§ 44. ТЮРЕМНЫЙ РЕЖИМ 1884—1906 ГОДОВ

Режим jel тюрьмеЛДшсс?дь6удгскай-каепос.ти в период 1884— 1906 гг. СШ?ЄДЄЛЯАСІ^ не ТОЛЬКО уже известными нам

ности, как мы указали выше, результатами, .той, -борьбы, коюг.

Тюрьма, устроенная за высокими стенами на недоступном островёГБйла совершенно изолиров.ана рт рсего^^нешнеш, .мира. Окутывавшая ее тайна и подчинение ее непосредственно министру внутренних дел открывали для , тюремной администрации ШЗаМОЖНОСТЬ широкого произволу

узники не отличТЯигьгауггшнпгтып              60flk6Ы

стать-жертвами гнусного тюремного режима.

В то время как местная тюремная. адлшци(^рация.^прила?аАД свои старания к тому, чтобы еще более усилить предписанные ин- Струкцией тяжелые условия режима* узники этой крепо^/б^ЛИ преисполнены решимости довести ^орьбу с тюррмным бытрм до конца, т. е. до своей смерти или^да победы. Они умирали, но они прбедилии_*.

Не текст инструкции, а больше всего воспоминания бывших заключенных и архивные материалы обрисовали перед нами режим Шлиссельбурга и историю его изменения. Ашенбреннер, Волькенштейн, Морозов, Новорусский, Панкратов, Попов, Фигнер, Ювачев и другие напечатали свои воспоминания о Шлиссельбурге, неизгладимо врезывающиеся в память читателя. Архивные материалы, использованные нами в подлинниках и появившиеся в печати и в особенности в ценном труде Е. Е. Колосова, знакомят нас с бытом Шлиссельбургской крепости 1884—1906 гг.

Мы уже знаем, что 2 августа 188_4 г._ла Алексеевского равелина в крепость были доставлены первые одиннадцать_узников.

ИхГпринимал в новой тюрьме тот же самый Соколов-ирод, ко- торый'стерег их в равелине.

Так началась «жизнь» в Шлиссельбургской крепости. Для тех заключенных, которые были переведены сюда из Алексеевского равелина Петропавловской крепости, она была продолжением режима этого равелина.

^Строжайше преследовали всякие попытки заключенных к, об,- щению посредством перестукивания. Мертвая тишина Шлиссельбургской крепости, де должна была быть нарушаема ничем, в том^ числе и перестукиванием.              ~

Вера Фигнер считала тюремную тишину «самым страшным орудием пыткиаЛо ее словам, тишина "являлась «наиполнейшим “выражением тюремной дисциплины, оковывающей узника». «Тюрьма должна быть мертва, мертва, как могила, мертва день и ночь». В своих воспоминаниях Фигнер отмечала особую болезненную изощренность слуха узников одиночных камер, в особенности в тех случаях, когда звук достигал значительной силы или повторялся.

Болезненнее других относился к шуму Грачевский. Может быть, не без умысла его поместили в камеру над подвалом с дровами и каменным углем, где происходила топка всего здания. Доносившийся оттуда постоянный шум доставлял Грачевскому настоящие страдания. Соколов-ирод, заметив это болезненное состояние слуха Грачевского, закрывая дверную форточку, намеренно несколько раз хлопал ею. В ответ на требование Грачевского

прекратить это хлопанье ввиду того, что его это раздражает, Соколов заявлял: «Ты раздражаешься. Ну, и я тоже раздражаюсь...

Для сохранения мертвой тишины в . тюрьме жандармы црсили^ мягкую, боувьТ Они старались неслышна подкрадываться к-двври- ^тюремной камеры для наблюдения через.. «гла зlt;ж»—за—узником. Это наблюдение очень раздражало заключенных и затрудняло их ^перестукивание...Однако потребность в общении была настолько велика, что перестукивание происходило при малейшей к тому возможности. Посредством стуков, при содействии заключенных в * промежуточных камерах, сносились между собой товарищи, даже разделенные несколькими камерами.. До какого совершенства дошли в искусстве перестукивания шлиссельбуржцы, видно, напри? ІиерГиз того факта» что заключенные, передавали друг другу этим способом даже свои стихотворные произведения. Таким же спосо- Дюм-они BeJwn^cnnjfiHi Ш.,7ШЮМй?йнмр[140]тдііьь,.

Ждндармьшля-. восддедятствования. перестукиванию нарочно. г.нарушали^тюремную тишин у-шумом, По словам Ашенбреннера, жандармы пускали в раковину nycTQjLкамеры струю воды из открытого драна, и шум*такойНструи мешал перестукиванию.

Шлиссельбуржцам удалось некоторое время сноситься при помощи живой речи. Для "этого/Они-использовали раковину судна, освобождая ее от воды. Трубы судна, освобожденные от jBO^bi, пропускали человеческий голос, и нес кол ьк^закліоченйьіх могли разговаривать одновременно: Администрация вскоре, произвела, как мы указывали выше, какое-то переустройство в канализации, й шлиссельбуржцы лишились возможности разговаривать между собой.

Никакие взыскания не в силах были прекратить перестукива- ние‘ потому что без него шлиссельбуржцы не могли жить. Это был единственный способ поделиться мыслью и словами участия. Вот * почему стучали^даже больные и умирающие товарищи, лежавшие на койках.

^Позднее* когда -^шлиссельбуржцы,„завоевали себе различные льгбты и возможность живого общения, в перестукивании исчезла - потребность.__Однако из памяти шлиссельбуржцев никогда не исчезло воспоминание об азбуке перестукивания. Мне пришлось говорить на эту тему с В.

Перестукивание было использовано в тюрьме не только для. разговора, но и для~йгры в шахматьі/Заключвнньїе ДёлалйГ себе шахматные фйгурьТиз мякиша черного и белого хлеба и чертили себе доску на столе. Позднее, после получения возможности работать на тбкарнрйГ станке*. шлиссельбуржцы "сами изгбтбвлялТГ себе шахматные фигуры из дерева.

Увлечение шахматной игрой было одно время_таким, что двое ааключеннъгх-за^врвмя заточення: сыграли более десяти тысяч"

партии.                  ^

^ "В условиях тюремной жизни следует искать объяснения и некоторым формам умственного труда, пока не было завоевано право на разнообразные и в том числе научно-исследовательские работы в разных специальных областях. Это произошло в те годы, когда узники завоевали себе право на кое-какие занятия, но и тогда еще оставалось много свободного времени. Например, один из заключенных переписал для себя огромный англо-русский словарь Александрова, другой — руководство по ботанике.

Переписка словаря и руководства по ботанике стала возможной после выдачи узникам бумаги. Предоставлению бумаги предшествовал долгий период полного запрета всяких письменных принадлежностей, сменившийся периодом выдачи узникам лишь грифельных досок. В более ранний период бумагу широко использовали для перевода с иностранных языков, переводили целые тома различных сочинений* например английского историка Маколея: На этой перемене в условиях тюремного быта и умственной жизни в крепости мы остановимся позднее.

Тюремный режим, запрещая всякое общение заключенных между собой, тем более не допускал никакого общения с внешним миром. Тюрьма на острове Шлиссельбурге была изолированным пунктом, доступ в который для свидания с заключенными был совершенно закрыт.

Шлиссельбургская^ крепость была тюрьмой заживо погребенных. тЭто прекрасно отметилаТ37~Фйгнерgt; как основную~~чёрту тюремного режима.

«И шел день, похожий на день, и проходила ночь, похожая на ночь. Приходили и уходили месяцы, приходил и прошел ГОД 7 год первый и был год, как один день и как одна ночь».

Фигнер, характеризуя эту сторону тюремного быта, сообщила жестокие слова одного сановника на просьбу ее матери дать ей свидание с дочерью. Сановник ответил: «Вы узнаете о вашей дочери, когда она будет в гробу» [141].

Тюремная администрация постоянно помнила, что узники должны быть совершенно изолированы от внешнего мира, что они являются только арестантами под, тем или другим-номером. Фигнер отметила, что за 20 лет ее пребывания в крепости она ни разу не была названа никем из тюремного персонала по рмеди.

Жандармы, отобранные из числа тех, кто служил в.Алексеев? ском равелине, и вновь принятых на службу из разных городов империи, находились под постоянным контролем смотрителя Со* колова-ирода. Они не допускали никаких послаблений и во главе с Соколовым делали-жизнь заключенных еще более невыносимой;

BjiegBbi§ годы за перестукиваниелюдвергалд.дисциплинарным взысканвдд/так Фигнер и Попов были заключены в карцер. В качестве карцера использовались камеры в старой тюрьме. По описанию Фигнер, это были сырые и холодные камеры, койки были железные, без'матрацев 1?Г“без всяких постельных принад? лёжностей. Когда у Фигнер койку заперли, пришлось лежать на асфальтовом полу, подложив под голову г^ёые*15ашмаки. Кормили в карцере черстъым хлебом с плесенью, не давая соли.^При попытках Фигнер и Попова к„ переговорам жандармы начинали стучать поленом в дверь карцера.

Из дисциплинарных наказаний наиболее сильное было применено к Мартынову, когда за плевок в смотрителя он в кандалах был заключен в карцер.

В самом неудовлетворительном состоянии в. течение первых шестй-семи лет после" открьітия”тюрьмы было питание заключенных. Будучи недостаточным и однообразным, быб было причиной болезней и ускоренной смерти заключенных. На обед подавалось е^ц^бдюда, из которых первое в виде какого-нибудь жидкого пода- в а лось ина_ужин. Вторым блюдом за обедом чаще всего была каша — пшенная или гречневаЯі

Шлиссельбуржцы отмечали в своих воспоминаниях прогорклое масло, наличие червей в грибном супе, непропеченный Хлеб и njp; ^Только позднее стали выдавать, кроме черного, и белый-хлеб.

\              Г

1 В. Н. Фигнер, Запечатленный труд, «Когда часы жизни остановились», т. П, М„ 1933, стр, 100.

В эти же годы выдавали два раза в день по две кружки чаю с куском пиленого сахара. В воскресные дни, питание было лучше, но оно не было ?П0СОбно~поддержать слабевшие силы заключенных, тем более, что оно было особенно недостаточно по средам й пятницам, кбГДа~ выдавалась постная пища. В 1890 году на не- Тдов^творитеХьность/питания было обращено-внимание высшего начальства тюремным врачом. Улучшение последовало со времени отпуска на довольствие 23 копеек вместо прежних 11.

После же того как шлиссельбуржцы развели свои парники и огороды? ягодные кусты и яблони, питание стало отличаться не-_ которым разнообразием. Представилась возможность еще более улучшить его, ассигнованием на питан це части хех средств, которые начали зарабатывать шлиссельбуржцы своим трудов

Немалое влияние ка улучшение питания, после того как были пережиты тяжелые годы, оказало избрание узниками из своей среды товарища, который специально заботился о составлении на каждый день меню с учетом пожеланий узников и существовавших возможностей.

Колосов [142] привел официальные сведения из архивных материалов о низкой температуре в камерах, в некоторых из которых она спускалась дажёдо^восьМй градусов! Такая темпера тур a jr я - ЖелсГпе рён оси л ас ь узника ми, и ФигнерПэбогревалась нагольным полушубком. При этом надо иметь в виду наличие среди узников

fioAbTfbiv [ицццньши              м та Тпм чиг,л? jjfrnuHbmІГ~~ '

Панкратов, характеризуя режилГТПлиссельбургской крепости за первые годы после открытия тюрьмы, считал, что этот рржи^ целиком выл перенесен из Алексеевского равелинам «Та же строгость, та же пища плохая и скудная; та же коротенькая ежедневная прогулка от 20 до 30 минут, тот же категорический отказ допустить какую-либо переписку с родными, пользоваться своими вещами и деньгами; то же, наконец, постоянное подсматривание за каждым движением как в камере, так и на прогулке» 2.

Изолированность от внешнего мира доходила до того, что узники в~свойх одиночных камерах с матовыми стеклами” в продолжение двенадцати лет не видели иачного.неба и звезд.

Очень/мало могли видеть узники также и днем, во время прогулок. На прогулку каждый заключенный выводился в особое, уже ранее нами описанное место. Жандарм, наблюдая с вышки, не допускал никакит тюпьіігок заключенных к общению... Только через девять месяцег Ябслё прибытия в крепость некоторым заключен-

1. Е. Е. Колосов, Государева тюрьма — Шлиссельбург, П., 1924, стр. 86.
2. В. С. Панкратов, Жиззд щ Шлиссельбургской крепости, П-, 1922, стр. 14, ным были разрешены совместные прогулки попарно^ Надо ведом- нить эволюцию процесса вывода на эти прогулки. ПервоначальДо, пока Соколов-ирод оставался на службе в крепости, он лично с6- провождал каждого заключенного на дворик для прогулки. Ок\ открывал шествие, а за ним шел жандарм, позади которого шагал заключенный, а шествие замыкал второй жандарм. Преемник Соколова отказался от такого сопровождения каждого заключенного, наблюдая за выводом во дворе. Позднее заключенных стал сопровождать лишь один жандарм, а еще позднее жандармы стали наблюдать за прохождением заключенных, сидя на какой-нибудь скамейке во дворе.

Дворики для прогулок были окружены стенами 4-аршинной высоты. Стены были из досок в два ряда, один из которых шел горизонтально, а другой — вертикально. Вследствие такого устройства стен луч солнца не мог проникнуть на дворик. На двориках появилась позднее куча песку с деревянной лопатой. Заключенные, лишенные всякого физического труда, пересыпали эту кучу с места на место. Чтобы хоть сколько-нибудь осмыслить эту работу, Ювачев рассыпал этот песок по дворику, изображая из него различные географические карты, Новорусский делал из этого песка фигуры.

Стоит ли говорить, что прогулка в таком дворике вносила очень мало разнообразия в жизнь заключенных, в особенности пока не было допущено совместное пребывание двух заключенных на прогулке.

Другим нарушением тюремного однообразия были периодические выводы заключенных для принятия ванны. Принятию ванны предшествовала стрижка головы, совершавшаяся так безобразно, что на голове то оставались клочья волос, то получались лысины За процессом принятия ванны наблюдали два жандарма. В то время, пока заключенный принимал ванну, в его камере производился тщательный обыск.

Авторы воспоминаний отмечают искусство жандармов находить при этих обысках даже такие мелочи, как щепочку, припрятанную в какую-нибудь щель в качестве зубочистки. В первое время, кроме обысков в камере, производился и личный обыск заключенного, для чего его раздевали догола. Такое нарушение

тюремного однообразия стоило узникам дорого: они испытывали чувство унижения, в особенности в первое время.

“7*

/

Разнообразие в тяжелую жизнь могло бы внести чтение книг из тюремной библиотеки, но и книги выдавались лишь в награду за хорошее поведение.,.              —              __

История Шлиссельбургской крепости знает смертную казнь в связи с борьбой за право чтения... Это была казнь Минакова 21 сентября 1884 г.—через месяц и три недели после открытия новой тюрьмы. Он заявил два требования: первое — выдать ему для чтения книги не духовного содержания и второе — разрешить курить табак; так как эти требования не были выполнены, он провел недельную голодовку.

Своим товарищам он передал, что умрет, но не откажется от своих требований. Поскольку он требовал книг не духовного содержания, можно предположить, что ему предоставлялись для чтения какие-то книги духовного содержания. По словам специального рапорта доктора, Минаков заявил ему: «Читать, о чем и как молиться», — он не может.

Неизвестно, какая именно книжка и когда была выдана ему для чтения. Во всяком случае поведение Минакова квалифицировалось кале «плохое», так как было отмечено нарушение «порядка криками».

Один из заключенных вспоминал пение Минаковым в камере его любимой песни:

Я вынести могу разлуку,

Грусть по родному очагу,

Я вынести могу и муку —

Жить в вечной праздной тишине»

Но прозябать с живей душой,

Колодой гнить, упавшей в ил,

Имея ум, расти травой,

Нет, — это выше моих сил!

При таком поведении Минакова Соколов-ирод, очевидно, не был склонен удовлетворить его требование о предоставлении книг для чтения. Тогда Минаков решил привести в исполнение свои слова о смерти. Утром 24 августа он ударил по лицу доктора в расчете, что будет расстрелян. Он так и объяснил свой поступок Соколову 1.

После нанесения удара на Минакова была надета смирительная рубашка. О дальнейшем известно очень мало. Минаков почти перестал перестукиваться. По повелению Александра III Минаков был предан суду и 7 сентября приговорен к расстрелу.

Волькенштейн в своих воспоминаниях рассказывала, как Соколов в день казни предложил Минакову подписать какую-то бумагу, говоря: «Подпиши, ничего не будет». Минаков ответил отказом. Заключенные снова услышали голос Соколова: «Ну так пойдем. Халата не нужно, шапку можно оставить». Его повели, и затем до заключенных донесся залп со стороны большого двора 1.

Колосов опубликовал в своей книге показания свидетелей при дознании о поступке Минакова, а также и протокол допроса самого Минакова. Следует признать правильным предположение Колосова о невменяемости Минакова в момент нанесения им оскорбления доктору. Без достаточных оснований заключенный предполагал, что доктор использует какой-то яд, чтобы побудить его прекратить голодовку. Неизвестно, чем была вызвана задержка казни в течение двух недель -после вынесения приговора. Заключенные рассказывали, что Минаков при уводе его на казнь крикнул: «Прощайте, товарищи! Меня ведут казнить!»

Поразительно, что никто не крикнул ему ни слова в ответ. Сами заключенные не могли объяснить себе этого молчания. И не могли его себе простить.

Так погиб Минаков. Был ли он вменяем или нет, неизвестно, но несомненно, что эту смерть вызвал тюремный режим Шлиссельбурга. Э*го была первая смерть в новой тюрьме. Вслед за ней начался длинный ряд других смертей. И каждая из них тяжело нарушала однообразие тюремного режима.

Казнь Минакова была первой в стенах Шлиссельбургской крепости, а вслед за ней, в период до 1906 года включительно, было совершено еще 15 казней. О некоторых из них сохранились официальные донесения, по большей части не содержащие в себе подробностей.

Так, о казнях Минакова, Штромберга, Рогачева и Мышкина известно лишь время исполнения казни, и при этом выяснилось, что, вопреки обыкновению более поздних годов, казни Минакова в 1884 году, Мышкина в 1885 году были совершены в 8 часов утра. Часы казни Штромберга и Рогачева в 1884 году и пятерых, осужденных по делу 1 марта 1887 г., остались неизвестны. В XX веке смертные приговоры в российской империи приводились в исполнение по ночам.

Официальные донесения определенно указывали час казни: Балмашева — в 4 часа ночи, Каляева — в 3 часа, Гершковича и Васильева — в 4 часа. Казнь Минакова была совершена посредством расстрела, а все остальные осужденные к казни были повешены. Но о казнях в крепости мы скажем ниже.

Прошло две недели после расстрела Минакова, и снова смерть посетила новую Шлиссельбургскую тюрьму. И на этот раз смерть была неестественной: 5 октября 1884 г. кончил жизнь самоубийством Клименко. За две недели перед тем залп солдатских ружей, который слышали в своих камерах товарищи Минакова, прервал жизнь революционера. Теперь жизнь другого революционера была прервана его собственной рукой в петле веревки, сделанной им из подкладки кушака от халата.

По делу 17-ти террористов Клименко был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Он не вынес режима Шлиссельбургской тюрьмы, прожив в ней всего два месяца.

Если казнь Минакова была первой в этой крепости, то Клименко был там первым самоубийцей.

Официальные документы описывают лишь внешнюю сторону этого события и ни одним словом не говорят о мотивах самоубийства, но они не вызывают сомнения: тяжелый режим Шлиссельбурга превзошел то, что в течение двух лет перед тем выносил Клименко в Алексеевском равелине. Комендант крепости сообщил об этом случае в министерство внутренних дел, а министр донес царю.

В телеграфном донесении сообщалось, что Клименко повесился на вентиляторе. Еще до получения подобного донесения министром было сообщено царю, что для этого был употреблен шнур вентилятора. В действительности же, как сказано выше, была употреблена подкладка от пояса.

Разумеется, самоубийство заключенного было следствием недосмотра тюремной администрации. Она своим режимом изо дня в день убивала заключенного, но узник не должен был по собственной воле прервать свои страдания в тюрьме.

Было отдано распоряжение принять меры предосторожности на будущее время, и вследствие этого дверцы вентиляторов были устранены. Вентиляторы находились в углу камер над стульчаком клозета. Этот угол оставался недоступным для наблюдения через «глазок» двери. Позднее углы одиночной камеры, как мы указывали выше, были заложены кирпичом. Самоубийство через повешение на вентиляторе стало невозможным. Но режим в тюрьме, по признанию авторов воспоминаний, у многих из них вызывал мысль о самоубийстве. Еще двое из них покончили с собою. Это были Грачевский и Софья Гинзбург.

Самоубийство Грачевского последовало 26 октября 1887 г., т. е. через три года после самоубийства Клименко. Этот узник прибег к страшно мучительному способу самоубийства — самосожжению Он облил керосином свои портянки и, раздевшись догола, положил одну из них себе на спину, другую на грудь. Он зажег их от лампы, лежа на своей койке. Дежурный увидел, как Грачевский поджигал себя. Жандарм немедленно начал вызывать смотрителя Соколова, у которого были ключи от камер.

В официальном докладе сообщалось, что Соколов прибежал через 3—4 минуты, но этому нельзя поверить: в такое короткое время Соколов не мог прибежать из квартиры коменданта крепости, где он находился, а заключенный не мог в эти короткие минуты задохнуться от дыма и погибнуть от ожогов.

В то время в старой тюрьме, где произошло самоубийство, находились заключенные Волькенштейн и Попов, и оба они вспоминают это самоубийство: «По коридору, — рассказывает Попов, — донесся запах гари...». Оба узника до этого слышали разговоры Грачевского с жандармами, требовавшего себе казни. Известно, что он нанес удар врачу в надежде быть казненным, но не был предан суду вследствие душевной болезни. Об этой болезни не один раз сообщалось и Александру III. Но царь предпочитал держать и душевнобольного врага в своей «государевой» тюрьме.

Грачевский заживо сжег себя. Вина тюремной администрации и самого царя в том, что они держали в тюрьме душевнобольного человека. Но этот душевнобольной узник Шлиссельбурга, горевший при жизни ненавистью к царизму, загорелся при смерти ярким факелом в той неустанной борьбе, которую вели узники Шлиссельбурга с царизмом в самой тюрьме. Грачевский поджег не только себя: он поджег беспощадный режим Шлиссельбургской крепости. Самым важным последствием этого самоубийства была отставка смотрителя тюрьмы Соколова.

Первое описанное нами самоубийство Клименко в Шлиссельбургской крепости было совершено при помощи веревки. Грачевский— второй самоубийца — сжег себя. Третий самоубийца—- Софья Гинзбург окончила свою жизнь в Шлиссельбургской крепости, вскрыв себе сонную артерию при помощи тупоконечных ножниц. Таким образом, способы самоубийства в Шлиссельбургской крепости во всех трех случаях были различные.

Софья Гинзбург, осужденная к смертной казни, замененной вечной каторгой, по уже известному нам делу народовольческой организации, была узницей Шлиссельбурга всего один месяц и семь дней. Это — самый короткий срок пребывания в крепости за все время ее существования, если не считать привозимых сюда для казни. Эта узница за короткий срок пережила такие страдания, которых не смогла вынести. Мы знаем о них не только от нее самой, но даже из сухих донесений тюремного начальства.

Софья Гинзбург после заключения ее в Петропавловской крепости и в доме предварительного заключения была переведена 1 декабря 1890 г. в старую тюрьму Шлиссельбурга. В целях полной изоляции этой узницы отсюда были выведены мастерские, где работали заключенные, но оставлены сошедшие с ума Конашевич и Щедрин. Они нарушали тишину тюрьмы своими криками и безумными воплями.

Заключенная очень тяжело переносила свое одиночество, разлуку с матерью. В своем прошении она писала: «Умоляю ваше превосходительство назначить мне другое место для отбывания каторги, где допускается переписка с матерью и где не приходится быть в одиночном заключении». Она указывала, что полтора года была в одиночном заключении, никого не видя, ни с кем не говоря, так как не имела даже свиданий, и добавляла: «Заключение в Шлиссельбург мне невыносимо».

Сам начальник жандармского управления крепости, посылая это прошение, писал: «Одиночное заключение производит на нее, видимо, подавляющее и весьма сильное впечатление».

Стоит ли говорить, что Гинзбург была оставлена в крепости. Единственное облегчение, данное ей, было разрешение заниматься шитьем. Для этого ей были даны, между прочим, тупоконечные ножницы, которыми она 7 января 1891 г. перерезала себе сонную артерию.

Гинзбург вела в тюрьме записи в тетради. Из них видно, что заключенная очень страдала от тех издевательств, которым надзиратели подвергали двух безумных заключенных. Она записала в своей тетради: «Обращаю внимание начальства тюрьмы на положение сумасшедшего заключенного. Жандармы для времяпровождения останавливаются у его дверей и начинают всячески издеваться над ним, доходя до невероятной животной гнусности. Я два раза останавливала жандармов, но такое обращение к их нравственному чувству было недостаточно и лишь угроза пожаловаться начальству заставила их отказаться от этого дикого развлечения» *.

Таким образом, эта уходившая из жизни женщина проявляла трогательную заботу о судьбе душевнобольных товарищей, ставших жертвами тюремного режима. Такою же жертвою стала и сама Гинзбург.

Замаскированным самоубийством была смерть Мышкина от руки палача. Он отдал свою жизнь, чтобы добиться улучшения положения товарищей по заключению. Он пошел тем же путем, что и Минаков. После казни Минакова 21 сентября 1884 г. прошло всего три месяца. Вся тюрьма еще жила кошмарами этой преждевременной смерти. Мышкин решил, что теперь пришла его очередь.

В первый день рождества — 25 декабря 1884 г.—Мышкин бросил в вошедшего в его камеру Соколова медную тарелку, но промахнулся. Комендант крепости в докладе министру внутренних дел высказал мнение, что если бы тарелка попала в голову смотрителя, то он мог бы быть убит или получить тяжелое ранение. На Мышкина была надета смирительная рубашка. Показаниями Мышкина и воспоминаниями его товарищей доказывается жестокое избиение Мышкина жандармами даже после того, как он был связан. В доказательство насилия над его личностью Мышкин представил клок волос, выдранных жандармами из его бороды во время избиения. Избиение Мышкина жандармами вызвало бурные протесты заключенных, и комендант крепости испрашивал у министра разрешения на применение розог или кандалов, но не получил на это никакого ответа.

Из протокола показаний Мышкина видны мотивы его поступка. Он хотел для себя смертной казни, чтобы добиться более гуманного отношения к другим заключенным. Но вместе с тем он указывал и на другие поводы. Ему приходилось слышать насмешки надзирателей, что казнь Минакова будто бы устрашила его, Мышкина. Его также беспокоили мысли об ухудшении положения его товарищей на Каре после попытки его побега оттуда. Наконец, по его словам, он хотел показать и «резкое противоречие между требованиями христианской нравственности и отношением к политическим заключенным». Несомненно также, что Мышкин сильно страдал от того, что он, как и другие заключенные, не ответил Минакову на его прощальный крик перед уводом на казнь. Об этом писали в своих воспоминаниях шлиссельбуржцы. Мышкин много говорил об этом, перестукиваясь с Поповым. Жизнь в тюрьме стала после этого еще тягостней.

По признанию Мышкина Попову, у него не было сил кончить жизнь самоубийством. Он хотел бы совершить какой-нибудь акт насилия над более высокопоставленным лицом, чем ничтожный Соколов-ирод. Но такого лица пришлось бы ждать, может быть, годы. Угрозы Соколова применить розги за перестукивание ускорили решение Мышкина. После допроса его в конце декабря он еще перестукивался с Поповым.

Так как прошло уже более двух недель после нанесения оскорбления Соколову, то шлиссельбуржцы предположили, что суда над Мышкиным не будет. Однако 15 января 1885 г. Мышкин был уведен из тюрьмы и больше в нее уже не возвращался. Он был приговорен военным судом за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей к расстрелу. Приговор был утвержден 18 января 1885 г. и приведен в исполнение 26 января. Таким образом, Мышкин провел время с 15 января по 26 января вдали от товарищей, в одной из камер старой тюрьмы. О последних днях жизни Мышкина никаких сведений не сохранилось. Но Колосов привел некоторые сведения из официальных документов о предсмертном письме осужденного к матери.

О том, что казнь была совершена в 8 часов утра, что Мышкин «приобщался и вел себя спокойно», было официально сообщено в министерство внутренних дел. Труп его по распоряжению товарища министра внутренних дел предан земле на острове.

Колосов, сообщивший различные официальные документы по делу о смерти Мышкина, сообщил также интересную подробность, остававшуюся неизвестной. После приговора к казни Мышкин через защитника обратился к коменданту крепости с просьбой о разрешении написать письмо к матери. Комендант получил на это разрешение из департамента полиции при условии пересылки письма в департамент после казни Мышкина. После приведения приговора в исполнение комендант крепости переслал в министерство внутренних дел два письма Мышкина, из которых одно адресовано матери, другое — брату. Последовало распоряжение о пересылке их по назначению. Но вслед за тем вспомнили политическую неблагонадежность брата Мышкина, и письмо Мышкина к брату было уничтожено.

Письмо же к матери было переслано через Новгородское жандармское управление. При этом было сделано распоряжение вызвать ее в это управление, «объявить ей осторожно о последовавшей смерти ее сына» и передать письмо, потребовав, чтобы «она не предавала его гласности и чтобы оно отнюдь не могло бы служить для агитационных целей или быть напечатанным в каком- либо подпольном издании». В случае неисполнения этого ей угрожали строгим административным взысканием.

Бросается в глаза показная заботливость об этой несчастной матери: предлагалось «осторожно» осведомить ее о казни того самого сына, которого в течение долгих лет держали в жестоких условиях Петропавловской крепости, Центральной Новобелгородской каторжной тюрьмы, Карийской каторги и Шлиссельбургской крепости. Его убивали изо дня в день жестоким режимом, не считаясь ни с чем и в том числе с его душевным расстрой-

ством. За время пребывания его в централе он официально был признан невменяемым. Но вопрос о назначении медицинской экспертизы в Шлиссельбургской крепости даже не возникал.

К сожалению, нет никаких сведений о суде над Мышкиным. Нельзя допустить, чтобы он не выступил там с речью. В таком случае эта речь должна была быть еще более ярким обвинительным актом против правительства, чем та, которой прославился Мышкин во время процесса 193-х в 1877 году.

Смерть Мышкина была четвертой за полгода. Легко себе представить, как переживали остальные заключенные эти четыре смерти. Но тяжелые переживания не прекращались: смерть косила свои жертвы в новой тюрьме.

В декабре 1884 года умер естественной смертью Тиханович. В 1885 году умерло пятеро: в январе — Мышкин, в марте — Малевский, в мае — Буцевич, в июне — Долгушин, в декабре — Златопольский. В 1886 году умерло также пять человек, и в первые четыре месяца этого года смерть посещала тюрьму ежемесячно: в январе умер Кобылянский, в феврале — Иванов, в марте— Исаев, в апреле — Немоловский и в октябре — Геллис. В 1888 году умерли в апреле — Арончик, в июле — Богданович. В 1889 году в феврале — Варынский и в 1891 году в июле — Буцинский.

Наши сухие статистические подсчеты смертности в Шлиссельбургской тюрьме скрывают за собою глубоко трагические переживания шлиссельбуржцев. При оценке этих переживаний надо помнить ту близость, которая существовала между всеми узниками. Это были большей частью люди одной и той же политической партии, работавшие на воле рука об руку, пережившие тяготы подпольной борьбы, готовые для поддержки друг друга на любые жертвы. Каждая смерть была тяжким ударом для всех остальных и невольно заставляла гадать, кто стоит теперь на очереди. Для оценки этой смертности надо также помнить молодой возраст умиравших: тюрьма безжалостно обрывала нить жизни большей частью в возрасте до 30 лет.

Фигнер описывает переживания шлиссельбуржцев в связи со смертью товарищей. Она вспоминала: «Смерть Исаева была едва ли не самой тяжелой из всех смертей в Шлиссельбурге... Предсмертные страдания Исаева были ужасны. У него была, кажется, самая тяжелая агония из всех, которые пришлось пережить. Мертвая тишина стояла в тюрьме... Все мы притаились, как будто сдались, и с затаенным дыханием прислушивались к полному затишью... Не было ни звука... И среди напряженного состояния внезапно раздавался протяжный стон, скорее похожий на крик... Тяжело быть свидетелем расставанья человека с жизнью, но еще тяжелей и страшней быть пассивным, замурованным в каменный мешок слушателем такого расставанья» 7

Бесконечно тяжело было умирать в одиночной камере, не имея подле себя никого из дорогих и близких. Тяжесть еще более увеличилась, когда администрация начала переводить умиравших в старую тюрьму. Узники подметили это и понимали, что перевод больного в старую тюрьму предвещает его скорую смерть. Неудивительно поэтому требование товарищей прекратить эти предсмертные переселения из новой тюрьмы в старую. Впоследствии заключенные добились разрешения ухаживать за больными товарищами. Так было, например, в 1891 году при смертельной болезни Буцинского. Накануне своей смерти Буцинский попросил допущенного к нему товарища пропеть «Не белы снеги...». Товарищ не мог отказать в этой просьбе, но волнение мешало ему петь. Умиравший успокаивал его и просил продолжать пение. На утро он скончался.

В 1896 году Юрковский попросил разрешение проститься перед смертью с Верой Фигнер и Людмилой Волькенштейн. «Эту просьбу исполнили, и он простился с нами в полном сознании, хотя совсем уже задыхался. Через два часа он умер» [143].

^^Это право проститься перед смертью с друзьями было не актом милости тюремного начальства, а завоеванием заключенных после долгой и упорной борьбы во всех областях тюремного быта. Но ни один из умиравших в крепости и ни один из тех, кто вышел оттуда живым, никогда не имели свиданий в тюрьме с родными. Этого права на свидание не давали никакие сроки, проведенные в Шлиссельбургской крепости. В этом заключалась одна из очень тяжелых стор

Тяжесть полной разлуки

ограничением переписки с ними. Первоначальное полное запрещение этой переписки было заменено через несколько лет передачею заключенным так называемых памятных листков с тремя- четырьмя строками сообщения о здоровье родных и другими краткими сведениями самого скудного содержания. Эти выписки делались в канцелярии тюрьмы из присланных узникам писем. Передача писем была разрешена только через 13 лет — в 1897 году. Объем писем не был ограничен, но содержание их подвергалось строжайшей цензуре.

Полученные от родных письма сообщали лишь семейные новости, сведения об урожае хлеба, фруктов и т. п., сведения о по-

Шлиссельбургская крепость.

Рисунки с натуры заключенного П. В. Карповича, 1901,

Государственная тюрьма Шлиссельбурга 1902—1917 гг.

Старая тюрьма.

Переснимок с фотографии Музея революции СССР в Москве.

Шлиссельбургская крепость 1905 г. Огороды.

Переснимок с фотографии Музея революции СССР в Москве.

годе: засуха, грозы и пр. Разрешалось писать лишь два письма в год и столько же получать. Письма на руках у адресатов не оставлялись.

В печати появились те письма, которые Морозов писал родным из Шлиссельбургской крепости. Ознакомление с их содержанием показывает, каких вопросов мог касаться заключенный в этих своих письмах.

Письма Морозова [144] охватывают период с 1897 года до освобождения его в 1905 году. Письма очень большие по объему. Во всех письмах наибольшее место уделено воспоминаниям, начиная с самого раннего детства автора писем. Он подробно останавливается на описании различных эпизодов из своей жизни, вспоминает обстановку совместной жизни с родными, прогулки с ними, разговоры и т. п.

Следующее место по объему в письмах Морозова занимают сообщения о научных занятиях и, в частности, о ходе работы о строении вещества. В очень небольшом объеме удавалось Морозову давать сведения о жизни в тюрьме, и притом, если они были положительного характера. Так, он сообщал об использовании им обширной научной литературы, не исключая новейшей на иностранных языках, из которых итальянский, испанский и польский языки он изучал уже будучи в тюрьме. Из письма Морозова мы узнаем, что в 1898—1899 гг. он давал уроки английского и немецкого языков одному из товарищей, с которым они сходились вместе в камере.

Морозов сообщил родным о занятиях в тюрьме огородничеством и цветоводством, разведением кроликов, кур и пр. Ему удалось отметить, что в первые годы заточения он был так изолирован, что почти разучился говорить и не узнавал собственного голоса. Очевидно, это сообщение было пропущено только потому, что относилось к далекому прошлому.

Об интенсивности научных занятий Морозова в крепости можно судить из его письма к родным с сообщением, что он переплел собранные им материалы в 13 томов, каждый объемом в 300—800 страниц. Впоследствии он прибавил к ним еще два тома.

Переписка с родными сопровождалась присылкой последними их фотографий и снимков дома и сада в имении Морозовых. Но позднее Плеве не разрешил присылки этих фотографий. В фотографировании самого Морозова было отказано, и департамент полиции переслал матери Морозова его фотографию, снятую жандармами вскоре после его ареста. Политические темы в переписке совсем не затрагивались. Лишь один раз Морозов коснулся политической темы, затронув вопрос о происходившей тогда англо-бурской войне. Много места в письмах было уделено сообщениям о состоянии здоровья.

Таково в основных чертах содержание писем Морозова из Шлиссельбургской крепости. Оно очень бедно, несмотря на то, что томики с письмами содержат сотни страниц, но вина в этом не автора писем, а условий тюремного режима Шлиссельбургской крепости. С этой точки зрения переписка заключенных и представляет интерес.

Подтверждением правильности нашей мысли, что скудость содержания писем узников Шлиссельбургской крепости объясняется условиями жизни в этой крепости, является переписка шлиссельбуржца М. Р. Попова. Я имел возможность познакомиться со всеми его двадцатью письмами, отправленными из крепости за тот же период 1897—1905 гг., за который писал свои письма Н. А. Морозов.

Письма Попова не появлялись в печати. Они, как и письма Морозова, были адресованы к матери заключенного. Сходство этих обеих переписок заключается и в том, что оба автора писем писали их в далеком от молодости возрасте к их матерям-стару- хам. Они писали их после того, как в течение очень долгих лет были совсем оторваны от семей, родных.

Попов, вспоминая прожитую жизнь, писал в своем письме, втором по счету, отосланном 26 февраля 1897 г.: «Предо мною стоит, ровно гигантским ножом отрезанный, полный жизни и живых впечатлений 1880 год, а за ним 17 лет, ровно поверстые столбы, бог знает зачем и для кого расставленные в окутанной мраком пустыне» 7 Это были 17 лет заточения. Срок очень большой, но жизнь была так же однообразна, как пустыня.

В письмах Попові не один раз мы встречали указания на отсутствие материала для переписки. Так, в письме № 7 от 28 марта 1899 г. он писал: «О себе что же я могу написать кроме того, что я живу по-старому, и по-старому занимаюсь тем же, — что я уж и писал в прежних письмах. Нового, право, ничего не выскребешь из 4-х стен моей квартиры». Этот же мотив звучит .1 в последнем двадцатом письме, отправленном из крепости: «Я раз и два и много раз опущу перо в чернильницу и выну оттуда, как будто в надежде почерпнуть из чернильницы материалы для моего письма. Это вам может показаться странным, но странного в этом, право, ничего нет».

В письмах Попова, как и в письмах Морозова, больше всего внимания уделено воспоминаниям жизни в семье. С некоторыми членами семьи он расстался, когда они были подростками и детьми. В стенах Шлиссельбурга он именно такими мысленно видит их перед собою, когда прочитывает их письма, когда смотрит их фотографические карточки.

Вопросы политики совсем не находят места в письме этого революционера.

В большей степени, чем Морозову, удавалось Попову упоминать об условиях содержания в крепости. Уже в письме от 12 сентября 1897 г. он писал матери о том, что даже и осень в крепости совсем особенная: «Здесь уж осень, только не та наша осень, которую вы, мама, любите, а серая, ровно кто застлал небо солдатской или арестантской шинелью, мокрая, грязная, с болотным запахом, — кратко, — скверная, чухонская осень. Такая скверная, что даже мы, которым камера, казалось бы, должна представляться самым худшим из всего худого, — мы не всегда охотно меняем ее на свежий воздух под таким скучным небом». Сравнение серого неба над Шлиссельбургским островом с арестантской шинелью не встретишь нигде ни в поэзии, ни в прозе, но оно удачно звучит в устах обитателя Шлиссельбургской тюрьмы. В одном из своих писем Попов, не имея права касаться своих тюремных переживаний, дал своим сестрам указание, как можно познакомиться с его тюремной психологией. Он советовал им прочесть роман Диккенса «История двух городов» и добавил, что описанные в романе переживания доктора Манета, узника ба- стилии, напоминают переживания Попова; читая Диккенса, он часто говорил себе: «Да, совершенно верно, и со мною так бывает».

Однако на психологии одиночного заключения специально остановился уже после освобождения из Шлиссельбурга Морозов. В частности, он остановился на душевных заболеваниях в крепости. Такие заболевания были у многих узников. По правильному объяснению Морозова, психические расстройства были неизбежным следствием всего тюремного режима для тех заключенных, кто, по словам Морозова, не имел возможности заниматься трудом.

Такая участь постигла Щедрина, Конашевича и др. Щедрин ревел медведем и другими звериными голосами и бил кулаками в железную дверь камеры. Этот звериный рев совмещался у Щедрина с изображением себя всероссийским императором. Ко- нашевич, считавший себя гетманом, распевал романсы. Душевными заболеваниями страдали Похитонов, Минаков, Мышкин, 17*

Поливанов и др. Вопли, дикие крики и стуки в дверь этих больных разносились по всей тюрьме и причиняли всем узникам много страданий.

Н. А. Морозов, указывая на истребление народовольцев правительством в тюрьме, где они умирали голодной смертью, верно указывал и на другое средство их истребления: режим тюрьмы ставил своей целью «убивать и калечить душу» узников. Указанный автор дал описание душевных заболеваний в крепости. Нет надобности воспроизводить его, подчеркнем только, что и другие авторы воспоминаний отмечали широкое распространение душевных заболеваний в крепости [145].

Таковы тяжелые условия режима в крепости. Борьба с ним узников закончилась победой заключенных и постепенным улучшением их положения.