, или обоих вместе...”. Фейербах квалифицировал их как “пантеистические определения”, понимая в данном случае пантеизм расширительно – как “учение, не отличающее бога от сущности природы и человека...”. С этой точки зрения конкретными проявлениями пантеизма – главными – представали натурализация (“материализация”) и антропологизация (“гуманизация”). В этом смысле Фейербах заявлял, что “главной тенденцией” в мировоззренческом развитии Нового времени “явилась тенденция антихристианская, антитеологическая, т.

428

нии – “таков материализм, эмпиризм, реализм, гуманизм” (130. 1. 155, 154).

Правда, при рассмотрении философии Спинозы пантеизм понимался Фейербахом более узко и более строго. Проницательно выявляя мировоззренческую суть спинозовского пантеизма, Фейербах замечал, что он представляет собой “теологический атеизм, теологический материализм”, поскольку он материн являющуюся антитезой бога, “превращает в предикат или атрибут божественного существа”. Так понимал Фейербах смысл утверждения Спинозы, что протяженность – это один из атрибутов бога как субстанции. В ходе этого истолкования Фейербах формулировал свои собственные материалистические убеждения: “Материя есть существенный объект ума. Не будь материи, не было бы для разума ни побуждения, ни материала для мышления, не было бы содержания. От материи нельзя отречься, не отрекаясь от разума”, и в то же время “ее нельзя признать, не признавая разума”, в силу чего “материалисты – это рационалисты” (130. 1. 154, 157).

Не учитывая спинозистского положения о мышлении как еще одном атрибуте бога, Фейербах заявлял, что пантеизм как таковой “только косвенно признает разум, как божественную сущность”, а именно “только тем, что он превращает бога в объект разума ... из существа воображаемого, каков он в теизме в виде личного существа...”. Прямой же “апофеоз разума” Фейербах видел в идеализме, для которого божественная сущность заключается “в Я, в сознании”. По Фейербаху, “пантеизм неизбежно приводит к идеализму” и “идеализм составляет истину пантеизма...”, вместе с тем представляя собой “просто рациональный или рационализированный теизм”. Фейербах считает Канта родоначальником этого, “новейшего” идеализма (или просто “новейшей философии”, в роли которой выступает, собственно, предшествующая немецкая классическая философия), не сумевшим, однако, последовательно провести идеалистическую точку зрения: “,..это еще ограниченный идеализм, это идеализм на базе эмпиризма”, причем частично “еще находящийся в плену теизма”, поскольку “приписывает божественные предикаты воле...”. Последовательно провел кантовский идеализм Фихте, тем самым освободившийся и “от тисков теизма”, редуцируя бога к мысля-

429

щему Я. Но, заявлял Фейербах, фихтевский идеализм произвел реализующее отрицание “лишь абстрактного и формального теизма” с его представлением о сугубо едином боге; с другой стороны, этот идеализм реализовал лишь мыслящий аспект пантеистического божества, оставив в стороне его материальный аспект, в силу чего фихтеанство – это лишь “теистический идеализм”. По Фейербаху, только гегелевский “абсолютный” идеализм явился отрицающей реализацией “содержательного теизма, божественной троичности” и предстал как подлинно “пантеистический идеализм”. Именно в гегелизме “новейшая философия реализовала и упразднила божественное существо, отмежеванное и отличенное от чувственности, от мира, от человека...” (130. 1. 157-161).

Эта весьма изобретательная, во многом проницательная и вместе с тем содержащая в себе немало натяжек интерпретация сути развития новоевропейской философии с позиций фейербахсвского “антропологизма” еще не давала, однако, обещанного антиидеалистического “перевертывания” положений “спекулятивной философии” о соотношении мышления и бытия. Фейербах был достаточно критичен, чтобы заметить, что вышеназванное упразднение “божественного существа” было произведено гегелевским “абсолютным идеализмом” “только в мышлении, в разуме, притом в разуме, также отрешенном от чувственности, от мира, от человека”. А это означает, что “за божественное, абсолютное существо” был признан только “абстрактный ум”, представленный как не человеческий. Фейербах указывал, что философия Гегеля представила обожествленное ею мышление как сущность, отличную от человека как своего реального субъекта; “она вынесла сущность Я за пределы Я, отмежевала от Я, превратила эту сущность в предмет в виде субстанции, в виде бога” и тем самым “выставила божественность Я” лишь “косвенным, извращенным образом”. Крупнейшим и нетерпимым противоречием гегелевской философии Фейербах считал то, что в ней “пантеизм представляет собою отрицание теологии с точки зрения теологии или то отрицание теологии, которое само опять-таки оказывается теологией”. Более того, Фейербах считал, что “философия Гегеля – последняя грандиозная попытка восстановить утраченное, погибшее христианство с помощью философии”,

430

представляя то, что, в сущности, противоречит христианству, как то, что вполне согласуется с ним или даже тождественно ему. Так трактовал Фейербах “прославленное спекулятивное тождество духа и материи, бесконечного и конечного, божественного и человеческого...”, декларируемое гегелевской философией. Поэтому утверждение Фейербаха, что созидаемая им “новая философия есть реализация гегелевской, вообще предшествующей философии”, сопровождается разъяснением, что это такая “реализация, которая одновременно является ее отрицанием...”. Момент преемственности, обозначаемый понятием “реализация”, прямо отступает на задний план и даже в значительной мере вообще стушевывается, когда Фейербах указывает, что “историческая необходимость и оправдание новой философии по преимуществу связаны с критикой Гегеля”, которая рассматривается как “завершение новейшей философии” (130. 1. 161, 167, 163, 162).

Критика и “перевертывание” гегелевского “абсолютного идеализма”. Тезисы “новой философии” Фейербаха представлены им как антитезисы основоположений гегелевского “абсолютного идеализма” и вместе с тем как скрытая, превратная “истина” последнего, которая очищается от идеалистической мистификации, ставится с головы на ноги, приобретая тем самым подобающее ей положение и форму. Фактически эти тезисы опираются на то понимание отношения между мышлением и бытием, которое было обосновано материалистической философией XVIII в., хотя Фейербах на нее и не ссылается. Сам он был убежден, что его трактовка этого отношения опирается, с одной стороны, на выявление реального базиса учений “спекулятивной философии” в ее соотнесении с религией и теологией, а с другой стороны, на здравый смысл человека и обыденный опыт его жизни.

Усматривая в гегелевском утверждении тождества бытия и мышления “только тождество мышления с самим собой”, Фейербах заявлял, что “единство бытия и мышления истинно и имеет смысл только тогда, когда основанием, субъектом этого единства берется человек”. Ревальвируя материалистическую трактовку мышления, Фейербах подчеркивал, что “мыслит человек”, а не сверхчеловеческое “Я”, не идеалистически гипостазированный “разум”: “Реальностью, субъек-

431

том разума является только человек” (130. 1. 170, 199, 198). Фейербах настаивал на том, что действительно существует лишь это воплощенное в людях как материальных существах единство бытия и мышления, а гегелевское (и шеллинговское) “тождество бытия и мышления” представляет собой идеалистическую фикцию.

Важнейшее значение придавал Фейербах уяснению того, что Гегелю не удалось дать убедительного обоснования “тождества бытия мышления”, т. е. редуцирования действительного бытия к бытию, которое можно считать тождественным мышлению. В этом смысле Фейербах заявлял, что “философия Гегеля не освободилась от противоречия между мышлением и бытием”. Фейербах показывал, что в “Феноменологии духа” при критике “чувственной достоверности” как сознания, для которого реальным бытием являются чувственно воспринимаемые единичные вещи, “Гегель опровергает не “здесь” как предмет чувственного сознания и как нечто, данное нам в отличие от чистой мысли, но как логическое “здесь”...”. Это значит, что “Гегель на самом деле не был вовлечен в чувственное сознание и не вдумался в него”; гегелевская мысль успешно воевала в данном случае лишь с созданными ею самой логическими абстракциями, а своего действительного противника она на деле даже не затрагивала и потому ни в коей мере не опровергла его. Оказывается, что “бытие, с которого начинает феноменология, стоит в прямом противоречии с действительным бытием не в меньшей степени, чем бытие, с которого начинается логика” Гегеля (130. 1. 174, 80, 81).

Высказывая убеждение, что вопрос о бытии не является чисто теоретическим, а представляет собой прежде всего практический вопрос для человека как определенного вида бытия, Фейербах считал, что философия не должна находиться в противоречии с действительным бытием, а напротив, должна осмысливать именно это жизненно важное бытие. При этом должна учитываться “практическая точка зрения”, в том числе “точка зрения еды и питья”, которую в какой-то мере принимал в расчет и Гегель, но при этом он извращал ее смысл, поскольку считал, что она служит опровержению “истинности чувственного... единичного бытия”.

432