ШЛА ВЕЛИКАЯ ВОЙНА...

Эти несколько корреспонденции, я выбрал наугад среди многих посланных мною из Советского Союза во время войны. Смысл нового их опубликования я вижу в том, чтобы они, в своей первоначальной непосредственности, помогли понять, чем была эта война для иностранца, англичанина, очень молодого человека, который, увидев кое-что вблизи, стал другом и союзником советского народа.

Никогда за все пятьдесят лет своего существования Советский Союз не занимал такого места в умах и сердцах всех честных людей мира, как во время войны.

Все эти корреспонденции были написаны телеграф-ным языком, и сейчас я их переписал в том виде, в каком их пропустила военная цензура. Фразы в них короткие, рубленые, потому что наши газеты выходили в со-кращенном объеме и редакторы требовали материала не на долгом дыхании, а, скорее, порядка восклицаний. Но важнее, пожалуй, то, что сама ситуация требовала лаконизма. Чувства во время войны были слишком ог-ромны, чтобы вверять их словам, поэтому о героическом и поразительном говорили деловито, стараясь лучше не-договорить, чем сказать слишком много, стараясь не расписывать войну, а показывать ее через отдельные события, отдельные подвиги, отдельных людей.

Даже толстая желтая русская бумага, на которой я тогда писал, будит множество воспоминаний, а вместе с тем сейчас, когда я это читаю, мне кажется, что то была другая жизнь, и другой человек, и другой мир, навеки исчезнувший.

Москва, воскресенье, 26 марта. Очень трудно понять, как выглядит здесь война. Единственный способ — долго собирать все доступные сведения, а потом пробовать в них разобраться.

Осознать его невозможно. Все распадается на куски. Например, рассказ о том, как русские взяли такой-то плацдарм, живет сам по себе. Общее представление об этой войне нужно составлять из самых простых вещей.

Вот, скажем, грязь. Я знаю, что такое грязь на Украине, и, когда солдаты Красной Армии рассказывают, как они в ней увязали или как в ней застревали и тонули немцы, это мне понятно. Но таких простых вещей ни-когда не набирается достаточно для того, чтобы стало понятно сражение в целом.

65

3 Зак. 681Вот, скажем, взятие Проскурова. Мы уже несколько дней тому назад рассчитали, что Проскуров будет взят сегодня или завтра. Мы рассчитали это, прикинув расстояние и те препятствия, которые предстояло преодолеть Красной Армии. И Проскуров пал. Он пал вчера. Сегодня мы знаем, что он был зажат в кольцо. Но во- енная терминология лишает любую победу или бой вся- кой жизненности.

Понятными и живыми остаются менее значительные вещи. Когда первые части Красной Армии проходили через Проскуров, шел дождь. Первыми прошли через город саперы. Они искали мины. Вот это — понятные вещи.

История о том, как Красная Армия подошла к Про-скурову, проста, но живая она только местами. Как они туда попали? Пришли пешком. И всю дорогу шли с боями? Да, всю дорогу с боями. И дальше просто. Неделю они держали город в полукольце. Немцы закрепились на шоссе в десяти милях к северу. Русская пехота их оттеснила.

Немцы стали поспешно отступать. В линии обороны образовалась брешь, и красная пехота быстро погнала их по дороге к Проскурову.

А как выглядела эта дорога? Она была плоская и темная. Она была одна. Телефонные столбы были расщеплены и сломаны. Грязь стояла по колено. Как слепые, бродили брошенные лошади. Немцы бросали на произвол судьбы и танки, и лошадей. На этой дороге они бросили не то восемьдесят, не то сто танков и взор-вали все мосты. Это куда было проще, чем пытаться увезти танки с собой. Русская пехота гнала немцев по этой дороге до самого Проскурова, где немцы подготовили оборонительную позицию.

Какова была эта позиция? Она была хороша для обороны.

Красная Армия атаковала со всех направлений. Эту фразу, вероятно, повторяли десять тысяч раз, но это правда. Какая была атака? Трудная. Красные саперы навели трудные мосты через разлившуюся реку. Это было трудно в инженерном смысле. Это было трудно физически, потому что вода была ледяная. Немцы непрестанно обстреливали из орудий все пункты, где красные саперы пытались навести переправы.

Удалось им форсировать реку? Да. Красные танки переправились через реку. Они перешли ее у Черного острова. Черный остров — населенное место, но тогда там никого не было. Танки русских, переправившиеся у Черного острова, обошли с фланга немецкие танки. Они подходили один за другим и взрывали их. Потом переправилось еще множество танков, и было захвачено место под названием Западинцы. Это был укрепленный пункт на шоссе, и это было начало конца.

Немцы предприняли контратаку и ввели в бой около сотни танков. Кроме того, они сбросили парашютистов. Парашютисты либо завязали по шею в грязи Черного острова, либо замерзали в талой воде, либо сражались и были убиты.

Казалось бы, на этом битва должна была кончиться, но исход ее решался не в самом Проскурове. Решался он на линии железной дороги, вне города. Красные танки атаковали железнодорожную линию, и немцам пришлось вывести крупные бронечасти из Проскурова, чтобы прикрыть свои коммуникации. Это ослабило их оборону, и красные танки ворвались в немецкое расположение, а пехота стала с боями занимать улицу за улицей. Тогда немцы взорвали электростанцию, водопровод, заводы и оставили город.

Вот тут-то красные саперы прошли через Проскуров.

В городе оказались люди.

Рассказ о Проскурове снова становится понятным. Люди, вылезшие из своих убежищ, хотели прочесть газеты, узнать, что творится на свете.

По всем улицам Проскурова лежали в грязи немецкие трупы. Мертвец, лежавший в грязи, обычно смешивался с нею. Немцы, безусловно, стали частью проску- ровской грязи. Но город был разрушен, его узкие переулки, ведущие к бесчисленным садам, были завалены мусором, центр города уничтожен. На одном из немногих уцелевших зданий висела вывеска «Биржа труда». Красные саперы первым делом сорвали ее, и это — один из простых, понятных факторов, связанных с Про-скуровом.

А еще есть такие факты. В Проскурове сходятся десять шоссейных и четыре железные дороги. Там был водопровод, элеватор, заводы — все взорвано. Такие факты объясняют, почему идут бои за города, но подробности ускользают.

У одесских партизан. Эти люди выходили из подземелий и сражались с немцами по ночам. Днем они жили в черном лабиринте сырых катакомб. Под Одессой сто семьдесят пять километров катакомб, и в них скрывались от шести до десяти тысяч партизан. Они совершили свыше пятидесяти налетов на немецкие объекты в городе и уничтожили свыше пятисот немцев в рукопашных боях и уличных перестрелках.

Я нахожусь в одесском пригороде Молдаванке, где есть два входа в катакомбы. Это ямы в земле, под разрушенными домами. В этом районе находился штаб всех партизанских сил. Один из командиров стоит рядом со мной — майор Анатолий Лощенко, инженер-химик, сорока семи лет от роду. Партизанская его кличка — Волга. Вместе с ним — помощник начальника штаба Гавшин. Сидя в чистой комнате над одной из катакомб, я веду запись с их слов.

Майор — улыбающийся, круглоглазый. Дмитрий Гавшин — серьезный, с тонкими губами. Майор говорит:

— В январе этого года, когда фронт приблизился к Одессе, мы получили сведения, что немцы собираются уничтожить все население Одессы, в первую очередь мужчин. Мы решили организовать партизанские отряды, готовые к взаимодействию с Красной Армией.

В этом районе нас было около двух тысяч. А всего в катакомбах — тысяч десять. Под землей проводили военные учения. Мы собирались выступить, когда Красная Армия подойдет к Одессе. Начали с того, что уничтожали немцев, которые поджигали дома. Еще мы выпускали листовки на румынском языке, предупреждали румынских фашистов, что, если они будут убивать рабочих, мы их живыми не оставим.

На одном участке за нами охотились шестьдесят семь полицейских, вызванных из Никополя. Мы их захватили, двух оставили в казармах. Прибыл новый патруль и решил, что эти два немца — партизаны. А те двое, что оставались в казармах, решили, что патруль партизанский, и они стали стрелять друг в друга, а мы со своими шестьюдесятью пятью пленными ушли в катакомбы.

Тут майора перебил Дмитрий Гавшин.

Поймите,— сказал он,— нами руководила любовь к Родине, патриотизм. Мы все ненавидели немцев — мужчины, женщины, дети.

Майор продолжал:

Сначала мы ставили перед собой простые цели. Старались помешать немцам взрывать здания. В последние две недели, когда они уже знали, что уйдут, они минировали все подряд. Нам удалось спасти Одесский театр — мы перерезали провода от мин, а водопровод и канализацию мы разминировали по мере того, как немцы их минировали. Половину здания телефонной станции мы спасли тем, что устроили там дымовую завесу. Когда немцы пришли его поджигать, они подумали, что оно уже горит, и ушли.

Восьмого апреля немцы отдали приказ, чтобы после трех часов дня никто не выходил из дому. Красная Армия была совсем близко.

Чем ближе подходила Красная Армия, тем активнее мы становились.

Девятого апреля, накануне вступления в город Красной Армии, один из наших партизан, Михаил Кулиев, убил тринадцать немцев, а двадцать четыре забрал в плен. Я этому не поверил, пока он их не привел. В тот же день наши разведчики связались с частями Красной Армии в пригородах, а на рассвете десятого Красная Армия вошла в Одессу, мы вышли из катакомб и передали ей пленных.

Прослушав рассказ этих подземных партизан, я вы-шел на улицу, и меня подвели к большой яме посредине разрушенного здания.

Они присылали солдат завалить этот-вход,— сказал майор,— но мы всякий раз их захватывали, и тогда они подожгли дом.

Дописывал я этот рассказ в одесской гостинице «Бристоль». Сейчас ее большие с выбитыми стеклами номера, по которым гуляет сквозняк, показались мне необычайно милыми. Когда я уезжал с Молдаванки, майор Лощенко стоял у широкого входа в другое подземелье, щурясь от яркого света. Не думаю, чтобы ему хотелось снова спуститься в катакомбы. Но и уходить из этих мест он, казалось, не спешил. Он все еще стоял там, когда машина, подскочив на рытвине, повернула за угол, и он скрылся из глаз.

Москва, суббота. Сегодня я был в госпитале и видел длинного лысого человека, неподвижно лежавшего на спине.

Это полковник Красной Армии Грыленко. Его только что привезли сюда после боев, в которых было окружено десять немецких дивизий.

Он рассказывал мне о боях.

Куда вас ранило?—спросил я.

Осколком, в спину,— ответил он.

Где вы находились во время боя?

Я был на передовой, где немцы пробовали прорваться на выручку окруженным дивизиям.

А дальше разговор шел так:

Вы их задержали?

Да, задержали.

Как?

Да просто отбросили.

Так-таки все было просто?

А в бою всегда просто. Либо победишь, либо нет.

Крупное это было сражение?

Да, не маленькое.

Как оно выглядело?

Было много артиллерии.

Ближнего боя?

Да, ближнего боя.

Он говорил сверхпростыми словами, к которым свелась война,— сверхпростыми, даже если подбавить к ним краски.

То была не скромность. На войне не скромничают. Не было это и умышленным замалчиванием чего-то. Нет, это было всего-навсего упрощение. Я не сдавался.

Какие части сражались против вас?

Штрафные,

В первый раз слышу о таких.

Они состоят из провинившихся и пониженных в звании офицеров. Их посылают на фронт солдатами, чтобы они искупили свои провинности.

И хорошо они сражаются?

Ничего. Это сплошные самоубийцы. Они шли вперед, пока все не были убиты.

Я спросил его про осколок, которым его ранило.

Он сказал, что просто стоял там, а осколок в него попал.

Полковник Грыленко видел то, что было перед его глазами. А перед глазами у него были штрафные части, которые все перебиты.

Это да еще то, что он там стоял и в спину ему попал осколок, и составляло для него подробности боя.

Только такие вещи мы и можем сейчас узнавать о войне — особенно о войне в России. В целом картина слишком велика.

Даже последний штрих в разговоре с Грыленко был потрясающ по своей простоте. Касался он застрявшего у него в спине осколка.

Завтра будут его вынимать,— сказал он.— Очень сложная операция.

Я спросил, кто его будет оперировать.

Он с улыбкой глянул в склонившееся над ним лицо.

Хирургом, которому предстояло сделать полковнику Грыленко сложную операцию, оказалась миловидная двадцативосьмилетняя женщина.

Севастополь. 20 мая 1944. Это целый город, в котором никого нет. Я объездил его в джипе, тщетно высматривая людей. На разоренных улицах, в гулких пустых зданиях — ни признака жизни. Никогда я не видел города до такой степени мертвого.

Его белые здания пожелтели, а набережная черна. Его трамвайные рельсы скрыты под слоем грязи. Все его дома повреждены. Его деревья искалечены, цветы на поникших ветках еле видны. Ничего не осталось.

Только на окраинах попадаются люди. С порога редких залатанных домиков старухи и подростки вяло провожали глазами нашу машину. Из стадвенадцатиты- сячного населения Севастополя осталось пять тысяч, которые и ютятся на этих полуразрушенных окраинах. Но и там людей мало. Я не могу себе представить этот го- род живым в прошлом, и трудно себе представить его живым в будущем. Эти развалины кажутся древними, никак не связанными с нашим временем, а между тем мэр (председатель горсовета) Севастополя, стоя в самом центре города, сказал мне: «За три-четыре года отстроим».

Бои за Севастополь велись не столько в самом городе, сколько на окружающих его высотах. Сегодня я там побывал с генерал-майором Александром Сергеевым, начальником политотдела Второй гвардейской армии. Мы поехали на первую высоту, которую захватили русские... Этот крутой склон русские взяли штурмом, и я бродил по нему следом за генералом Сергеевым. Он показывал мне линии окопов, в которых шли рукопашные бои, и обратил мое внимание на небывалое сосредоточение артиллерийского огня, о котором свидетельствовало количество воронок.

С захватом этой высоты и начались бои за Севастополь.

Над городом господствуют еще две высоты — Сапун- гбра и Мекензиевы холмы. Они были взяты русскими во вторую очередь.

Я смотрел на них снизу, из разделяющей их долины Бельбека, и видел растянувшийся на четыре-пять миль по Сапун-горе бесконечный узор блиндажей и ходов сообщения. Думая о том, как нелегко, наверно, было ее взять, я разглядывал то, что принял сначала за коричневые заросли кустарника по ее склонам, но, поглядев в бинокль, убедился, что это совсем не кустарник, а воронки.

В «джипе» я проделал путь наступления Красной Армии. Мы поднимались круто вверх, по белой земле, и я все ждал, когда откроется широкое поле сражения. Но миля за милей тянулся склон, сверху донизу изрытый воронками. И больше ничего.

Я ехал вдоль высот Мекензи по разминированной дороге, а вдоль нее еще бродили по полям и взрывались на минах немецкие лошади. Дорога эта, соединяясь с другими, вела в Севастополь.

Казалось бы, самый город представлял хорошую позицию для обороны.

Мне думалось, что немцы сражались неважно, раз не могли удержать эти высоты. И еще думалось, что русские сражались замечательно. К тому же они превзошли немцев и маневренностью, и численностью, и бое- способностью. Видимо, для победы над немцами нужно именно то, что сделали русские здесь, в Севастополе.

Херсонесский полуостров. 19 мая 1944. За холмом медленно движется по полю боя цепочка немцев. Они хоронят своих мертвых. Оставляя Севастополь, немцы отходили пять миль по этому полуострову в надежде эвакуироваться. Судя по тому, как выглядит поле, не многим это удалось. На пять миль — ничего, кроме разбитого снаряжения: орудия, машины, боеприпасы, танки, грузовики — все атрибуты войны. А внизу, па пляжах, ничего, кроме мертвых немцев под дождем, которым удары волн придают причудливые позы.

Это настоящее поле боя — большое, легко обозримое. Оно поглотило аэродром, усеянный сотнями разбитых германских самолетов. Оно раскинулось по низким холмам и с обеих сторон ограничено морем. Каждый метр его изрыт воронками. Особенно приятно на него смотреть, потому что усеяно оно немецким военным обору-дованием и лежат на нем трупы фашистов.

Эта взрыхленная земля лучше слов объясняет причину русской победы. И огромные воронки от снарядов крупного калибра, и небольшие опалины, оставленные немецкими минами, говорят о невероятном сосредоточении артиллерийского огня, которым Красная Армия поливала это поле. Красная артиллерия двое суток без перерыва обстреливала узкий полуостров, на который втянулись немцы и где они пытались закрепиться за двойной линией обороны. Но завершила дело красная пехота. Об этом говорят следы малой окопной войны: брошенное добро прошито пулеметными пулями и мертвые не разорваны снарядами.

Годное оборудование почти все вывезено, ведь уже несколько дней как бой кончился. Но по полю ходят толпы красноармейцев. В их передвижениях трудно уловить какой-нибудь порядок, но, очевидно, он есть.

Как всегда, на поле боя особенно бросается в глаза всякий хлам. Документы, проволока, продукты, вещевые мешки, скатки, одежда, бинты, вата, расчетные книжки — все, что связано с отдельными людьми. Я подбирал по доргоге медали, Железные кресты, немецкие резиновые штампы (в огромном количестве), значки, пояса. Я видел письма — одно от жены солдата, писавшей, что она обязуется не требовать от своего мужа никаких денег, потому что у нее обнаружили примесь еврейской крови. Письмо было засвидетельствовано у нотариуса. В других письмах говорилось, что начались бомбежки и теперь они понимают, что приходится переживать их мужьям. Это должно было бы звучать трагично, но вызывало лишь горькую иронию, даже смех.

Я видел, как на этом поле трудились два немца. Это были пленные, вызвавшиеся отремонтировать свое зе-нитное орудие, чтобы русские могли пустить его в дело. Они расхаживали без охраны, подыскивая недостающие части для своей подбитой зенитки. Они сказали, что под артиллерийским огнем им пришлось туго. Сказали, что стреляли, пока могли, а потом побежали в укрытие — в подвал под маяком. Офицеры погнали их обратно к орудиям, они не пошли. Генерал Боме, впоследствии взятый в плен, тоже находился в этом подвале, и он им разрешил остаться, сказал, что сражение все равно проиграно.

На аэродроме — последнем, который немцы удерживали на этой земле,— все еще стояли в своих укрытиях бомбардировщики и истребители, правда изрешеченные снарядами и пулями. Немцы держали здесь две первоклассные эскадрильи бомбардировщиков и истребителей — «Удет» и 52-ю. У них были истребители «фокке- вульф-190» последнего образца и «мессершмитты-109». Из этих двух эскадрилий ни одной машине не удалось уйти. Я насчитал 50 разбитых истребителей, потом сбился со счета. Насчитал 58 бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков и тоже сбился со счета. Все они были выведены из строя.

Казалось бы, у немцев здесь было немало шансов продержаться до момента, когда можно будет уйти. У них было вдоволь снаряжения, вдоволь боеприпасов, естественная позиция для обороны, им не грозил обход с флангов.

Подвело их море. Почти каждое судно, которое сюда посылали, перехватывалось. Но даже если бы до него добралось больше судов, не многие немцы могли бы спастись. Их все время прижимала к земле русская артиллерия, за которой вплотную наступала пехота. Русские проделали здесь то, что мы пытались сделать у Кассино несколько месяцев тому назад, но им это удалось, потому что их пехота была так близко, что не давала немцам опомниться после артобстрела. Едва ли это поле можно убрать как следует. Думаю, что, когда пленные немцы похоронят всех мертвых, а красноармейцы выберут из обломков все годное, остальное так и бросят здесь — пусть смешивается с землей. Картина неприглядная, но смотреть на нее приятно.

Сейчас уже почти невозможно вообразить, сколько боли, тревог, радости, оптимизма воплощалось в отрывочных словах этих корреспонденций для меня, а возможно, и для тех, кто их читал. Иногда я сам удивляюсь, почему — помимо самоочевидных политических причин — я так привязан к Советскому Союзу4 А вот сейчас перечитал эти корреспонденции — впер-вые с тех пор, как писал их,— и понимаю, что я жил вашей жизнью, умирал вашей смертью и отчасти сам испытал душевное напряжение и муку, бывшие вашим уделом в те трудные годы. Но испытал я и нарастающую радость, и непреклонную решимость, и бескрайние надежды, которыми жил каждый советский человек, когда до конца войны оставались считанные месяцы, недели, дни, часы.

Оглядываясь на путь, пройденный Советским Со-юзом, почти каждый советский гражданин вспомнит какой-нибудь один период, по той или иной причине особенно для него значительный. Я — не советский гражданин, но и мне знакомо это чувство, и вполне, по-моему, логично, что именно война сделала меня то- оке <гсоветским» и раскрыла мне все значение революции. Всякий раз, как я приезжаю в Советский Союз, меня встречают отзвуки этих давних воспоминаний. Несколько лет назад я снова побывал в Севастополе и, глядя на памятник, воздвигнутый на холме в преддверии города, вспомнил, как стоял почти на этом самом месте и смотрел вниз, в долину, где еще лежали мертвые, на проволочные заграждения, еще цепляющиеся за склоны. Но, увидев сам Севастополь, такой живой, такой новый и бодрый, я забыл пустой город, который видел так давно.

Вероятно, в этом все и дело: города отстроены заново, мертвые похоронены, молодые живы, и рождаются дети, и Советский Союз выжил и будет жить, и в этом для меня главный смысл минувших десятилетий.