К вопросу о происхождении и сущности старославянского языка

Свв. Кирилл и Мефодий своими переводами положили начало тому славянскому литературному языку, который в древнейшей известной нам его форме мы называем старославянским. Из определения его как литературного вытекает, что под этим термином следует понимать известную норму, которой стремились следовать писатели, переводчики и писцы, писавшие на этом языке, и которую нельзя отождествлять с их индивидуальным языком или живым говором.

Являясь литературным языком разных славянских народов, старославянский язык представлял разные варианты в зависимости от различий в языке пользовавшихся им народов и с течением времени испытал всюду сложную эволюцию, значительно удалившую выросшие из него позднейшие литературные славянские языки, как, например, церковнославянский язык болгарской, сербской, русской и чешско-моравской редакции и, наконец, русский литературный язык, от старославянского языка в его первоначальном виде.

Различиями в языке народов, пользовавшихся старославянским языком как литературным, вызвано существование двух главных вариантов этого языка: 1) чешско-моравского, представленного лишь Киевскими листками (КЛ) и Пражскими отрывками (Пр. отр.) и единичными словами в писанных латиницей Венских и Пражских глоссах XII в., но отразившегося также в виде единичных моравизмов в написаниях Мар. ев., Син. Пс. и Клоц. , и 2) болгарского, представленного остальными памятниками старославянского языка, как собственно болгарскими, так и македонскими, сербскими и русскими . Правописание памятников чешско-моравской редакции характеризуется употреблением «z» из общеславянского dj, «ц» из общеславянского tj и kt перед палатальными, «шу» из общеславянского stj, skj, «ъмь» и «ьмь» в instr. sg. m.; памятников болгарской редакции — «жд» из общеславянского dj, zdj и zgj, «шт» и «ф» из общеславянского tj, kt перед палатальными, stj и skj и обычно (кроме памятников русского извода) — «омь» и «емь» в instr. sg. m.

Варианты или редакции старославянского языка не следует смешивать со славянскими диалектами, отражающимися в памятниках старославянского языка. Уже в древнейших памятниках болгарской редакции отражаются черты разных болгарских, македонских, сербохорватских и русских говоров; таково смешение ъ и ь, указывающее на совпадение гласных ъ и ь вообще или при известных условиях; смешение ъ и ь с о и е, указывающее на говоры, в которых ъ и ь совпали с о и е; смешение юсов, указывающее на болгарское диалектическое совпадение | и ? при известных условиях; смешение @ с о или оу, а # с е или га, указывающее на деназализацию носовых гласных; отсутствие т.

Так как церковнославянская традиция в чешско-моравской области рано прервалась и представлена там только двумя небольшими отрывками, отдельными глоссами и немногочисленными следами в более поздних чешских переводах, причем старший и более ценный из старославянских отрывков чешско-моравского происхождения — Киевские листки — представляя чистый, строго выдержанный образчик чешско-моравского варианта старославянского языка, по своему соста-ву, однако, уклоняется от старшей кирилло-мефодиевской традиции, Пражские листки слишком незначительны и содержат много ошибок писца, а Венские и Пражские глоссы, не сохранившие носовых гласных, являются поэтому памятниками не столько старославянского, сколько церковнославянского языка чешско-моравской редакции, то старославянский язык с достаточной полнотой оказывается представлен только текстами болгарской редакции в широком смысле слова (т. е. болгарскими, македонскими и русскими). Поэтому вполне естественно, что многие ученые, оставляя чешско-моравские памятники ста-рославянского языка в стороне, отождествляют его с его болгарским вариантом и рассматривают как литературный диалект староболгарского языка, хотя в сущности старославянский язык южнославянских и русских текстов — только один из вариантов старославянского языка. Но было бы слишком поспешно отождествлять болгарский вариант старославянского языка с языком Кирилла и Мефодия.

Чтобы отчетливее представить отношение старославянских памятников друг к другу и к кирилло-мефодиевской традиции, представлю пути славянской письменности в виде генеалогической таблицы.

Из приведенной схемы видно, что представления о языке Кирилла и Мефодия и их переводов, извлекаемые исключительно из памятников южнославянских и русских, основаны на одностороннем материале и могут быть ошибочны, потому что одни южнославянские и русские памятники не дают указаний на те изменения, какие претерпел ст.-сл.

Что касается правильного употребления носовых, то можно думать, что т. наз. носовые гласные не только в болгарских и македонских, но и в чешско-моравских говорах сохранялись еще в Х веке, так что эта черта ст.-сл. языка на его происхождение не указывает.

Но сличение между собою ю.-сл., русских и чешско-моравских памятников ст.-сл. языка оставит без ответа вопрос о том, какую судьбу имели в языке Кирилла и Мефодия и вообще в ст.-сл. языке до образования его чешско-моравского и болгарского вариантов о.-сл. dj, tj, k't', stj, skj, zdj, zgj, так как памятники чешско-моравские в этом случае со- Константин Философ в Солуни изобретает славянскую азбуку и приступает к переводу книг на славянский язык

I

Константин и Мефодий в Моравии проповедуют христианство и продолжают переводы

Мефодий в Паннонии

Мефодий и его ученики продолжают свое дело в Моравии

Приспособление латинского алфавита к славянскому письму

Изгнанные из Моравии и Паннонии ученики Мефодия продолжают его дело в Болгарии

Западноболгарский и македонский изводы старославянской письменности

Сербохорватский

Пражские отрывки

Переводная и редакторская деятельность сотрудников Симеона Болгарского;

новая редакция старославянского языка

I

Переход старославянской письменности на Русь / извод церковнославянской

письменности

Расцвет церковнославянской

письменности на Руси при Ярославе

Венские Пражские Фрейзинг.

Из двух древнейших славянских азбук более отчетливые указания на язык составителя дает глаголица. Что глаголица изобретена Кириллом, можно считать установленным: нет оснований сомневаться в достоверности показаний т. наз. паннонских житий и Храбра об изобретении славянской азбуки Кириллом, а в таком случае за глаголицу кроме юсов, ясных по своему составу в глаголице и необъяснимых в кириллице, если признавать ее связь с глаголицей, иначе, как стилизацией юсов глаголических, говорит и то соображение, что вряд ли жития и Храбр могли говорить об изобретении (хотя бы и по образцу греческой) Кириллом полной славянской азбуки, если бы речь шла о кириллице, потому что в этой последней только 14 букв, отсутствующих в греческом унциале, действительно, изобретены, остальные без изменения как начертаний, так и значений перенесены из греческого унциала .

Следующие особенности состава и начертаний глаголицы могут указывать на язык, для которого составлена славянская азбука: 1) одна буква h для га, для а после смягченных и для е; 2) особая буква дзіло для мягкой свистящей согласной, получившейся в о.-сл.

1) га, а после смягченных и е передаются одной буквой только в глаголице; в кириллице — две буквы, і и га, с различным этимологическим значением, причем буква h имеется во всех памятниках, га почти во всех и притом уже в самых старших. Если в кириллице обе буквы с разным значением существуют издавна, то может явиться вопрос, не было ли в этом случае двух букв с различным значением и в первоначальной глаголице. На вопрос этот следует ответить отрицательно. Если бы в первоначальной глаголице для е и для га и а после мягких были разные буквы, то обе они должны были удержаться в чешско-моравском письме, потому что в чешском и словацком языках эти звуки всегда различались этимологически; однако никаких следов другой буквы нет не только в глаголических памятниках болгарского и македонского письма, но и в чешско-моравских. Принимая во внимание высокие достоинства и полноту славянской азбуки, следует думать, что существование в глаголице одной буквы для га, а после смягченных и е свидетельствует об отсутствии этимологического различия между этими звуками в говоре, для которого составлялась азбука, т. е. что если в языке и существовало объективное различие между звуками а после мягких и га, с одной стороны, и звуком e, c другой, то это различие было обусловлено фонетически (или вообще речевыми условиями) и как этимологический факт отсутствовало. Такое соотношение между этими звуками являлось в IX в. только в болгарских и македонских говорах, где совпали не только старые e и а после смягченных и га и e не в начале слова после гласных, как во всех славянских языках, но и e и га в начале слова, различающиеся во всех других славянских языках; потомками таких говоров являются нынешние болгарские и македонские говоры, имеющие начальное га как из о.-сл. га (яма), так и из о.-сл. e (ямъ). Произносился ли гласный звук из старых K и J после г и смягченных (о.-сл. 'а) в говоре, для которого составлена азбука, иначе, чем e не после г и смягченных, как в большей части нынешних болгарских и македонских говоров, или одинаково, как в нынешних ю.-вост. болгарских и македонских говорах, на это глаголица прямых указаний не дает, потому что в этих положениях эти звуки если и различались объективно, то не различались этимологически и могли поэтому без ущерба для чтения обозначаться одной буквой.

2) Для свистящей согласной из старого g особая буква «зЄло» имеется только в ю.-сл. глаголических текстах. В чешско-моравских в звуковом значении эта буква не встречается: в КЛ отсутствуют самые слова и формы, где можно было бы ее ждать, в Пр. отр. HOzh написано с буквой «z». В соответствии же со словац. dz, чеш. z из dj в обоих текстах пишется «z», и та же буква пишется в соответствии со староболг. «жд» и в моравизмах Map., Син. Пс. и Клоц., где вообще буква «зЄло» имеется. Отсутствие особой буквы для свистящей из старого g и передача свистящей из dj через «z» в чешско-моравских текстах могли быть вы-званы как тем, что чешско-моравское правописание возникло в области, где эти свистящие не отличались от z, так и тем, что соответствующая буква в первоначальной глаголице отсутствовала. Но последнее маловероятно. Если бы буква «зЄло» была введена в глаголическую аз-буку позднее, вряд ли она заняла бы соответствующее место в глаголи-ческой цифровой системе и в глаголическом алфавите (после «е» и перед «z»). Кроме того, глаголическая буква «z» напоминает греческую букву q и может считаться стилизацией этой последней. Составитель глаголицы мог использовать для передачи славянского z эту букву только в том случае, если буква щ им была использована для какого-то другого звука, близкого по своему произношению к греческому звуку, передававшемуся буквой «щ»; таким звуком и могла быть звонкая свистящая из старого g; т. е. можно думать, что буква «зЄло» соответствует как раз греч. «Z». Если в первоначальной глаголице были обе буквы, различавшиеся этимологически, то очевидно, что в языке, для которого составлена азбука, им соответствовали два этимологически различных звука. Различие между ними состояло не только в степени палатальности: славянские азбуки не имели особых букв для палатальных l, n, r, s, и нет оснований думать, что палатальное z в этом отношении представляло исключение. Поэтому надо думать, что из о.-сл. g перед e и i из ог и после палатальных гласных в этом языке было не z, a dz. Так как в сербохорватских и словенских говорах в этом случае уже издавна z, а не dz, то и эту особенность азбуки можно понимать как указание на принадлежность говора Первоучителей к болгарской или македонской группе, хотя и не такое решительное, потому что мы не знаем, когда (может быть, после IX в.) в сербохорватском и словенском пер-воначальное dz изменилось в z.

3) Загадочной является буква « ». В древнейших текстах она употребляется только для передачи греч. g перед палатальными гласными, притом по большей части в таких греческих словах, которые вряд ли были известны славянам до принятия христианства, да и позднее вряд ли употреблялись в обиходной речи. Для передачи того звука, какой в подобных случаях произносили греки или славяне, когда хотели воспроизвести греческое произношение, изобретать особую букву и помещать ее в алфавите не рядом с буквой, соответствующей греч. g в других случаях, не было никакого смысла. В греч. словах грамотный в греческом письме составитель азбуки субъективно даже вряд ли мог отличить соответствующий звук от греческого g не перед палатальными, если не имел подобного звука в своей славянской речи. Невероятно, чтобы этот звук существовал кроме слов, сознававшихся чужими, только в одном-двух словах греческого происхождения (вроде, напр., слова лн елъ), настолько усвоенных славянским языком, что они уже не ощущались как чужие. На место непроизносимого греч. g перед палатальными в таком случае мог быть подставлен только какой-нибудь звук, уже существовавший в своем языке. Мы даже не можем быть уверены в том, что эта буква в глаголице уже с самого начала употреблялась для передачи греческого g перед палатальными. Константин Болгарский, несомненно, знал эту букву, потому что в его стихотворении с акростихом соответствующий стих имеется . Но вместо слова, начинающегося с этой буквы, он начинает соответствующий стих с произвольно выбранного слова, этой буквы не заключающего. Между тем греческих слов, начинающихся с g перед палатальными, он не мог не знать, ср. другое анонимное болгарское стихотворение с акростихом Х в. в Ярославском молитвеннике, где соответствующий стих начинается с греческого слова еонл. Все это заставляет предположить, что буква « » была изобретена для передачи какого-то славянского звука, не встречавшегося в начале слова. Правда, в древнейших глаголических памятниках она ни в одном славянском слове не встречается, но отсюда еще нельзя заключать, что и первоначально она ни в одном славянском слове не писалась: могло быть, что звук, для которого она была изобретена, отсутствовал и в том моравском говоре, который отразился на правописании чешско-моравских текстов, и в тех болгарских говорах, которые отразились на правописании древнейших ю.-сл. и русских текстов, и что в обеих диалектических группах соответствующий звук совпал с какими-то другими и потому не требовал для себя особого обозначения. Что же это был за звук? В сербохорватских глаголических памятниках начиная со 2-й половины XII в. и в тех сербохорватских кирилловских памятниках, которые сохранили букву « », эта буква и соответствующая ей глаголическая буква употребляются не только для передачи греч. g перед палатальными, но иногда и для передачи сербохорватских рефлексов о.-сл. dj. Возможно, что это и было первоначальное значение буквы « ». В та-ком случае чешско-моравское правописание должно было устранить эту букву из своих слов, потому что из dj чешский язык имел звук z, для которого в азбуке была другая буква, как устранило и букву «s» в значении рефлекса о.-сл. tj, заменив ее буквою «ц», как сербохорватское и русское правописание устранили букву «ж», сербохорватское — букву «#», а русское — сочетание «жд» в значении рефлекса о.- сл. dj . Точно так же и болгарское правописание, возникшее в области говоров с dj > zd', должно было устранить букву « » из своих слов по аналогичным причинам. Если буква « » первоначально обозначала рефлекс о.-сл. dj, отличный и от чешско-моравского z, и от болгарского zd', то говор, для которого составлена азбука, по судьбе о.-сл. dj мог принадлежать к одной группе с нынешними сербскими и зап.-маке- донскими. Так как против принадлежности его к сербской группе говоров говорит судьба в нем о.-сл. e и, может быть, о.-сл. g после палатальных и перед e и i из ог, то остается одна возможность принадлежности его к группе зап.-македонской. Наблюдатели определяют звук, являющийся в этих говорах более или менее часто на месте о.-сл. dj, как g палатальное или краепалатальное. В IX в. произношение его могло отличаться от нынешнего (напр., более передней артикуляцией, долготой и т. п.), но вряд ли значительно.

4) Буква «ф» в ю.-сл. и русских текстах употребляется наряду с «шт» для передачи звуковых сочетаний из о.-сл. kt перед палатальными гласными, tj, stj и skj. В чешско-моравских текстах «ф» не встречается: на месте о.-сл. k't' и tj там пишется «ц», а на месте stj, skj — «шу». Это обстоятельство в связи с тем, что «ф» отсутствует и в старшем ю.-сл. глаголическом тексте — Зогр. и очень редко пишется во второй половине Map., а из кирилловских памятников отсутствует и в Супр., и что этой буквы нет и в акростихах древнейших славянских стихотворных молитв конца IX или начала Х в., дает повод предполагать, что она в первоначальной славянской азбуке как глаголической, так и кирилловской отсутствовала и была введена позднее как лигатура «ш + т» из-за того, что сочетание «шт» встречалось писцам на каждом шагу и являлась потребность его сократить. Однако против этого говорит то, что «ф» в славянском алфавите занимало первоначально место непо-средственно после «w», раньше букв «ц», «у» и «ш», как видно из ее цифрового значения; в акростихах древнеболгарских стихотворений буква «ф» отсутствует, но соответствующие ей стихи между стихами, начинающимися с «w» и «ц», имеются. Лигатуры того типа, какой представляет начертание «s», если считать его лигатурой из «ш + т», с написанием второй буквы под первой, в древнейшем славянском письме не встречаются. Действительная лигатура «ш + т» в старом славянском письме существует, но совершенно иная, с «т» наверху. Да и употребление «s» в славянских текстах XI в. не такое, чтобы давало повод видеть в этом начертании лигатуру. Скорее здесь отражаются разные орфографические системы, из которых система с «s» вытеснила с течением времени систему с «шт», что не дает еще повода считать первую позднейшей. Конечно, предположение, что «s» было уже в славянской азбуке, изобретенной Кириллом, основанное на ее цифровом значении, ее месте в алфавите и очевидной ненужности ее в болгарском письме XI в., свидетельствующей о том, что она являлась в этом письме лишь в силу традиции какой-то другой системы письма, где она была нужной,—только гипотеза, не подкрепляемая объективными данными, но, по-моему, не менее правдоподобная, чем основанная исключительно на аргументе a silentio гипотеза о позднейшем возникновении этой буквы. Если «s» было уже в первоначальной славянской азбуке, то из этого еще не следует, что она и там имела то же значение, с каким она известна из ю.-сл. и русских текстов XI в., т. е. что она обозначала сочетание st' или sc. Во втором случае устранение ее из чешско-моравского правописания было бы непонятно, в первом излишне. Решаюсь высказать догадку, что «s» в доморав- ской славянской азбуке было знаком для глухой параллели тому звуку, который обозначался буквою « », т. е. для звука, являвшегося в солунском говоре на месте о.- сл. tj и kt перед палатальными гласными. Естественно, что в чешско-моравском письме она была заменена буквою «ц», а в болгарском, вследствие совпадения рефлексов tj и k't' с рефлексами stj и skj, должна была или распространиться и на эти последние, или замениться сочетанием «шт», передававшим первоначально только рефлексы сочетаний stj и skj. Эта догадка не противоречила бы предположению о том, что говором, для которого составлялась славянская азбука, был именно солунский говор.

Гипотеза, что в солунском говоре IX в. рефлексами о.-сл. dj, tj и kt перед палатальными гласными были не zd' и st', а звуки, давшие в нынешних македонских говорах g и k', требует принятия другой гипотезы, что в македонских говорах с двоякими рефлексами о.-сл. dj, tj и k't', именно, с g, k' в одних случаях и zd', st' в других, последние являются позднейшим наслоением, т. е., что первоначальные для этих говоров g', k' вытесняются в них сочетаниями zd', st' (или zdz, sc) под влиянием болгарских говоров. Думаю, что серьезных препятствий к принятию этой гипотезы нет.

5) Глаголические начертания юсов представляют комбинацию букв для о, е и какой-то третьей палатальной гласной с буквой для неопределенной носовой согласной и т. о. указывают на то: 1) что соответствующие этим начертаниям звуки произносились в языке, для которого составлена азбука, как сочетания известных гласных с носовой согласной или как гласные носовые и 2) что гласные звуки в этих сочетаниях на носовую или неносовой элемент этих носовых гласных воспринимались говорящими на этом языке или составителем азбуки в первых двух случаях как звуки, более или менее тождественные с о и е, а в третьем — как звук, нетождественный с другими гласными того же языка. Во всяком случае первые два не были ъ и ь носовыми, а первый не был также и и носовым; если бы было последнее, то составитель азбуки мог бы, пожалуй, передать и носовое комбинацией букв из буквы для о и буквы для неопределенной носовой ввиду сложности начертания для и, но третья носовая должна бы была звучать как и носовое, и не было бы надобности для обозначения ее неносового элемента создавать особую букву, раз славянский алфавит располагал уже двумя буквами для и.

Среди македонских говоров до сих пор есть такие, в которых ст.-сл. юсам соответствуют сочетания гласных с носовыми; но нет надобности усматривать именно в них непосредственных потомков говора Перво-учителей, потому что и в остальных македонских говорах, так же как и в словенских и, по-видимому, чешско-моравских, деназализация носовых гласных произошла после IX века. В македонских, как и во всех южнославянских говорах с неносовыми гласными из старых носовых, о.-сл. ?, поскольку не совпало с о.-сл. всюду дало е; тот же звук получился в болгарских и македонских говорах и из старого ь; поэтому судьба ? в южнославянских языках не дает никаких указаний для локализации говора Первоучителей. По судьбе старого | нынешние македонские говоры представляют 2 группы: в более южных, занимающих территорию, в состав которой входит и территория старого со- лунского говора, старое | частью совпало со старым ъ в одном звуке, именно в звуке ъ или о, частью дало а; в более северных старое | вообще дало u. Если признать, что те или другие из них стоят в генетической связи с говором Первоучителей , то надо допустить, что в них изменение о.-сл. | в ъ носовое, откуда позднее ъ или а неносовые, или в u носовое, откуда нынешнее u неносовое , произошло после IX века. Т. о., более точная локализация говора, для которого была составлена славянская азбука, связана с ответом на вопрос, когда произошло болгарско-македонское изменение о.-сл. | в ъ носовое или северномаке- донское и сербское изменение его в u носовое, до или после IX века; если признать, что первое произошло до IX в., а второе — после, то продолжателями старосолунского говора по отношению к судьбе | придется считать не нынешние южномакедонские, а нынешние север- номакедонские говоры; при обратном предположении можно таких продолжателей видеть и в южномакедонских говорах. Впрочем, и при первом предположении возможно, что в тех говорах, где с течением времени о.-сл. ъ и | совпали в одном звуке о, гласная ъ носовое, получившаяся в них из о.-сл. | еще в доисторическую эпоху, как и в остальных болгарских и македонских говорах, вторично изменялась в o раньше, чем ъ неносовое изменилось в о, и составление азбуки относится к тому периоду, когда ъ носовое уже перешло в o, а ъ неносовое еще сохранялось. В таком случае продолжателями старого солунского говора по судьбе | пришлось бы считать нынешние дебрские говоры. Вообще вопрос о том, в каком отношении стоят по судьбе о.-сл. | нынешние македонские говоры к тому говору, для которого была составлена славянская азбука, остается неясным.

6) Отсутствие особого обозначения для ге, %Q или je, jQ в глаголице и, по-видимому, в первоначальной кириллице свидетельствует о том, что в говоре, для которого составлялась азбука, е и ie (je), равно как и Q и %Q (j?), в одних и тех же положениях не встречались. После согласных, очевидно, было только е и ?: те сочетания, которые в известной группе кирилловских памятников передаются через сочетания «н» и «л» с «е» и «#» йотированными, звучали, надо думать, с n и l палатальными и e или ?; а сочетания губных с j, имевшиеся в болгарских и моравских говорах Х и XI в., в том говоре отсутствовали. Что касается е в середине слова после гласных, то памятники и болгарской, и чешско-моравской редакции указывают на то, что буква «е» в этом положении передавала сочетание ге или je, потому что e без йотации после а и Є в своих словах изменялась в этом говоре в а, а после е, что могло быть только в греческих словах,— в о: бонд, витлеомъ и т. п. ; после i, по-видимому, и в этом говоре, как и в говоре, отразившемся на правописании Супр., е в греческих словах получало перед собою г. Остается вопрос, различались ли в этом говоре е и ?, с одной стороны, и ге, г? (je, j?), с другой стороны, в начале слова, или же в начале слова могло быть только ie, г? (je, j?) или, наоборот, только e, ? без йотации. В нынешних болгарских и македонских говорах очень распространено произношение с начальным e без йотации; в некоторых из них сочетание ге или je в начале слова отсутствует вовсе. Но очень трудно допустить, чтобы такое произношение сохранилось в этих говорах от IX в., а не явилось позднее, вследствие отпадения начального г.

Обратному предположению, что в начале слова перед e обязательно являлось г или j, противоречат, во-первых, греческие слова с начальным e, которые вряд ли произносились с йотацией, а во-вторых, указания живых славянских языков, которые все имеют ряд слов со старым начальным e (в зап.-славянских языках в этих случаях является также he). Сюда принадлежат некоторые указательные, частичные и эмоциональные слова, как сербские ево, ето и пр., русское этот, словац. hej, словен. en и т. п. В говоре, отразившемся на написаниях Супр. и правописании русских рукописей XI и XII вв., сюда относились слова есе, едд, ЕН и др. Кроме того, в части ю.-сл. говоров, отразившейся на правописании тех же памятников, начальные е и ге (je) различались и в своих полнозначных словах: с начальным e, наприм., там произносились слова ezeP°, елень, ер#кь, етеръ (сюда же, вероятно, относится и есень, не засвидетельствованное старшими памятниками с таким правописанием), а с начальным ге (je) — формы глаголов ксмь, кмл\, косвенные падежи местоимения и (кго, кмоу и пр.), слово кдинъ и др. Это различие сохранилось до сих пор в некоторых болгарских и македонских говорах, различающих езеро, есень и пр., с одной стороны, и je, jединъ и т. п.— с другой. Различие начальных je и e в подобных случаях — очень старое, так как засвидетельствовано русским и нижнелужицким языками. Рядом с говорами, различавшими начальные e и ге (je), были, очевидно, издавна и такие южнославянские говоры, в которых начальное e без йотации могло быть только в известной группе эмоциональных, частичных и указательных слов, а в своих полнознач- ных словах являлось только je (ie). Наличие в говоре Первоучителей начального e без йотации в нескольких частичных и эмоциональных словах и произношение с начальным e греческих слов не требовало введения различных обозначений для начального e, с одной стороны, и начального je — c другой: слова частичные и эмоциональные с начальным e помимо того, что были очень немногочисленными, занимают вообще в языковой системе особое положение, и отсутствие йотации перед e в этих словах было, так сказать, обусловлено функционально. Что касается греческих слов с начальным e, то достаточно было сознавать их как чужие слова, чтобы читать их правильно, потому что греческих слов с начальным je в славянских текстах не было: греч. ge читалось как е, и только позднее стало читаться у славян как je, а греч. іє славяне читали как ije. Различались ли в говоре Первоучителей начальные e и je в своих полнозначных словах, сказать нельзя, потому что это различие было обусловлено фонетически и, следовательно, для языкового сознания могло отсутствовать.

* * *

Некоторые указания на язык, для которого составлялась азбука, дают древнейшие болгарские стихотворения с акростихом.

1. Из того, что оба старших стихотворения начинаются со слова azb, которое в то же время является и старым названием первой буквы алфавита, мы можем заключить, что в этом слове было начальное а, а не ja, так как последнее было бы передано буквою «h», что не позволило бы начать стихотворение с этого слова. Произношение лzъ предполагает и произношение лклъко, лгодл, лгн# и пр. В настоящее время такое произношение сохранилось только в вост.-болг.; в зап.-болг. и в македонск. в этих словах по большей части — начальное га: iacь, iагне и пр. Возможно, что г перед а в таких словах в зап.-болг. и макед. вторичное: при каких-то условиях оно отсутствует и здесь: аблъко. В сербохорватском и остальных славянских языках в таких случаях издавна только га.

В стихотворении Константина Болгарского стих, соответствующий букве « », начинается с произвольно выбранного слова. Это свидетельствует о том, что Константин для этого стиха не мог подобрать слова, начинающегося с « ». Так как в случае отсутствия своих слов, начинающихся с той или другой буквы, Константин пользовался для акростиха греческими словами (упостась, фарисей), то можно думать, что в славянской азбуке, которой пользовался Константин, буква « » еще не имела того значения, с каким она нам известна из азбучной молитвы Ярославского молитвенника и старших глаголических текстов, начиная с КЛ, т. е. еще не употреблялась для передачи греческого g перед палатальными гласными и, следовательно, употреблялась только для передачи какого-то славянского звука, не встречавшегося в начале слова. Этим звуком мог быть согласный звук из о.-сл. dj, так как в славянских языках нет слов, начинающихся с рефлекса о.-сл. dj. В стихотворении Ярославского молитвенника соответствующий стих начинается со слова еонл, т. е. буква употреблена в том же значении, как и в старших глаголических текстах.

В обеих старших ст.-сл. молитвах с акростихом букве «ф» соответствуют стихи, начинающиеся с буквы «п». Можно думать, что это совпадение не случайно и что буква «п» здесь соответствует греч. у, которое заменило собою букву «ф», как занимающее в алфавите почти то же место (рядом с w, хотя и не перед ним, как греч. у, а после). Отсутствие же стихов, начинающихся с «ф», может объясняться тем, что в языке авторов не было слов, начинающихся со звука, обозначаемого этой буквой. Это могло быть лишь в том случае, если в славянском письме буква «ф» не передавала рефлексов о.-сл. stj, skj, так как в ст.-сл. текстах, содержащих кирилло-мефодиевские переводы, слова, начинающиеся с «шт» и «s», такого происхождения обычны. Наоборот, «s» или «шт» (в памятниках чешско-моравской редакции «ц») из о.-сл. tj в начале слова почти не встречается. В древнейших ст.-сл. текстах «шт» или «s» такого происхождения — только в основе штоужд-, которая однако известна о тех же памятниках с начальным т: тоуждь. Судя по тому, что в нынешних ю.-сл. языках эта основа известна только с начальным т и в КЛ пишется также с начальным т, можно думать, что то же было и в языке Первоучителей, т. е. что там эта основа начиналась с t, а не рефлекса о.-сл. tj. Была в о.-сл. и другая основа, начинавшаяся с tj,—tjut-, являющаяся в русском чутьё, очутиться, ст.-сл. os^- тити, срб. k^ew^u «молчать, чувствовать», Нутлив «молчаливый», чеш. cit «чутье, чувство», cititi «чувствовать». Но в древнейших ст.-сл. текстах эта основа встречается только в глаголе osютити; слов с той же основой без приставки там нет, и возможно, что их не было и в языке Константина Болгарского и автора стихотворной молитвы Ярославского молитвенника или что они считали удобным для акростиха брать только слова из св. Писания.

4. После стиха на букву «h» в обоих старших стихотворениях с акростихом следует стих на буквы «хв», а затем стих на букву «\»; таким образом, нет стиха на букву «@», но стих на букву «#» имеется, только не рядом со стихом на букву «\», а после стиха на букву «ю». Предполагать случайный пропуск стиха на букву «@» переписчиками обоих стихотворений нет оснований. Возможно предположение, что или «@» и «\» считались вариантами одной буквы, а стих, начинающийся с «хв», соответствует какой-то другой букве, или же этот стих соответствует букве «@», но в языке авторов обоих стихотворений не было слов, начинающихся с «@». Второе было бы возможно только в том случае, если бы в языке авторов перед начальным звуком, передававшимся буквою «@», обязательно являлся неслоговой звук (w или г); первое только в том случае, если звуки, обозначаемые буквами «@» и «\», этимологически не различались, а объективное различие между ними было обусловлено фонетически или вообще речевыми условиями. Это могло быть именно в том случае, если перед начальным звуком, передававшимся буквою «@», развивался неслоговой звук w или г: в первом случае различие между этими звуками было бы обусловлено положением после непалатальных и после палатальных, во втором случае начальный гласный звук, передававшийся буквою «ж», оказавшись после г, должен был измениться в палатальный гласный звук, передававшийся буквою «\», и таким образом различие между этими гласными звуками оказывалось бы также фонетически обусловленным. Ввиду этого первое предположение оказывается лишним: составителю азбуки не было надобности вводить две буквы для звуков, этимологически не различавшихся. Впрочем, оба предположения не подтверждаются и старшими памятниками ст.-сл. языка, правильно различающими «ж» и «\» в начале слова. Поэтому надо искать другую причину отсутствия стиха на букву «ж». Такой причиной могло быть и то, что в славянском алфавите особой буквы «ж» не было; была свободная, не связанная в лигатуру комбинация: «о» + буква, передававшая неопределенную носовую согласную, между тем как «\» было такой же комбинацией особой буквы с буквой для неопределенной носовой согласной. Именно эта особая буква, а не ее комбинация с буквой для неопределенной носовой, и занимала в алфавите место перед «ю». Если так, то и последней буквой алфавита не была буква «А», представляющая в глаголице комбинацию «е» с буквой для неопределенной носовой согласной, а именно эта последняя. Но соответствующие ей стихи в обоих стихотворениях указывают, что уже во время Константина Болгарского эта буква могла употребляться и в значении «А», как в Зогр.; но такое употребление не было исконным. Такое понимание указаний акростихов делает объяснимым, почему буквы «\» и «А» отделены в алфавите одна от другой буквой, обозначавшей неносовой гласный звук («ю»): первая часть комбинации, соответствовавшей кирилловскому «\», не обозначала сама по себе носовой гласной, а буква «»» обозначала носовую согласную. За то, что в первоначальном алфавите перед «ю» было не «\», а только буква, составляющая первую часть комбинации, передаваемой в кириллице через «\», говорит и древнейший славянский абецедарий XI в., в котором в глаголическом алфавите на соответствующем месте имеется именно эта буква .

Что касается названий букв славянского алфавита, то из них, кажется, нельзя извлечь надежных данных для суждения о языке Первоучителей, кроме тех, какие можно добыть и иным путем. Притом нет достаточной уверенности в том, что все эти названия первоначальны. Название буквы « » не сохранилось. Название буквы «s», по-видимому, вторичное. Название «юсъ» первоначально относилось к букве «ю», как видно из Abecenarium bulgaricum; следовательно, не сохранилось названий еще двух или трех гласных букв.

Таким образом, сравнение между собою показаний старших текстов болгарской и чешско-моравской редакции и анализ состава и начертаний глаголической азбуки в связи с анализом акростихов древнейших ст.-сл. стихотворений позволяет сделать вывод, что говор, для которого Кирилл составил в Солуни азбуку и на который он начал переводить еще там Евангелие, отличался следующими чертами:

Произношением начального а без йотации в слове а^ъ и, надо думать, в других словах, известных с начальным а из старших памятников и нынешних болгарских и, частью, македонских говоров;

отсутствием этимологического различения га и е, т. е. одинаковыми их рефлексами при одинаковых фонетических положениях, в том числе и в начале слова;

сохранением гласных ъ и ь, отличных от других гласных того же говора, не совпадавших между собой и сохранявшихся как самостоятельные гласные и в сильном, и в слабом положении;

произношением сочетаний гласных о и е (а не ъ и ь) с неопределенной носовой согласной (надо думать, редуцированной) из о.-сл. ?;

отсутствием этимологического различения е и je, равно как и ? и j? (в одном и том же фонетическом положении или при одинаковых функциональных условиях могло быть только e и ? или je и j?);

произношением l из о.-сл. dl, tl;

произношением сочетаний губных с l' из о.-сл. сочетаний губных с j;

произношением g и k' палатальных или других палатальных согласных, отличных от других согласных того же говора (между прочим, и от палатальных согласных из о.-сл. stj, skj и zdj, zgj), из о.-сл. dj, tj и kt перед палатальными гласными;

формами прилагательных членных с окончаниями gen. sg. m. -а-jego или -aago, dat. sg. m. -ujemu или -uumu, loc. sg. -ejernb или -ееть и т. д.;

формами dat. sg. личного местоимения 2-го лица и возвратного

tebe, sebe;

формами praes. 2 sg. на -si, 3 sg. и pl. на 4ъ и 1 рі. на -тъ;

формами nom. sg. m. причастий на -у;

начальным t- в прилагательном tudjb (в текстах болг. редакции тоуждь, в КЛ тоуз1мъ).

Из перечисленных черт черты 7, 10 и 13 указывают на принадлежность говора к числу южнославянских; 1 и 2 — к группе болгарской или македонской; черта 8 при наличии черт 1 и 2 может указывать только на Зап. Македонию; присутствие в нынешних зап.-македон- ских говорах г перед начальным а, совпадение ъ и ь с о и е, отсутствие l' после губных, частые, а в ю.-макед. говорах господствующие, но не вытеснившие окончательно старых g и k' сочетания zd, st и zdz, sc на месте о.-сл. dj, tj и k', t можно рассматривать как черты вторичные.

Все это позволяет с известной уверенностью утверждать, что говор, для которого была составлена азбука и который лег в основу ст.-сл. литературного языка, был современным Кириллу говором славянского населения окрестностей Солуни и принадлежал к той группе македонских говоров, потомками ко-торой являются нынешние западно-македонские говоры, начиная от самой Солуни.

Этому говору не суждено было, однако, стать литературным языком. Со своей азбукой и начатым переводом Евангелия Кирилл должен был идти в Моравию, где речь местного населения была несколько иная. Особенности местного говора не могли не отразиться на текстах, переписанных и, тем более, переведенных в Моравии и Панно- нии, и с течением времени привели к созданию чешско-моравского варианта ст.-сл. языка, в котором некоторые чешско-моравские черты проявились уже с полной последовательностью. Когда, по смерти Ме- фодия, его ученики пришли в Болгарию, среди них были и сотрудники Кирилла, работавшие с ним, может быть, еще в Солуни; между принесенными ими книгами были и такие, правописание которых еще не было приспособлено к моравскому или паннонскому произношению, но были и книги, переписанные мораванами, заключавшие в своем правописании моравизмы. Но говор той части Болгарии, куда прибыли ученики Мефодия, или, может быть, то болгарское Koiv3, которым говорили при дворе царя Бориса, отличался не только от говоров паннонских и моравских, но и от солунского говора. На месте о.- сл. dj, tj и k', t' в нем, несомненно, были те же сочетания, что и на месте о.-сл. zdj, stj и skj, и именно — сочетания zd', st'; по-видимому, в нем старое ь после шипящих изменилось в ъ; само ъ, может быть, при каких- то условиях изменилось в о, а ь — в e. Это не могло не отразиться на ст.-сл. правописании. Ни первоначальное правописание, о котором мы можем только гадать, ни правописание моравское, передававшее рефлексы о.-сл. dj, tj и k', t' иначе, чем рефлексы zdj, stj и skj, не могли сохраниться. От первоначального правописания не сохранилось никаких следов, кроме наличия букв, ненужных в новом болгарском правописании; от правописания моравского в текстах, писанных вне пределов Чехии или Моравии,— единичные ошибки в виде написания «Z» и «ц» на месте болгарских «жд» и «шт» из о.-сл. dj, tj, k', t' в Мар., Син. Пс. и Клоц. Полному торжеству болгарского правописания способствовала та работа, какая велась при дворе Симеона Болгарского, сказавшаяся не только на возникших тогда переводах и новых редакциях старых переводов, но и на текстах, переписанных в провинциальных захолустьях с текстов досимеоновских.

Глава II