РУСЬ и НАРОДЫ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ В IX—X ВВ.

Включение славян, тюрков и древнейшей Руси во всемирную историю происходило на глазах сложившихся цивилизаций — Византии, империи Каролингов и Халифата. При этом происходило не только «политическое» столкновение народов, но и столкновение мировоззрений, что, естественно, нашло отражение в исторических памятниках.

На взгляд цивилизации, пришельцы — варвары, которым место на периферии — за границами культурного мира, «за Дунаем»: в границах цивилизации они могут оказаться, лишь будучи на службе у средневековых государей.

Сами же «варвары» стремились внедриться по возможности глубже сначала в государственное пространство, затем в культурную модель цивилизации или, по крайней мере, воспроизвести у себя ее культурные стереотипы. Так, в «Повести временных лет» о легендарном родоначальнике полян Кие говорится [ПВЛ, 9], что он «велику честь принял от царя», то есть был принят с почестями императором в Царь- граде, как были приняты другие правители (см. ниже о приеме, которого удостоилась княгиня Ольга при Константине Багрянородном), а Киев, согласно русским книжникам [НПЛ, 103], назван в честь Кия, как Рим в честь «кесаря Рима» (Ромула), Александрия — в честь Александра и т.

РУСЬ И НАРОДЫ МИРА.

В ЭТНОГРАФИЧЕСКОЙ ЛАБОРАТОРИИ ЛЕТОПИСЦА

Разыскания Нестора по начальной истории славян не имели чисто книжного «академического» значения. Ведь главным вопросом летописи, сформулированным в ее заглавии, был вопрос: «Откуда есть пошла Русская земля?» Летописец знал из дошедших до него преданий, что само имя русь имеет варяжское (скандинавское) происхождение, и «изначальная» русь была призвана вместе с варяжскими князьями в Новгород.

Причислив современную ему русь к словенскому языку, летописец включил ее в славянскую общность народов, населяющих Европу от Дуная до Варяжского (Балтийского) моря и Новгородчины. Но историческим центром славянской общности для летописца оставался Дунай, так как там, в Моравии, учили Кирилл и Мефодий и там, в Иллирике, провинции Римской империи («от Иерусалима до Иллирика»), согласно христианской традиции [Римл. XV, 19], учил еще апостол Павел. «Тем же и словеньску языку учитель есть Павел, от него же языка и мы есмо Русь, тем же и нам Руси учитель есть Павел» [ПВЛ, 16]. Эта тема равноправия Руси как христианской державы с другими странами оставалась актуальной на протяжении всего средневекового периода: еще Иван Грозный ссылался на легенду об Андрее Первозванном как на свидетельство одновременного распространения христианства на Руси и в Риме.

Летописное изыскание о начале христианства и книжной культуры у славян главный исследователь русских летописных сводов А. А. Шахматов [Шахматов 1940, 80—92] возводил к предполагаемому западно-славянскому (моравскому) «Сказанию о преложении книг на словенский язык», посвященному миссии Кирилла и Мефодия и сохранившемуся в составе «Повести временных лет». Каковы бы ни были источники летописи, это изыскание повлияло на дальнейшую работу летописца и на направление поисков места начальной руси среди «исторических» народов.

Главным образцом и источником для построения картины мира средневековых книжников оставалась Библия с ее преданием о расселении потомков сыновей Ноя и «Таблицей народов» (Быт. X). Начальная летопись использовала основанные на той же традиции греческие хронографы — «Хронику» Малалы (в древнерусском переводе — в составе т.

Ситуация с русью была гораздо сложнее. Во-первых, русь обитала в той части «полунощных стран», которая не была описана у Амартола — Восточная Европа к северу от «Сарматии» и «Скифии» описана самим русским летописцем. Во-вторых, начальная русь не принадлежала «словенскому языку». Поэтому летописец помещает ее среди прочих неславянских народов Восточной Европы: «В Афетове же части седять русь, чюдь и вси языци: меря, мурома, весь, мордъва» и т.

В. П., Д. Р.). И на запад от рус — город женщин» [Вестберг 1903, 146]. Далее следует знакомый нам из других источников рассказ о мифическом народе — амазонках, о котором еще пойдет речь ниже.

Ибн Йакуб убежден в достоверности этих известий — даже о городе амазонок рассказал ему сам Оттон Великий, «царь Рума» (как называл германского короля, претендующего на императорский титул, наш путешественник). В самом деле, рассказ о пруссах — северных соседях поляков (летописных ляхов) и их языке соответствует действительности: их доблесть была известна и позднейшим хронистам, а западнобалтийский язык далеко отошел от языка восточнобалтийских соседей — латышей и литовцев [Дини 2002.

Итак, вслед за упоминанием руси, помещенной рядом с чудью на варяжском море в Восточной Европе, летописец делает странную ремарку. «По сему же морю седять варязи семо ко въстоку до предела Симова (!), по тому же морю седять к западу до земле Агнянски и до Волошски». Если можно себе представить, что варяги действительно обитают вплоть до Англии, то расселение варягов до «жребия Симова» порождало у исследователей недоумение: лучшее, что можно было придумать, исходя из исторических реалий — это расселить варягов по всему Волжскому пути, от Ладоги до Каспия, ведь именно там, по летописи, начинался «жербий Симов». В действительности, норманская колонизация здесь не нужна: летописное описание основывается на общих для средневековья географических представлениях о земле, как круге, омываемом мировым океаном, его заливами были моря, в том числе Варяжское. Земной круг был разделен по «жребиям» между тремя сыновьями Ноя: окраинный «полунощный» народ (или группа народов) в «жребии» Иафета — варяги — и занял весь северо-восточный сегмент до «жребия Симова».

Чтобы понять, что такое Агнянская земля и Волошская земля, нужно продолжить чтение летописного списка: за варягами следуют «агняне, галичане, волхъва, римляне, немци, корлязи, веньдици, фрягове и прочии» [см. также Приложение, 5].

Этот список на первый взгляд представляет собой простое перечисление северо- и западноевропейских этниконов, известных летописцу: от варягов до итальянцев — венецианцев (сохраняющих в летописной традиции древнее «венедское» имя) и фрягов-генуэзцев. Более того, явной несообразностью в цитируемом фрагменте кажется повторение имени русь — сначала среди восточноевропейских, затем среди северноевропейских народов. Это давало повод для бесконечных «уличений» Нестора в тенденциозном сочинительстве и вставках в более раннюю и «достоверную» летопись: якобы русь он вставил в перечень варяжских народов потому, что ему стала известна легенда о призвании варягов- руси, в то время как «исконная» русь обитала в Восточной Европе, и т. д. и т. п.

При внимательном чтении мы уже сейчас можем убедиться, что не только русь упомянута в космографическом введении к «Повести временных лет» дважды. Дважды упомятута и волъхва, достаточно точно помещенная между некими галичанами и римлянами, жителями Рима: это те самые франки — волохи, которые, как говорится далее, «нашедши на словени на дунайския» и сели среди них, творя насилие. Такими же «находниками» впоследствии изображает летописец и варяжскую русь в Восточной Европе, среди славянских и финно-угорских племен. Здесь же, кстати, становится ясно, почему для обозначения франков летописец использовал архаичный этникон волохи: франками — фрягами в его времена называли уже генуэзцев.

Сама структура списка этнонимов позволяет усмотреть некую иерархию в перечислении народов: варяги — это не отдельный народ, а общее наименование всех скандинавских племен, которые и перечислены следом — свеи-шведы, урмане-норвежцы (норманны), готе-готланд- цы; завершает список русь. Далее следуют агняне-англы, которые, казалось бы, уже не относятся к скандинавским народам. Однако далее, в легенде о призвании варяжских князей, летописец включает и англов в число варягов. Возможно, это отражало знания о политической ситуации в Западной Европе, когда Англия сначала входила в состав государства датского конунга Кнута Великого, а затем была завоевана норманнами Вильгельма, герцога Нормандии в 1066 г. Что касается источников летописи, то, возможно, летописец использовал здесь еще один хронографический источник, в основу которого положена упомянутая еврейская хроника середины X в. — «Книга Иосиппон» (на саму книгу повлияла древняя славянская кирилло-мефодиевская традиция, потому что имена многих народов даны в ней в славянской передаче). Иосиппон, как и летопись, помещал русь рядом с англами и саксами, живущими «на великом море». Это совпадение с Иосиппоном тем более разительно, что еврейский хронограф также упоминал русь дважды в своей таблице народов: один раз на море рядом с англами, другой — на реке «Кива», в которой исследователи справедливо видят наименование Киева, перенесенное на реку Днепр (ср. [Петрухин 1995, 25—35]).

Это совпадение данных еврейского хронографа и русской летописи интересно не только тем, что обнаруживает реальные основы предания о варяжском происхождении руси, но и тем, что позволяет отчетливо представить себе структуру летописного повествования. Образцом для обеих хроник была библейская «Таблица народов». Ср. синодальный перевод [Быт. X]:

«Вот родословие сынов Ноевых: Сима, Хама и Иафета. После потопа родились у них дети.

Сыны Иафета: Гомер, Магог, Мадай, Иаван, Фувал, Мешех и Фирас.

Сыны Гомера: Аскеназ, Рифат и Фогарма.

Сыны Иавана: Елиса, Фарсис, Киттим и Доданим.

От сих заселились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих».

Иосиппон прямо следовал библейской Таблице, отождествив Ме- шех с саксами, а соседних Фирас (Тирас) с русью; славяне отнесены к «сынам» другого потомка Иафета — Доданим и размещены на Дунае от Болгарии до Венеции и на север до саксов. Нестор упоминал лишь трех сыновей Ноя, распределив между ними, вслед за Амартолом, все известные ему земли и языки. Но и Нестор, и Иосиппон, и вся средневековая историография (ср. из последних работ [Мыльников 1996]: об отождествлении Мосоха/Мешеха с Москвой и т. д.) следовали структуре библейской таблицы: имя народа (языка) называлось сначала в числе первых потомков трех сыновей Ноя, затем повторялось в начале перечня следующего поколения; дальнейшее изложение было уже не «генеалогическим», а историко-географическим, о том, где «заселились» потомки Ноя в «народах своих». Так находят объяснение повторы имен руси, чуди и волхвы в генеалогическом и конкретном историко-географическом значении.

Понятной становится и структура самих списков народов: возглавляет этот список этникон, обозначающий группу родственных народов. Таковы варяги в начале списка варяжских народов, а также «чудь и вси языци» — слова, предваряющие список неславянских народов Восточной Европы: вспомним, что этникон чудь и был обобщающим, относящимся ко всем «чужим» народам.

Однако в списке западноевропейских народов нас поджидает следующая проблема: где кончается перечисление варягов и начинается перечень народов собственно Западной Европы?

Следующий за англами, причисленными к варягам, этникон — галичане, в которых обычно видят галлов, уэльсцев (гэлов) или испанских галисийцев [см. ПВЛ, 384, 587]. Так или иначе, этникон, передающий имя древнего галльского этноса, оказывается пограничным между двумя группами современных летописцу народов, потеснивших и асси-милировавших (романизировавших или германизировавших) «галлов». Как уже говорилось, эта ситуация характерна для истории этнической ономастики: название древней общности закрепляется преимущественно на границах ее расселения. Однако в летописном повествовании варяги сидят по морю к западу до «земле Агнянски и до Волошьски». Тогда Агнянская земля включает не только собственно англичан, но и галичан, каковыми оказываются гэлы — уэльсцы (их названия напоминают одновременно и о галлах, и о волохах-вольках, древних кельтских этносах). Значит, список народов Западной Европы открывает волъхва. Мы уже выяснили, что волохи «Повести временных лет» — это франки. Тогда становится понятным и последующий список народов, даже за-гадочные корлязи. Этот этникон восходит к династическому имени Ка- ролинги, правителям из династиии Карла Великого — на сохранение этого имени претендовали и Капетинги, короли современной летописцу Франции (ср. [Тихомиров 1975, 34—35]). Волохи — это римляне, немцы и прочие народы, входившие в состав населения «Римской империи» Каролингов, а затем, при летописце — Германской «Римской империи», к восстановлению которой стремились уже германские короли.

Итак, выясняется, что перечни народов в летописи имеют структуру, аналогичную собственно библейской «Таблице народов». Список род-ственных народов в «Афетове колене» вводится обобщающим этнико- ном: варяги — свеи, урмане и т. д., волхва — римляне, немцы и т. д., наконец, чудь и «вси языци» — меря, мурома и т. д. Этот принцип перечисления — принцип «этногенетический», а не «географический», как у Амартола, и он введен летописцем не случайно.

Следующая задача летописца, подчиненная все той же цели, — выяснить, «откуда есть пошла Русская земля» и указать место руси уже среди славянских народов. Для этого ему нужно было перейти от статичного «географического» описания, где славяне помещены рядом с Илли- риком, далеко от Русской земли, к «историческому» расселению славян от Дуная. Поэтому вслед за «этногенетической» частью, содержащей проанализированные списки народов Европы, где славяне не упомянуты, вводится мотив вавилонского столпотворения (основанный на «Хроно-графе») и рассеяния народов, среди них — словен, которые сели на Ду-нае, «где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска». «И от тех словен разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на котором месте», — завершает Нестор цитатой из «Таблицы народов» этот пассаж.

Расселение славян связывается летописцем с франкским — «во- лошским» завоеванием. Далее «географическое» описание расселения совмещается с «этногенетическим»: ср. о западных славянах — «и от тех ляхов прозвашася поляне (польские поляне. — В. П., Д. Р.), ляхове друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне (далее «от ляхов» производятся и восточнославянские племена радимичей и вятичей. — В. П., Д. Р.) ... Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и наре- кошася поляне, а друзии древляне» [там же] и т. д. о дреговичах, полочанах, словенах новгородских, северянах. Далее снова говорится о киевских полянах (характерный повтор) и о пути «из варяг в греки», который начинается от Киевских гор, апостоле Андрее, основании Киева, «племенных» княжениях восточных славян и расселении иных «языков». Эту информацию и подытоживает летописец, вводя упоминание Руси, но не в этногенетическом смысле (так как в этом смысле русь у него — варяжская), а в географическом, государственном: «Се бо токмо словенеск язык в Руси: поляне, деревляне [...] дреговичи, север, бужане [...] А се суть инии языци, иже дань дают Руси: чюдь, меря, мурома» и т. д. [ПВЛ, 10]. Все эти изыскания помещены во вводной космографической части «Повести временных лет», не разбитой на погодные записи: так традиционно начинались средневековые хронографы и «ранне-исторические описания» вообще (включая саму Библию) [ср. Топоров 1973]. Собственно историческая часть начинается с даты (начало цар-ствования императора Михаила — 852 г.), которую летописец вычислил (правда, неточно вместо 842), опираясь на первое упоминание руси в «Хронике» Амартола (см. ниже).

Но «дунайская» история славян не прерывается в космографической части летописи, а имеет непосредственное и часто обескураживающее исследователей продолжение в части датированной. Рассказав о призвании руси — варяжских князей (862 г.) и захвате Олегом Киева (882 г.), летописец возвращается под 898 г. к судьбам «словен» на Дунае. Этим годом он датирует поход венгров-угров на Дунай, где они изгнали волохов-франков (заимствовав у славян их название — влахи/ волохи) и подчинили живших там славян: «оттоле прозвася земля Угорь- ска», — заключает летописец. Современные историки отмечают [ср. Константин Багрянородный. Комментарий, 335—339], что венгры прошли через Приднепровье раньше, чем в 898 г.: в этом нет ничего удивительного, так как все ранние летописные даты, начиная с первой, неточны и условны. Другое дело, что далее — под тем же годом! — летописец рассказывает и о миссии Кирилла и Мефодия в «Словеньскую землю», в Моравию, на Дунай: в этом рассказе Шахматов видел основной фрагмент «Сказания о преложении книг на славянский язык», использованного летописцем и в космографическом введении. Главная проблема здесь в том, что летописец не мог не знать, что и Кирилл (ум. в 869 г.) и Мефодий (ум. в 885 г.) умерли до 898 г.; кроме того, он сам же нарушил приводимую им последовательность правления византийских императоров: вернулся в связи с моравской миссией к царствованию Михаила, тогда как ранее упомянул о воцарении Василия (868 г.) и Льва (887 г.). Что заставило летописца нарушить собственную систему?

Разные исследователи видели в этом «сбое» или неумелость составителя, или опять-таки тенденциозность позднейших редакторов летописи, введших легенду о призвании руси-варягов вместо некоего исконного текста о приднепровской руси и все перепутавших, и т. п. (см. ниже). В действительности летописец не скрывает своих целей — он продолжает исследование того, «откуда есть пошла Русская земля». Но в датированной части «Повести временных лет» речь идет уже не о географическом размещении руси среди полян и прочих «языков», а об исторической связи руси и славянства. Чтобы обозначить эту связь, летописец в качестве «привязки» руси к Дунайской истории славян использует поход венгров-угров мимо Киева, где сидят поляне и где уже обосновался в 882 г. со своей варяжско-словенской (новгородской) дружиной, прозвавшейся русью, князь Олег. Поход венгров служит по-водом для новой демонстрации единства славянского «языка»: «Бе един язык словенеск: словени, иже седяху по Дунаеви, их же прияша угри, и морава, и чеси, и ляхове, и поляне, яже ныне зовомая Русь».

Сторонники славянского происхождения имени русь используют летописные слова о том, что поляне ныне, то есть во времена летописца, в начале XII в., зовутся русью, в качестве «рефрена» для построения гипотез о древних полянах-руси и т. п. Более внимательные читатели летописи обратили внимание на то, что в тексте явное «недоразумение»: речь идет о западных славянах, летописец перечисляет их так же, как в космографическом введении, где за ляхами следуют поляне и другие племена Польши и лишь затем одноименные поляне киевские; предполагали, что летописец просто перепутал польских и киевских полян. В действительности никакой путаницы здесь нет: летописец в соответствии с методами средневековой науки нашел самое подходящее место для естественного включения руси в круг славянских народов, принявших славянскую письменность: «сим бо первые преложены книги, мораве, яже прозвася грамота словеньская, яже грамота есть в Руси и в болгарех дунайских». Главное для летописца здесь — языковое единство, а не конкретная племенная принадлежность. Этим рассуждением он и заключает разыскания о славянах и славянской письменности: «А словеньскый язык и рускый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первое беше словене; аще и поляне звахуся, но словеньскаа речь бе». Та же библейская (основанная на Таблице народов) структура летописного повествования проясняет и начальную фразу Повести временных лет: «Откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть». На первый взгляд это повторное упоминание Русской земли кажется тавтологией и стилистической небрежностью, тем более, что повтор встречается прямо в заглавии. В действительности летописец разделяет проблемы происхождения руси (из Скандинавии) и исторического становления Руси — государства в Восточной Европе с центром в Киеве.

НАЧАЛЬНАЯ РУСЬ И НАЧАЛЬНОЕ ЛЕТОПИСАНИЕ.

ВЗГЛЯД ИЗ КИЕВА И НОВГОРОДА

Историческое самосознание народа, формирующееся в Средние века, прежде всего в его социальной и интеллектуальной элите — в княжеском окружении (дружине) и у «книжников», естественно, было направлено на выявление «реальных» (с точки зрения средневекового человека) истоков и «реального» родства с миром цивилизации (ср. в главе VI). Проблема начала, исторических истоков, была центральной проблемой для формирования самосознания народа. Центральной была эта проблема и для «Повести временных лет» — Начальной летописи, формирующей это самосознание — взгляд на Русь «изнутри».

Русский летописец дал вполне однозначный ответ на вопрос, сфор-мулированный им в начале повести: «Откуда есть пошла Русская земля» — от призванных в 862 г. (лето 6370 от сотворения мира по летописной датировке) «варяг прозвася Руская земля» [ПВЛ, 13]. Это утверждение вошло во многие летописные своды и стало общим местом русской средневековой историографии. Почти та же фраза читается в Новгородской первой летописи младшего извода (НПЛ), составленной позднее, видимо, в XIII в.: «От тех варяг, находник тех, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля» [НПЛ, 106]. Казалось бы, летописи не дают серьезных оснований для споров, по крайней мере, о происхождении названия русь: но именно разночтения между «Повестью временных» лет и Новгородской летописью привели к противоположным трактовкам начала руси. Дело в том, что повесть сразу, в космографическом введении, где перечисляются народы мира, относит русь к варягам, а затем в начале легенды о призвании повторяет, что призывающие отправились за море «к варягам, к руси»; «сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие (свеи — шведы. — В. П., Д. Р.), друзии же урмане (норманны — норвежцы. — В. П., Д. Р.), анъгляне, друзии — гъте (готы — жители Готланда. — В. П., Д. Р.), тако и си», — комментирует летописец [ПВЛ, 13]. Новгородская летопись, однако, не имеет подобного космографического введения, хотя в цитированном вступлении Киев сопоставляется с Александрией и Римом, т. е. вводится во всемирно-историческую ретроспективу. Текст же самой легенды о призвании варягов в новгородской летописи не содержит отождествления их с русью. А. А. Шахматов, опираясь на сравнительно-текстологический анализ «Повести временных лет» и Новгородской Первой летописи, предположил, что та сохранила предшествующий повести летописный свод, составленный в Киеве в конце XI в. (1095 г.) и названный этим исследователем Начальным. Там, по реконструкции Шахматова, русь не отождествлялась с варягами: это отождествление сделал составитель самой Новгородской летописи, учитывая известную ему повесть Нестора [Шахматов 1908]. В целом построение Шахматова, согласно которому Начальный свод предшествовал составлению «Повести временных лет» и Новгородской летописи, стало практически общепринятым в современной науке. Однако последовательное применение методики самого Шахматова показывает, что именно тексты о начале руси подверглись в Новгородской летописи определенной деформации и целостной концепции происхождения руси эта летопись не дает.

Чтобы понять принципы работы летописцев, придется сопоставить тексты по шахматовской методике, не занимаясь историческими собы-тиями, описываемыми в них (об этом — ниже), но обратив внимание на их последовательность. После космографического введения, не содер-жащего дат, в ПВЛ говорится: «В лето 6360 (852 г.) ... наченшу Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семь бо уведахом, яко при семь цари приходиша Русь на Царьград, яко же пишется в летопи- саньи гречьстем». Начальная дата правления Михаила III указана летописцем неверно, но она была чрезвычайно важна для него, ибо действительно указывала на начало русской истории — первое упроминание Руси на страницах византийской, а значит, и всемирной хроники. (Кроме того, в царствование того же Михаила была осуществлена и моравская миссия Кирилла и Мефодия, также ставшая центральным событием начальной русской истории.) Здесь Нестор приводит заимствованную из греческого хронографа (в русском переводе — «Хронограф по великому изложению») хронологическую таблицу всемирной истории, перечисляя годы от Адама (сотворения мира) до главных событий ветхозаветной истории, правления Александра Македонского, Рождества Христова, воцарения Константина, Михаила, и дополняет ее датами правления киевских князей, от Вещего Олега до смерти Святополка Изяславича; его смертью и вокняжением Владимира Мономаха кончается «Повесть временных лет». Далее в тексте летописи следуют сведения из «гре-ческого летописанья» — хроники Амартола о походе Михаила на болгар и их крещении (под 858 г.), повествование о дани, которую брали «варяги из заморья» под 859 г.; под одним 862 г. даны сведения об изгнании варягов и легенда о призвании варягов, т. е. происхождении руси, походе двух варягов, бояр призванного князя Рюрика, — Аскольда и Дира — в Киев; поход руси на Царьград в изложении хроники Амар- тола приписан летописцем Аскольду и Диру и помещен под 866 г. Под 882 г. рассказывается о том, как Олег, родич Рюрика, с его малолетним сыном Игорем отправляются с войском из варягов и словен из Новгорода в Киев и там расправляются с провозгласившими себя князьями Аскольдом и Диром.

В Новгородской летописи после вступления о Киеве и русских князьях также начинается датированная часть: «В лето 6362. Начало земли Руской. Живяху кождо с родом своим на своих местех и странах, владеюща кождо родом своим. И быша три братия...» Далее текст об основателях Киева — братьях Кие, Щеке и Хориве, соответствующий космографическому введению «Повести временных лет» — фрагменту о киевском племени полян, — но не говорящий ничего о руси. О руси говорится лишь потом, в связи с походом на Царьград, но это очевидная вставка из греческой хроники, так как она разрывает текст о полянах, который продолжается после описания поражения Руси под Царьгра- дом. «По сих летех братиа сии (Кий, Щек и Хорив. — В. П.) изгибоша», поляне же были «обижены» древлянами и другими соседями: мифоэпический период здесь (как и в «Повести временных лет», а значит, и в Начальном своде) все же отделен от исторического — далее расска-зывается о хазарской дани на полянах, приходе варягов Аскольда и Дира в Киев (ср. о структуре этого текста: [Шахматов 1908, 97—99, 322—323]), и лишь затем — о варяжской дани с людей новгородских, изгнании варягов и последующем призвании варяжских князей с дружиной, от которых «прозвашася русь», наконец, о походе Игоря с воеводой Олегом на Киев и расправе с Аскольдом и Диром.

Очевидна непоследовательность в изложении Новгородской летописи в сравнении с «Повестью временных лет». Неясен сам выбор начальной даты, хотя очевидно, что этот выбор также связан с царствованием Михаила и походом руси на Царьград. Из текста летописи неясно также, откуда появляются «роды» полян, откуда совершает свой поход русь, откуда являются в Киев Аскольд и Дир и т. п. Таблица дат всемирной истории здесь отсутствует, зато во введении говорится, что история Русской земли будет рассказана «от Михаила цесаря до Александра и Исакья». Этот хронологический предел был важен для летописца и всей Русской земли: речь идет об императорах Алексее и Исааке Ангелах, при которых Византия была завоевана крестоносцами, а в 1204 г. взят и сам Царьград. Погибель православного царства «богохранимого града Костянтина» — Константинополя, захват его фрягами-латынянами, были для Руси предвестием конца истории вообще (как началом русской истории считалось упоминание руси в греческом хронографе).

Но тот же исторический предел важен и для истории русского летописания: введение к Новгородской летописи относится не к Начальному своду, как считал Шахматов, а ко времени составления самой летописи новгородцем в XIII в. Интересует его не столько место Руси во всемирной истории, сколько место Новгорода в истории русской. Все это оставляет открытым вопрос о соотношении «Повести временных лет» и Новгородской летописи в пассажах, связанных с Начальным сводом — ведь этот свод использовался новгородским летописцем в эпоху, отличную от времени Нестора, когда уже не было единого Древ-нерусского государства, что существенно влияло на исторические взгляды новгородца и заставляло его редактировать свои источники [Петрухин 2000, 69 и сл.].

Можно считать очевидным, почему новгородский летописец XIII в. поместил вслед за главкой о начале Русской земли киевскую легенду, а не первое известие о руси. Это противоречие было «задано» Новгородской летописи еще в преамбуле, отличной от преамбулы «Повести временных лет»: «Временник, еже есть нарицается летописание князеи и земля Руския, и како избра Бог страну нашу [...] и грады почаша бывати по местом, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская, и о поставле- нии Киева, како во имя назвася Кыев» (НПЛ, 103). Здесь Новгород, несмотря на то, что он отнесен к Русской земле, уже противопоставлен Киеву, как первая «волость», где сначала обосновались призванные из- за моря русские князья. Из Новгорода Олег и Игорь перешли в Киев и принесли с собой имя Русь, Русская земля. Но и это понятие имело двойственное значение — широкое и узкое. В широком смысле под Русской землей понимали в раннем Средневековье все земли восточных славян от Среднего Поднепровья до Поволховья и Поволжья. В узком смысле, актуальном для новгородца первой половины XIII в. (времени составления Новгородской летописи), Русь — это прежде всего Русская земля в Среднем Поднепровье, как называли в Новгороде в эпоху раздробленности округу Киева, или старый великокняжеский «домен» с городами Киев,Чернигов и Переяславль. «Русский» князь, сидящий в Киеве, в Новгородской летописи противопоставляется «новгородскому» [НПЛ, 31; ср. 219] и т. д. Недаром введение к Новгородской Первой летописи начинается с «патриотического» утверждения о том, что «Новгородская волость» была «преже» Киевской; «заглавный» же вопрос Новгородской летописи стоит не о начале Руси, а о том, «како во имя назвался Киев». В главке «Начало земли Руской» и дается ответ на этот вопрос: Кий основал Киев, а от полян «до сего дне [...] суть кыяне» — киевляне. Начало же Русской земли, Русского государства в Новгородской летописи связано с варяжскими князьями, призванными в Новгород в соответствии с первенством Новгородской волости.

Тем не менее и в начальных пассажах Новгородской летописи отчетливо прослеживается южнорусский — киевский — Начальный свод. Дело в том, что Новгородская летопись постоянно возвращается к киевской легенде как к некоей «точке отсчета» для описываемых ею событий. После рассказа об основании Киева тремя братьями помещен рассказ (из хронографа) о походе руси на Царьград; после смерти трех братьев приходят хазары и обосновываются в Киеве Аскольд и Дир, «во времена» Кия, Щека и Хорива «новгородские люди» — словене, кривичи и меря — платят дань варягам. Для новгородца такая точка отсчета была бы странной, для киевлянина — естественной (эгоцентрической), что и подтверждается «Повестью временных лет».

Нестор, составитель этого киевского свода, также постоянно возвращается к киевским полянам: с их упоминания он начинает рассказ о расселении восточнославянских племен, о пути из варяг в греки, затем приводит собственно легенду об основании Киева, с полян начинает перечисление славянских «княжений», новый перечень восточнославянских племен, описание их обычаев, наконец, повествует о хазарской дани «на полянах». Повествование Нестора несравненно более пространно, чем в Новгородской летописи, и относится к космографической части, в то время как в Новгородской летописи попадает в «историческую», после даты, связываемой с началом Русской земли. Вместе с тем очевиден и единый источник этих текстов — Начальный свод. Какой из текстов можно считать более близким к исходному? Исследователи обоих текстов давно отметили, что составитель «Повести временных лет» после описания расселения славян и странствий Андрея Первозванного по пути «из варяг в греки» приводит рассказ о полянах и братьях Кие, Щеке и Хориве, но до упоминания самих братьев пишет: «и до сее братье бяху поляне», т. е. забегает вперед. Это давало основание усматривать в Повести следы переработки Начального свода, сохранившегося лучше в Новгородской Первой летописи, но в действительности рассказ о пути из варяг в греки был вставлен позднейшим редактором летописи в текст о полянах — отсюда «сбои» в повествовании о полянских братьях и т. п.

Обращение же к соответствующему новгородскому тексту не про-ясняет ситуации. Сразу после главки «Начало Руской земли» там го-ворится: «живяху кождо с родом своим, на своих местех и странах». Эти слова целиком соответствуют как раз тексту «Повести временных лет» о полянах [ПВЛ, 9], но там они понятны — ведь перед этим рассказано о расселении славян, а в Новгородской летописи нет космографического введения. И дело здесь не только в смысле — понятности контекста летописи, — но и в «форме», точнее «формуле», которую и представляет собой фраза «живяху кождо с родом своим...»: это не просто общее место космографического введения — фраза восходит к цитированной библейской «Таблице народов», описывающей расселение «народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих» [ср. Быт. X 5; 31]. Очевидно, что и текст Начального свода, использованный в Новгородской летописи, содержал космографическое введение, отброшенное новгородским летописцем XIII в. как ненужное для его специальных задач (происхождение Новгородской и Киевской волости), но использованное Нестором, выяснявшим «откуда есть пошла Русская земля». Новгородец искусственно, но вполне оправданно с точки зрения своих задач перенес главку «Начало Русской земли» в начало оборванного им текста. Таким образом обе летописи использовали Начальный свод, но его текст подвергся трансформации и в «Повести временных лет», и в Новгородской Первой летописи, причем изложение в редакции Повести было более последовательным.

Еще одно текстологическое наблюдение позволяет проследить различие в подходах к истории славян и руси у новгородского и киевского летописцев. Как уже отмечалось, и тот и другой сохранили главенствующую позицию полян в описании начальной истории. При этом у Нестора поляне противопоставлены древлянам и прочим племенам, как имеющие обычай «кроток и тих» — живущим «звериньским образом», творящим «поганые» обычаи и т. п. [ПВЛ, 10—11]. В Новгородской летописи тоже сказано, что поляне «беша мужи мудры и смыслени», однако далее отмечено: «бяху же погане, жруще озером и кладезем и рощением, яко же прочии погани» [НПЛ, 105]]. Неясно, возобладал ли здесь «новгородский патриотизм», следуя которому летописец приравнял полян к «прочим поганым», но ясно, что полянский «эгоцентризм» последовательнее выражен в «Повести временных лет».

«Эгоцентрическая» система описания окружающего мира, описание изнутри, со всей очевидностью проявляется у Нестора: поляне были для киевского летописца «своим» племенем, он описывает расселение и даже нравы прочих славян со своей «полянской» точки зрения. Та же точка зрения была несколько замутнена в новгородской летописи, но она сохранилась в пассажах, восходящих к Начальному своду. Из отброшенного новгородцем космографического введения эти пассажи, видимо, были перемещены в «историографическую» часть (и снабжены неточными датами), но что решительно нельзя усматривать в этих пас-сажах, так это объективную хронологическую последовательность в из-ложении событий: здесь очевидно «циклическое» возвращение к исход-ному историографическому мотиву — такое построение текста свойственно византийским хронографам, этой «хронографической» ма-нере следовал составитель Начального свода.

* * *

Между тем именно такую хронологическую последовательность усматривал вслед за новгородским летописцем Шахматов, считая эти сведения восходящими к Начальному своду и даже еще более древнему (и более гипотетическому) «Древнейшему своду» [ср. Шахматов 1908, 322—323]. И хотя по изложению новгородца получалось, что по смерти легендарных полянских братьев хазары обложили полян данью и тогда же провозгласили себя князьями в Киеве Аскольд и Дир, а «во времена Кия, Щека и Хорива» новгородские люди платили дань варягам, затем изгнали их и вновь призвали варяжских князей (все это описано под одним 854 г.), Шахматов выстраивал «линейную» схему русской исто-рии: вслед за Кием в его городе обосновались варяги Аскольд и Дир, и это произошло до призвания варяжских князей в Новгород. «Механи-чески» следуя изложению Новгородской летописи, Шахматов предпо-ложил, что и собственно русь появилась в Киеве раньше — с Аскольдом и Диром, — чем варяги Рюрика в Новгороде.

Этому появлению руси, а затем новгородских варягов в Киеве, описанному в «Повести временных лет» под 882 г. — годом похода Олега и Игоря на юг, а в Новгородской летописи датированному одним и тем же 854 г. (как и «начало Русской земли»), Шахматов придавал особое значение. Чтобы объяснить, каким образом скандинавская русь оказалась на юге, в Киеве, прежде варягов, Шахматов принужден был «переписать» летопись и домыслить ряд эпизодов русской истории. Вопреки известиям «Повести временных лет», равно как и Новгородской летописи, он предположил, что варяги, которые собирали дань с новгородских людей и были ими изгнаны, в действительности назывались русью. «Полчища» этой руси, однако, успели до того овладеть Киевом. «Русский» князь, узнав об отложении новгородского севера — изгнании сборщиков дани, собрался в поход против новгородцев (как это сделал в 1015 г. Владимир Святой, узнав об отложении сына Ярослава, сидевшего в Новгороде), тогда те и призвали варяжских князей. Варяги же восприняли название русь лишь в Киеве, где они появились с князем Игорем (или Олегом).

В Новгородской Первой летописи о вокняжении Игоря сказано: «беша у него варязи мужи словене, и оттоле прочи прозвашася русью» [НПЛ, 107]. Фраза вроде бы свидетельствует о том, что название русь распространилось с варягами (и словенами новгородскими) на прочих — в первую очередь, киевских жителей — полян. Однако прочи в рукописи Новгородской Первой летописи (т. н. Комиссионный список) — вставка на полях, и Шахматов считал это слово также заимствованным нов-городским летописцем из описания тех же событий в «Повести временных лет». Там говорится об Олеге, обосновавшемся в Киеве: «И беша у него варязи и словени и прочи прозвашася русью» [ПВЛ, 14]. «Вставка слов „и прочи“, — писал Шахматов о Новгородской летописи, — весьма характерна именно для Повести вр. лет, которая проводит тенденциозно историю варяжского происхождения руси: теория эта находила себе опровержение в соответствующем месте Начального сво-да, ибо оказывалось, что варяги прозвались русью только после перехода в южную Русь, но вставка слов „и прочи“ устраняла возникшее было затруднение. Следовательно, Начальный свод сообщал о том, что варяги (или варяги и словене) назвались русью только перейдя, осевши в Киеве» [Шахматов 1908, 299].

Казалось бы, скрупулезным исследователем летописных текстов учтено все, включая палеографию, и вторичность, а стало быть, и искусственность отождествления варягов и руси становится очевидной. Но и ход мысли Шахматова, и усилия его последователей показали, что возможности дальнейшего изучения и иного понимания летописи не исчерпаны. В частности, для понимания летописных слов необходимо исследовать их общий контекст, который проясняет летописные формулы. Летописный контекст делает ясным и смысл слов «оттоле (с тех пор) прозвашася русью». Рассказывая о завоевании венграми Паннонии, Нестор пишет: «угри (венгры. — В. П., Д. Р.) прогнаша волъхи, и наследи- ша землю ту, и седоша с словены, покоривше я под ся, и оттоле прозвася земля Угорьска» [ПВЛ, 15] — ср. упомянутую фразу: «от тех варяг... прозвася Руская земля». Завоеватели-венгры приносят свое имя на покоренную землю, подобно руси Олега и Игоря — только так можно понимать сами летописные тексты.

Поскольку шахматовская интерпретация противоречила как тексту Новгородской летописи, так и «Повести временных лет», где говорится, что Русская земля прозвалась «от варяг», а не наоборот, то исследовате-лю пришлось вновь «исправлять» летопись. Он отметил [Шахматов 1908, 300], что Новгородская Первая летопись дает существенную имен-но для Новгорода конъектуру, ибо в повести сказано, что «от тех варяг... прозвася Руская земля», тогда как в Новгородской летописи добавлено: «прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля», т. е. опять-таки про-ведено различие между древней «варяжской» русью и современной ле-тописцу Русской землей. Шахматов предполагал, что эти слова попали в Новгородскую Первую летопись не из Начального свода, а из «Повести временных лет», и, чтобы восстановить «первоначальные» слова, вместо неполной тавтологии, имеющей очевидный различительный смысл (ва-ряжская русь/Русская земля), предлагает совершенно тавтологическую конъектуру: «от тех варяг... прозвашася варяги».

Чтобы высвободиться из этой тавтологической ловушки, Шахматов строит на основе первой гипотезы вторую: из реконструированной фразы «от тех варяг прозъвашася варягы, и суть новъгородстии людие до днешняго дьня отъ рода варяжьска, преже бо беша словене», он делает вывод о том, что варягами прозвались... словене новгородские, подобно тому как на юге поляне восприняли от скандинавов название русь. Варяги действительно составляли часть населения Новгородской земли, и, судя по скандинавским именам, сохранившимя не только в среде новгородского боярства, но и в новгородской глубинке вплоть до XIV в. (как показали антропонимические исследования Е. А. Мельниковой), память о варяжских «находниках» в Новгороде была актуальной не только во время составления Начального свода в конце XI в., но и во время составления Новгородской Первой летописи и позже. Но конъектура Шахматова все же неприемлема. Если поляне действительно восприняли название русь, как об этом прямо сообщает Нестор, то сло- вене не только никогда не назывались варягами, но в аутентичных источниках Х! в. противопоставлялись им: уже в «Русской правде» сло- венин — местный житель, варяг — иноземец (см. ниже). И если, открыто отождествляя русь и варягов, а затем русь и полян, составитель «Повести временных лет» прибегает к специальным разысканиям и комментариям, то для поисков подобного отождествления словен и варягов в источниках оснований нет.

Кто же ближе к истине — летописец, отождествляющий русь и варягов, или исследователь летописи, противопоставляющий их? Сама историческая ономастика безусловно свидетельствует о том, что русь — более древнее слово, чем варяги: первое отражено уже в источниках IX в., второе встречается впервые в византийской хронике под 1034 г. [Cedren II, 508: см.: Васильевский 1915, 216—218]. В «Повести временных лет» варяги впервые отличаются от руси — дружины князя Игоря — под 941 г., когда князь посылает «по варяги многи за море», зовя их в поход на греков [ПВЛ, 23]; до тех пор летопись проводит последовательное отождествление варягов и руси.

Первоначальное значение слова варяг — ‘наемник, принесший клятву верности’ (var, ср. [Мельникова, Петрухин 1994]): это название отличало наемников от руси — ‘княжеской дружины’ — и распространилось в русской традиции с XI в. на всех заморских скандинавов. Такое различение варягов и руси делает малоосновательным все построение Шахматова, и не только потому, что в этом построении «варяги» не клянутся в верности русским князьям, а напротив, расправляются с ними (как Олег с Аскольдом и Диром). Дело в том, что дружина призванных варяжских князей называлась в летописи «вся русь», а не варяги, и это был не домысел летописца (на чем настаивал Шахматов [1908, 326]), а аутентичная «договорная» терминология, свойственная русской традиции и в Х в. (см. ниже). Призванные новгородскими племенами варяги назывались русью, и ученый комментарий летописца лишь относил эту русь к известной в русской средневековой традиции группе народов — к варягам. Построение Шахматова не позволило обнаружить каких бы то ни было следов «южной Руси» в летописных текстах: Аскольд и Дир в «Повести временных лет» и Новгородской летописи названы варягами, а не русью; сидя в Киеве, они владели не Русской землей, а Полянской — «Польской» (ПВЛ), «Полями» (НПЛ), — и «Русской» эта земля стала называться с тех пор (оттоле), как в Киеве обосновались Олег и Игорь со своей русью. Судя по идентичности этих текстов в киевской и новгородской летописи, так они читались и в их общем источнике — Начальном своде.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ТРАДИЦИЯ И СОВРЕМЕННАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Конечно, для столь решительного пересмотра событий начальной русской истории, при котором изначальная русь в Киеве противопоставлялась варягам в Новгороде, у такого источниковеда, как А. А. Шахматов, должны были быть очень серьезные основания. В самих летописных текстах прямых оснований для такого пересмотра не было. Шахматов должен был искать аргументы в иных источниках, точнее — в их интерпретации у других исследователей, и опираться на данные современной ему науки. Наиболее последовательно его построение изложено в популярной работе «Судьбы русского племени» (см.: [Шахматов 1919, 59 и сл.; ср.: Шахматов 1908, 326 и сл.]). Там он использует данные археологии о скандинавских древностях на Руси, опираясь на работу шведского археолога Т. Арне, создавшего концепцию норманской колонизации Восточной Европы: в те времена предлагалась суммарная датировка скандинавских древностей IX—X вв.; ныне известно, что скандинавские древности IX в. немногочисленны и обнаружены по-премуществу на Новгородчине и в Верхнем Поволжье — в Приднепровье их практически нет (см. ниже). Использует он и сообщения восточных географов о таинственном «острове русов», где ими правит хакан (каган) — эти известия восходят к IX в., но где располагался «остров» и не был ли он отражением книжных легенд — библейской об «островах народов» и античной о далеком острове Туле, — до сих пор неясно. Шахматов пы-тался даже отыскать этот остров возле Старой Русы, где по поздним средневековым источникам известна местность под названием Остров. Тогда Старая Руса оказалась бы центром изначальной руси, а Новый город — Новгород — варяжским центром. Но и эта некогда популярная (опять-таки с позднесредневековой эпохи — ср. Воскресенскую летопись и т. п.: [Ломоносов 2003, 63]) гипотеза ушла в область историографии: дело не только в том, что Старая Руса относительно поздно и под именем просто «Руса» упоминается в летописи (1167 г.) и возникает позже Новгорода, — дело в том, что само название Руса имеет балтское происхождение (ср. из последних работ по балтской гидронимии в славянском ареале [Топоров 1991]) и не связано с именем русь.

Реальным историческим событием IX в. и первым упоминанием руси в письменных источниках оказывается известие Бертинских анналов, где под 839 г. сообщается о прибытии послов «народа Рос» в Ингельгейм ко двору франкского императора Людовика Благочестивого. Этот народ Рос, управляемый хаканом (каганом), относился «к роду свеонов» — свеев, и его послы просили императора пропустить их через земли франков, так как обратный путь им преградили «дикие племена». Шахматов, проницательный источниковед, не пошел в интерпретации этого источника по «напрашивающемуся пути», как это до сих пор делают многие историки, и не поместил родину этой руси прямо в Киеве. Он заметил, что Днепровский путь «не был еще в руках русского кагана» — его контролировали хазары. Однако после 839 г. «началось движение руси на юг» — и это движение увенчивается походом на Царьград в 860 г. Здесь Шахматов делает не менее справедливое замечание: чтобы совершить поход, потрясший Византию, необходимо было утвердиться в Киеве — для этого нужно было время. Если бы Шахматов в подтверждение этого рассуждения обратился к летописи, он заметил бы то, что все походы на Византию — вплоть до последнего в 1041 г. — не только требовали напряжения всех сил Русского государства — они требовали участия всех центров и народов, обитавших по пути из варяг в греки, включая самих заморских варягов, и прежде всего Новгорода. Но у Шахматова была готовая концепция противостояния русского Киева и варяжского Новгорода, и в соответствии с этой концепцией он отделил Русское государство на юге от северных областей. Чтобы дать этому государству время набраться сил на юге, Шахматов и создал свою реконструкцию начальной русской истории, «выпрямив» циклическое (хронографическое) изложение событий в Новгородской Первой летописи.

Подход этот был не нов. Первым, кто усмотрел прямую хронологическую последовательность в известиях русских летописей о древнейших киевских князьях, был польский хронист XV в. Ян Длугош. Он прямо возводил Аскольда и Дира к Кию, Щеку и Хориву. Но Ян Длу- гош не был настолько наивен, насколько «доверчивыми» оказались неко-торые современные авторы, некритично воспринявшие его построения. Дело в том, что польский хронист стремился обосновать претензии Поль-ского государства на Киев и русские земли и поэтому отождествил киев-ских полян с польскими, Кия считал «польским языческим князем» и т. д. [Флоря 1990]. Ссылаясь на эти построения, некоторые историки относили Аскольда и Дира к «династии Киевичей», игнорируя их варяжское происхождение [ср. Рыбаков 1982, 307 и сл., Толочко 1987, 21—22 и др.].

Эти попытки не имеют отношения к шахматовским изысканиям: А. А. Шахматов не отрицал, что Аскольд и Дир — скандинавы, а не поляне. Более того, будучи филологом по образованию, он разделял при-нятую большинством языковедов скандинавскую этимологию имени русь (см. [Шахматов 1908, 324 и сл.]). Но поскольку даже из текста реконструируемого Шахматовым Начального свода никак не следовало, что Аскольд и Дир относились к руси, но не к варягам, то приходилось ссылаться не на летописные тексты, а на внетекстологические соображе-ния, уже ставшие «общим местом» в историографии шахматовского вре-мени. «Весь рассказ о вокняжении Олега в Киеве и устранении Аскольда и Дира носит весьма тенденциозный характер [...] Едва ли подлежит какому-либо сомнению, что весь рассказ летописи (как Повести вр. лет, так и предшествовавшего ей Начального свода) сообразован с известными династическими интересами правящего княжеского дома; потомки Рюрика представляются единственными по праву носителями власти во всех восточнославянских землях» и т. д. (Шахматов 1919, 59). Это — один из итогов критической историографии XIX в., разрушавшей «романтический» (карамзинский) образ летописца, как беспристрастного свидетеля истории; но итог этот безусловно важен для исторических реконструкций тогда, когда он подкрепляется конкретным источниковедческим анализом.

ство, Россия не должна была уступать своему главному сопернику в Восточной Европе — объединенному Польско-Литовскому государству, Речи Посполитой, ее правители должны были иметь не менее престижную генеалогию, и лишенный такой генеалогии варяжский князь Рюрик стал потомком Пруса, а через него — и Августа.

С возникновением российской исторической науки и первых опытов критики источников уже у В. Н. Татищева (ср. [Татищев, т. 1, 129 и др.]), обнаружившего тенденциозный вымысел в позднесредневековых легендах, это позднее мифотворчество не было целиком преодолено: ведь российская наука создавалась для Российской империи, продолжавшей во многом политику Московского царства, хотя ее правители стремились следовать традициям «просвещенного абсолютизма». Все эти позднесредневековые построения соединил в своем труде «Древняя Российская история», подготовленном по указу императрицы Елизаветы Петровны, М. В. Ломоносов: распространение славянского имени Россия (россы) от Балтики (Ломоносов литовцев, латышей и пруссов считал славянами ) до Среднего Поднепровья (р. Рось) и Волги (Ра) должно было продемонстрировать историческую укорененность Российского государства на этих землях. С Волги, древним названием которой было Ра, носители «росского имени» роксоланы дошли до «Варяжских» берегов — Пруссии и острова Рюген, где «назывались сокращенно Ранами, то есть с реки Ры (Волги)» [Ломоносов 2003, 59 и сл.]. Заодно обнаруживалась несостоятельность летописной легенды о начале рос-сийского государства и народа с призвания из-за моря русских (варяж-ских) князей, ибо Россия была «прежде Рурика», а с ней и тщетность попыток призванных в Россию немецких академиков усматривать в призванных за девять столетий до того варягах иноземцев, строителей российского государства и культуры, ведь варяго-россы также оказыва-лись славянами.

Этот средневековый метод «народной этимологии» легко привился в исторической науке, хотя сама Древняя Русь не называла себя ни Росью, ни даже Россией — это имя было заимствовано из Византии лишь в XV в. [Соловьев 1958], да и население Роси также не именовало себя «росами» — оно звалось «поршанами», так как и само древнерусское название реки было Ръсь (что отмечал еще В. Н. Татищев). Для обоснования местных или, шире, славянских корней Российского государства годились (и используются до сих пор) любые созвучия — будь то роксоланы/росы (это отождествление также восходит к польской историографии XVI в. — ср. [Мыльников 1996, 155]), руссы/пруссы или варяги/ вагры (балтийско-славянское племя). С формированием западнического и славянофильского течений в русской общественной мысли XIX в., возрождением представлений о Святой Руси в ее романтическом варианте, в летописной концепции варяжского происхождения руси от варя- гов-норманнов — т. н. норманской теории — усматривалось предрешение судеб и путей развития России. Поскольку варяги в русской средневековой традиции воспринимались как выходцы из Западной Европы вообще, приравнивались к немцам (Иван Грозный говорил уже, что его княжеский род происходит «от немец», а не «от варяг»), то славянофильской «нейтрализацией» варягов было отождествление их с балтийскими славянами, наиболее последовательно проводимое любителем российских древностей С. А. Гедеоновым. Более радикальной была автохтонистская концепция. Ее ярким представителем был Д. И. Иловайский, чьи построения признавались одиозными уже в дореволюцио- ную эпоху: для него было все равно, как звучало то или иное имя — Русь, Рось, Рас и т. д., — историк готов был отнести к славянам даже гуннов и протоболгар, — лишь бы обосновать исконность славянства в границах Российской империи. И такой тонкий источниковед, как М. С. Грушевский (ср. современное переиздание его «Истории Украины — Руси» — [Грушевський 1994, 189—190 и др.]), который стремился отыскать истоки самостоятельного «украинского племени» уже в догосударственном объединении антов, отдельном от полян-руси в Среднем Поднепровье, также оказался наследником позднесредневековой традиции, игнорирующей данные прямых источников о скандинавском происхождении названия русь, равно как и данные исторической ономастики.

Эти построения и были в целом подхвачены советской официозной историографией, особенно с 40-х гг., кризисной военной и послевоенной эпохи, когда нужно было вернуть народ-победитель, увидевший подлинную жизнь освобожденной Европы, к исконным ценностям собственного разоренного отечества. Борьба с космополитизмом, когда любое влияние извне — будь то варяги, хазары или немцы — признавалось заведомо враждебным, способствовала возрождению автохтонистских мифов 1а. Летописная традиция, возводившая начало Руси к призванию из-за моря варяжских (норманских) князей, и исследователи, признававшие ее историчность и унаследовавшие традиционное для науки XIX в. название «норманисты», становились проводниками враждебного «внешнего» влияния. Борьба с «реакционной норманской теорией», начатая еще в период становления российской исторической науки, продолжилась на новой методологической основе, казалось бы, дававшей прочные основания для поисков автохтонных основ всякого этноса, государства и культуры, стоило лишь подвести под эти основы марксистское учение об экономическом базисе. Однако и это подведение «местной основы» под этнокультурные и социально-экономические процессы в Восточной

Европе уводило иследователей в область историографических мифов: творец марксистской истории Киевской Руси как феодального государства, Б. Д. Греков, должен был искать основы русского феодализма в хронологическом периоде, который предшествовал бы обоснованию княжеской династии норманского происхождения в Киеве, и отыскивал их уже в VIII в. — времени, о котором практически ничего не известно из исторических источников. Естественно при этом, что старые антинорманист- ские построения вроде концепции «дворянско-монархического» историка Иловайского прямо использоваться не могли (хотя в советской историографии отмечались его заслуги в борьбе с норманизмом): напротив, М. Н. Тихомиров писал, что стремление возвести все русские имена скандинавского происхождения к славянским компрометировало противников норманской теории и было «доведено в работах Гедеонова и Иловайского до абсурда» [Тихомиров 1947, 72]. Невозможны были и ссылки на построения Грушевского, обвиненного в украинском национализме. Здесь и пригодился авторитет А. А. Шахматова как текстолога (хотя и он был поименован в историографии того времени «буржуазным источниковедом»). Характерным в этом восприятии шахматовской концепции начальной руси было то, что ее «историческое» обоснование — завоевание Киевской земли норманнами-русью до призвания варягов — было решительно (и справедливо) отвергнуто как «уступка норманизму», но и текстологические изыскания, как правило, также игнорировались. Таким образом, исследовательский поиск Шахматова превращался в историографический штамп, прикрывающий авторитетом этого источнико- веда конструирование «начальной Руси», основанное на некритическом отказе от исследования прямых сообщений летописи и других источников.

Поскольку в реконструируемом Шахматовым Начальном своде не было никаких реальных следов южного происхождения руси, сторонники этой концепции использовали «Повесть временных лет», а именно то единственное место, где поляне отождествляются летописцем начала XII в. с Русью: «поляне, яже ныне зовомая русь». Вырывая из контекста летописи эту фразу, которую сам Шахматов считал вставкой [Шахматов 1940, 91], исследователи (Н. К. Никольский, Б. А. Рыбаков, А. Г. Кузьмин) усматривали в ней фрагмент «истинной» концепции происхождения руси, по недомыслию или недосмотру не уничтоженный первыми норманистами — редакторами летописи, проводившими тенденцию отождествления руси и варягов. При этом летописец в луч-шем случае объявлялся «литературным закройщиком» [Никольский 1930, 28], в худшем — подозревался в прямой диверсии: «Чья-то рука, — пишет Б. А. Рыбаков, — изъяла из Повести временных лет самые интересные страницы и заменила их новгородской легендой о призвании князей-варягов» [Рыбаков 1982, 142]. Однако обращение к контексту повести обнаруживает вполне определенную соотнесенность этого фрагмента с общим замыслом летописца, очевидным уже в кос-мографическом введении.

Как уже отмечалось, статья, где поляне отождествляются с русью, современной летописцу, помещена в ПВЛ под 898 г. и речь в ней идет о возникновении славянской письменности (этот сюжет А. А. Шахматов выделял как самостоятельное «Сказание о преложении книг на словенский язык»). Задачей летописца, повествующего о судьбах Руси, было включение руси в число народов, воспринявших славянскую письменность, подобно тому как в космографическом введении, повествуя о всемирной истории, он включает русь в круг народов мира. Поэтому летописец подчеркивает единство славянского языка и вкратце, но в той же последовательности, что и в космографическом введении, перечисляет славянские народы — «морова (моравы. — В. П., Д. Р.), и чеси, и ляхове, и поляне, яже ныне зовомая русь»; при этом в космографическом введении за ляхами следуют поляне и другие племена Польши, и лишь затем — одноименные им поляне днепровские. Таким образом, летописец нашел наиболее подходящее место для «естественного» включения руси в круг славянских народов, первыми принявших славянскую письменность (а не перепутал западных полян и восточных) [см. также: Насонов 1969, 18 и сл.]. Завершение сказания соответствует общей концепции «Повести временных лет»: «словенский язык и рус- кый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первое беша словене» [ПВЛ, 16]. Каковы бы ни были источники «Сказания о преложении книг», летопись не дает оснований для выделения «двух концепций» происхождения руси.

Если же вернуться к пассажу о распространении имени русь после захвата Олегом (Игорем) Киева, то придется заключить, что поляне и были среди «прочих», прозвавшихся, согласно «Повести временных лет», русью. Они входят в войско Олега, которое тот ведет на Царьград в 907 г., а последний раз упоминаются уже в войске Игоря: в 944 г. Игорь, «совокупив вои многи, варяги, русь и поляны, словени, и кривичи, и тиверьце, и печенеги наа... поиде на греки» [ПВЛ, 22]. М. Н. Тихомиров обратил внимание на то, что поляне здесь «сближены» с русью, которая отличается от варягов [Тихомиров 1947, 70]: это и естественно, так как русь уже обосновалась и «прозвалась» в полянском Киеве, а за варягами Игорь специально посылал за море, зовя их на греков. Тот же автор заметил, что поляне не упоминаются среди славянских племен — данников руси в трактате «Об управлении империей» византийского императора Константина Багрянородного, писавшего в середине X в. [Тихомиров 1947, 77]: вероятно, процесс слияния полян и руси зашел в это время довольно далеко. Вместе с тем и у Константина нет полного списка данников росов: он завершает список упоминанием неких «прочих Славиниев» — «прочих славян»; здесь мы встречаем тот же средневеко-вый «штамп», который затрудняет понимание источника.

Признание того, что отождествление полян с русью не противоречит «варяжскому» происхождению имени русь, еще не означает, что отождествление варягов и руси в летописи отражает историческую реальность, а не является домыслом летописца. Однако просто придумать такое отождествление без всяких на то оснований средневековый автор не мог. Это хорошо осознавал Шахматов, лучше чем кто бы то ни было понимавший принципы составления летописных сводов, опирающиеся на предшествующие летописи и традиции. Поэтому Шахматов обратился к поискам источника, на основании которого летописец мог отождествить русь и варягов [ср. Шахматов 1940, 57].

Казалось бы, этот источник был хорошо известен, и о нем прямо говорится в «Повести временных лет»: это греческий хронограф, «Хроника» Амартола, точнее — его Продолжателя, в славянском переводе которой говорится о руси Игоря, напавшей на Константинополь в 941 г., как о людях, «от рода варяжьска сущих» [Истрин 1920, 567; ср. Продолжатель Феофана, 175]. На это место в хронографе обратил внимание уже один из столпов традиционного антинорманизма ХК в. С. А. Гедеонов; то обстоятельство, что летописец почти механически перенес это отождествление в русскую летопись, представлялось очевидным Б. А. Рыбакову, М. Х. Алешковскому и др. Но все оказалось не так просто: дело в том, что в греческом тексте нет упоминания «варяжского рода» — сам термин «варяги», как уже говорилось, распространяется в греческой хронографии лишь в XI в. В хронографе сказано, что русь происходит от рода франков. В древнерусской традиции этому этнониму соответ-ствовало имя фряги (фрязи — так, как мы видели, могли называть и других жителей Западной Европы, итальянцев, в том числе генуэзцев, французов), но не варяги: заподозрить переводчика и тем более лето-писца в какой-либо путанице трудно, ибо и в космографическом введении к «Повести временных лет» «фрягове» упоминаются наряду с варягами. Учитывая все это, Шахматов попытался предложить этимологию слова варяг из греч. fpagxoj ‘франк’, но эта попытка была отвергнута филологами [см. Фасмер, т. 1, 276]. Кроме того, как раз в соответствую-щем хронографу летописном описании похода Игоря нет отождествления руси ни с фрягами, ни с варягами. Стало быть, переводчик или древ-нерусский редактор славянского перевода сознательно исправил греческий текст, изменив «род франков» на «род варяжский», следуя все той же традиции о варяжском происхождении руси. Итак, очевидно, что традиция, которой следовал русский летописец, была аутентичной, сохранялась не в записях чужеземцев, а в памяти самого «русского рода».

Было бы несправедливым утверждать, что энтузиазм в поисках исконного носителя имени русь питали лишь ложно понимаемые «патриотические» чувства, архаичные изыскательские традиции и официозная идеология: существовала и вполне научная проблема, вдохновлявшая эти поиски, — а именно отсутствие народа «русь» в самой Скандинавии. Это обстоятельство смущало и Шахматова — видимо, не в последнюю очередь оно повлияло на его представление о переселении полчищ руси в Среднее Поднепровье, хотя о построении летописца он писал более осторожно: летописец знал, что в Скандинавии нет народа «русь», поэтому упомянул в легенде о призвании варягов, что Рюрик взял с собой «всю русь». Указание сторонников историчности летописной традиции на местность Рослаген в Средней Швеции не могло, конечно, снизить энтузиазм поисков — чем Рослаген лучше Рюгена или Роси?

Поиски продолжились и, казалось бы, достигли определенных результатов в нетрадиционном для них месте — не в Скандинавии, не у балтийских славян, не на Среднем Днепре, а на Дунае (см. [Назаренко 1994, 20 и сл.; 2001, 11 и сл.]). Имя русь увязывается с неким народом ruzzi, наименование которого отразилось в топониме Ruzaramarcha в Баварии, упомянутого еще в дарственной грамоте восточнофранкского короля Людовика II Альтхаймскому монастырю, данной в 863 г. Руза- риями позднейшие (XII в.!) немецкие источники именовали регенс-бургских купцов, торгующих с Русью: стало быть, русь могли знать в немецких землях уже в IX в. Это наблюдение А. В. Назаренко породило новую волну гипотез, от традиционалистских — готовых постулировать присутствие руси в Киеве уже в VIII в., до экзотических, реконструирующих рутено-фризско-норманнскую торговую компанию VIII в., принесшую название русь в Восточную Европу [Прицак 1991]. Дело, правда, осложняется еще и тем, что этникон Ruzzi (упомянутый впервые в т. н. Баварском географе конца IX в.) должен был, по данным лингвистики, возникнуть в такой форме не позднее рубежа VI— VII вв. (ср. [Назаренко 1994, 29; Прицак 1991, 122]), что безнадежно отрывает его от исторической руси. Проблема этнонимической омонимии — когда схожие этниконы обозначают разные этносы, однако, игнорируется; напротив, привлекаются данные уже иной этноними- ческой традиции, чтобы обосновать укорененность этникона русь в Баварии к IX в.

В Раффельштетенском таможенном уставе, изданном по указу восточнофранкского короля Людовика IV (899—911) говорится о славя-нах, которые приходят в Восточную Баварию «от ругов или богемов» и располагаются для торговли на Дунае. Богемы — это чехи, ругами же в немецких латиноязычных документах X—XI вв. именовалась обычно русь; другим и более распространенным — вплоть до позднего Средне-вековья — обозначением руси, русских был книжный этноним руте- ны, имеющий кельтское происхождение. Сам этноним руги относился к германскому племени эпохи Великого переселения народов, мигри-ровавшему под натиском готов из Прибалтики (возможно, с ним связано и название острова Рюген) в Паннонию; по созвучию это наименование закрепилось за новым народом, обитающим не в Паннонии, а дальше на восток — за русью (хотя руги и упомянуты по-прежнему рядом с богемами). В общем это характерное для исторической ономастики яв-ление — перенос знакомого этникона на новые этносы (вспомним ис-торию имени венеды и т. п.). По источникам второй половины X в. (упоминавшийся Ибн Йакуб) известно, что путь на Русь из Баварии лежал через Чехию (Богемию) — Прагу, Краков и далее до Киева. Значит, можно предполагать, что этот маршрут уже мог функционировать, по крайней мере, на рубеже IX и X вв., а с учетом упомянутой Ruzaramarcha — еще на столетие раньше и т. д.

Между тем источники самым очевидным образом противоречат этим схематическим построениям, начиная с первого, опять-таки западноевропейского, упоминающего русь под 839 г., — Бертинских анналов. Анналы повествуют о появлении руси в Ингельгейме — столице франкского императора Людовика Благочестивого на Рейне (Назаренко 1999, 288—289): византийский император Феофил с греческим посольством прислал также неких людей, «утверждавших, что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos); король их, именуемый хаканом, направил их к нему (Феофилу. — В. П., Д. Р.), как они уверяли, ради дружбы». Феофил просил, «чтобы по милости императора с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться [на родину], так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не желал, чтобы они возвращались этим путем... Тщательно исследовав [цели] их прибытия, император узнал, что они из народа (рода) шведов (свеонов) и, сочтя их скорее разведчиками и в этой стране (Византии), и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их.» Судьба этого посольства, как и его маршрут в Константинополь, остаются неизвестными. Подозрительность же Людовика имела все основания: он принужден был без конца сражаться с викингами, а в 828 г. принимал послов собственно «свеонов»; подозрительность эта оказалась провидческой и в отношении Византии: через двадцать лет в 860 г. русь напала на Константинополь как раз тогда, когда император Михаил был в походе (см. ниже) — видимо, у руси действительно была неплохая «разведка».

Что касается варварских народов, через земли которых лежал путь руси в Византию, то очевидно, что Феофил не мог обвинить в чрезвычайной дикости хазар, с которыми Византия находилась в союзнических отношениях (тогда греки построили хазарам Саркел) и которые пропустили в Константинополь русское посольство. Скорее всего, венгры, находящиеся в конфликте с Византией, были теми «дикими племенами», что перекрывали дорогу русскому посольству (ср. [Новосельцев 1990. С. 206 и сл.]), вынужденному искать обходной путь на родину за море, к «своему роду» — свеонам через империю франков.

Дело не только в том, что русь (люди Рос) оказываются в Берлинских анналах скандинавами — «от рода свеонов» (ср. «от рода варяжь- ска» в летописи); дело в том, что при дворе Людовика Благочестивого, во-первых, не знали имени этого народа, во-вторых, сам маршрут руси, даже в вожделенный для всех «варваров» Константинополь, только осваивался людьми Рос и пролегал «по землям свирепых народов», так что император Феофил просил Людовика пропустить их через земли франков. Можно лишь гадать об этом маршруте — шел ли он по Днепру или Дону, — но очевидно, что никакой «широтный» маршрут был немыслим: слова Феофила о свирепых варварах не были данью риторике — около 836 г. византийцы столкнулись в устье Дуная с венграми (ср. из последних работ — Цукерман 1998; Литаврин 2000, 41—45). Впрочем, ни столетием раньше, ни столетием позже ситуация в этом регионе не могла благоприятствовать торговле: об этом свидетельствует практическое отсутствие в Центральной Европе дирхемов (несколько десятков находок против десятков тысяч в Восточной и Северной Европе — как бы ни объяснять механизмы монетного обращения в раннем Средневековье). Путешествующие чуть ли не по всему старому свету еврейские купцы ар-разанийа, судя по описанию Ибн Хордадбеха, отправляясь в IX в. из Западной Европы обходили Восточную, в том числе Хазарию [Калинина 1986]. Подтверждением тому был тот парадоксальный факт, что еврейский сановник при дворе кордовского правителя Хасдай Ибн Шапрут в середине Х в. ничего не знал о Хазарском каганате. Он попытался отправить свою письмо хазарскому царю Иосифу через Византию, и только когда греки не пропустили его послов, ему пришлось искать обходных путей — тут-то, в начале 960-х гг., и был открыт «путь из немец в хазары» через земли славян, уже относительно «цивилизованную» Венгрию (где уже появились еврейские общины) и Русь [Коковцов 1932, 64—66]; тогда же о пути из Праги через Краков в Киев сообщает и Ибрагим Ибн Йакуб.

Ни «руги», ни Ruzaramarcha ранних немецких источников, очевидно, не имеют прямого отношения к исторической руси IX в. В относительно «исторический» контекст включены Ruzzi Баварского географа: они упомянуты рядом с хазарами — там, где русь упоминается восточными авторами и Начальной летописью, повествующей о хазарской и варяжской дани со славян (см. ниже). Однако полный список народов Восточной Европы, включающий хазар, ruzzi-русь и завершающийся венграми, дает имена, далекие от ясности: как бы ни интерпретировать имена Форсдерен (Форшдерен) лиуды, Фреситы (Фрешиты), Серавицы (Шеравицы) и даже Луколане [Седов 1999, 39—46], очевидно, что составитель не имел о них ясной информации и даже не попытался указать число их городов, как в прочих случаях. Зато упоминание вис- лян вслед за венграми в Баварском географе указывает на время составления списка, соответствующее его кодикологической датировке, — конец IX в., до вторжения венгров в Паннонию и разгрома Моравии (если видеть в мархариях и мереханах Баварского географа упоминания каких-то племенных объединений Великой Моравии и ее «градов» — ср. [Назаренко 1993, 20—21, 45—46]).

К этому времени русь оказывается соседом и соперником хазар и по данным Начальной летописи: варяги Аскольд и Дир (ок. 860), а за ними Вещий Олег (882, согласно летописной датировке) обосновываются в Киеве, приведя с собой русские дружины из Новгорода, куда были призваны варяжские князья. Олег объявляет полянский Киев своей столицей («матерью городов русских») и присваивает хазарскую дань с племен днепровского левобережья — северян и радимичей: с тех пор имя «русь» распространяется в Среднем Поднепровье, а домен киевского князя получает название «Русская земля» в узком смысле (см. ниже).

И здесь традиционная историография, игнорирующая данные летописи как «норманистские», дала возможность для «автохтонистской» интерпретации даже «дунайской руси»: руги-русь оказываются по этой гипотезе не «приднепровскими русами», а частью северно-причерно-морских русов, входивших в VI в. в объединение антов и оторванных от них миграцией аваров, переселившихся на Дунай, и т. д. (ср. [Седов 1999, 52—53; 2002, 255 и сл.]). Это построение возвращает нас к советским историографическим мифам середины ХХ в. и предшествующей им традиции, в том числе и к их «методике» — стремлению вырвать «под-ходящий» по звучанию этникон как из контекста источника, так и из исторического контекста вообще, включив его в собственную схему .

ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ МИФ:

НАРОД РОС В СРЕДНЕМ ПОДНЕПРОВЬЕ

Анты, которых еще Иордан помещал между Днестром и Днепром, традиционно считались предками восточной ветви славянства: Шахматов называл их предками «русского племени», имея в виду под «русскими» все славянские племена Восточной Европы, а не «русь» в узком смысле и, конечно, не предков одних украинцев (к чему склонялись Нидерле и Грушевский — см. [Шахматов 1919, 10—12]). Хотя известия об антах исчезают из источников с начала VII в. [см. Свод, т. 1, 262; т. II, 43, 63], древности VI—VII вв., обнаруженные в лесостепной зоне, включающей Среднее Поднепровье, были названы одним из основателей отечественной археологии А. А. Спицыным «древностями антов», а нынешними исследователями относятся к т. н. пеньковской культуре, также приписываемой антам. Эти древности содержали, в частности, вещи византийского происхождения, которые считались трофеями — свидетельствами удачных походов на Византию. Однако сами анты оказывались все же на периферии собственно восточнославянской истории: их связь с Киевом и Русью была неясна (хотя Среднее Поднепровье — Киев и р. Рось — входили в ареал «древностей антов»). Поэтому счастливой находкой оказалось упоминание сирийским автором VI в. Псевдо-Захарией, или Захарией Ритором, компилятором, использовавшим хронику греческого автора Захарии Митиленского, «народа рус».

Собственно «Хроника» Псевдо-Захарии была известна давно. Еще Маркварт в начале века обратил внимание на имя рос (hros) или рус (hrus) в сирийском источнике. Но, будучи сторонником традиционной концепции скандинавского происхождения названия русь, он предпринял попытку связать упоминание этого имени с германцами — выходцами из Скандинавии, осевшими в причерноморских степях, — герула- ми или росомонами. Эта «норманистская» концепция не могла удовлетворить сторонников исконно славянского происхождения руси. Н. В. Пигулевская, издавшая в 1941 г. комментированный перевод сирийской хроники [Пигулевская 2000, 568, 361 и сл.], а затем А. П. Дьяконов отождествили народ рус со славянами, известными по описаниям византийских авторов, точнее — с антами. Это дало основание Б. А. Ры-бакову переименовать древности антов в «древности русов» [Рыбаков 1953; 1982]. Дальнейшая «реконструкция» истории не представляла проблемы: поскольку русь известна в Среднем Поднепровье с VI в., то, стало быть, она выстояла в борьбе с аварским нашествием (при этом часть ее оказалась с аварами на Дунае), создала могучий союз руси, полян и северян и т. д., вплоть до образования древнерусского государства.

Конечно, направление «реконструкции» целиком зависело от общей точки зрения исследователя: адепты славянского происхождения руси не выходили за пределы Среднего Поднепровья или выводили оттуда русь; «евразиец» Г. В. Вернадский (а до него Д. И. Иловайский), настаивавший на особом значении иранских («асских») связей антов, помещал «росов» — тоже иранцев по происхождению — в Приазовье, где искал исконную «Приазовскую Русь» среди роксоланов и прочих иранских племен [Вернадский 1996, 172 и сл.]. П. Н. Милюков [1993, 396] отказывал в доверии средневековым авторам, свидетельствующим о многочисленности и могуществе антов, отмечая господство кочевников в областях, отводимых антам, и исчезновение антов в источниках после 602 г.: «широкий антский союз ... вообще не успел создаться», — писал он. Этот скепсис разделяется исследователями, отрицающими славянскую принадлежность приписываемой антам пеньковской культуры.

Обратимся, однако, к контексту источника. Сирийский автор пополняет традиционное описание народов, данное еще Клавдием Птолемеем (ср. в главе V), и помещает за «Каспийскими воротами» к северу от Кавказа «в гуннских пределах» упоминавшиеся народы «авгар, се- бир, бургар, алан, куртаргар, авар, хасар» и др. «Эти 13 народов, — пишет он, — живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием. Вглубь от них [живет] народ амазраты и люди-псы, на запад и на север от них [живут] амазонки, женщины с одной грудью; они живут сами по себе и воюют с оружием и на конях. Мужчин среди них не находится, но если желают прижить, то они отправляются мирно к народам по соседству с их землей и общаются с ними около месяца и возвращаются в свою землю... Соседний с ними народ ерос (рос, рус, согласно Пигулевской. — В. П., Д. Р.), мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей. Дальше на восток у северных краев еще три черных народа» ([Пигулевская 2000, 568]; см. также приложение в конце книги).

Совершенно очевидно, что этот пассаж делится на две части: «этнографическое» описание, опирающееся на реальные известия, полученные, по сообщению самого автора, от пленных, попавших в «гуннские пределы», и традиционное мифологизированное описание народов-мон- стров на краю ойкумены: среди последних оказывается и «народ рус».

Конечно, эта традиция, свойственная еще мифологической картине мира, противопоставляющей освоенную территорию, «свой мир», космос окружающему, потенциально враждебному, хаотическому, населенному чудовищами, и в трансформированном виде унаследованная раннегеографическими и историческими описаниями, была хорошо известна и исследователям сирийской хроники. Упоминания фантастических существ — карликов-амазратов, псоглавцев, амазонок — в античных источниках, начиная по крайней мере с Геродота, приводятся этими исследователями при комментировании текста Захарии Ритора. Почему же контекст, в котором оказывается «исторический» народ рус, не настораживает их?

Дело здесь, видимо, в тенденции, не изжитой еще в исторической науке и характерной прежде всего для представителей так называемой исторической школы, согласно которой цель историка — обнаружение соответствий в данных источника тем конкретным «фактам», которые имеются в распоряжении исследователя, или просто его общей концеп-ции, — в данном случае хватило одного имени рус. Этой тенденции присущ и деформирующий взгляд на источники — будь то хроника или эпос, — содержание которых должно в более или менее завуалированной форме отражать те же реальные факты; таким образом, игнорируется собственный взгляд на мир древнего историка. Это, естественно, заслоняет логику самого исторического повествования. Так, Маркварт специально обратил внимание на то, что народ женщин-амазонок сосед-ствует у сирийского автора с народом мужчин («рус»), но из этого он делает чисто «исторический» вывод о том, что так и было на самом деле: дружинники скандинавского происхождения могли появляться в Причерноморье без женщин, искать подруг на стороне, и этот «факт» привел к актуализации легенды об амазонках ([Marquart 1903, 383— 385]; впрочем, так рационалистически «объясняли» легенду об амазонках еще в позднесредневековой историографии, где они считались «жен-щинами готов» — ср. [Мыльников 1996, 99]) и т. д. Не смущали амазонки и А. П. Дьяконова, поскольку можно свести их упоминание к пережиткам матриархата, которые якобы существовали у относительно отсталых племен евразийских степей до сер. 1-го тыс. н. э. Зато локализация их еще Геродотом (!) между Танаисом и Меотийским озером позволяет более или менее определенно локализовать народ рус [Дьяконов 1939, 88], живущий поблизости, но тысячелетием позже. Описание же народа «русов» как богатырей, которых не носят кони, можно согласовать со сведениями о росте и слабой вооруженности антов у Прокопия и других писателей VI в. [Пигулевская 2000, 361 и сл.]. Отыскивание такого рода совпадений позволяет игнорировать «несовпадения», относить их на счет фантастических деталей повествования. Так, исследователей «древностей русов», которые, по справедливому определению Б. А. Рыбакова, характеризует специализированная воинская «дружинная культура», не смущает известие сирийского автора об отсутствии у «народа рус» оружия.

Такого рода поиски совпадений в духе т. н. исторической школы можно было бы продолжить, увязав, в частности, информацию о трех черных народах, обитающих к северо-востоку от «русов», с северянами (благо этот этноним можно этимологизировать из иранского как черный), их городом Черниговом и т. д., после чего «русы» обрели бы вполне исторический контекст.

Главная сложность, даже с последовательных позиций исторической школы не позволяющая безоговорочно принять подобную реконструкцию для этнической истории Восточной Европы VI в., заключается в том, что аутентичным источникам по Восточной Европе народ рус или рос неизвестен. Зато имя Рос хорошо знакомо греческой — византийской традиции и восходит к неточному переводу Септуагинты: еврейский титул наси-рош в книге Иезекииля (38, 2; 39, 1) — «верховный глава» — был переведен как «архонт Рос» («князь Рос» в славянском переводе). Получилось, что пророчество Иезекииля относится к предводителю варварских народов севера — «Гогу, в земле Магог, архонту Роса, Мосоха и Тобела» (Иез. 38, 2). На этот факт, хорошо известный русской историографии со времен Татищева, обратил внимание и А. П. Дьяконов, но парадоксальным образом объяснил «интерпретацию» переводчика Септуагинты тем, что тому уже был известен некий народ рос. Здесь ученый не оригинален — он следует традиционным толкованиям Библии с позиций исторической школы (ср. [Дьяченко 1993, 556—557]), где и титул русского князя в арабской передаче X в. — хакан-рус — трактуется как калька с евр. наси-рош. Но точно так же шведский дипломат Петрей в начале XVII в. трактовал титул «великого князя» Московского — потомка «гнусного и жестокого» Мосоха [Мыльников 1996, 32].

В связи с реальными варварскими вторжениями — гуннским нашествием первой половины V в. — пророчество Иезекииля и библейские имена Гога, князя Рос, Мосоха и Тобела упоминаются уже епископом Проклом (434—447 гг.: [Сократ Схоластик 7, 43]). Это позволило Г. В. Вернадскому (опиравшемуся на А. П. Дьяконова) еще на два столетия углубить историю «народа рус» — «славяно-иранского» (антско- го) «клана» «рухс-асов», или роксоланов, обитавшего в Приазовье по крайней мере с IV в. и принявшего участие в гуннских походах и т. д. [Вернадский 1996, 155—156, 268] . Позднесредневековая историография XVI—XVII вв., как уже говорилось, продолжила эту традицию, отождествив Мосоха с Москвой [Мыльников 1996, 32 и сл.] и даже Товал (Фувал) с Тобольском: многочисленные книжные легенды были синтезированы уже в польской хронике М. Стрыйковского (1582 г.), где некий Рус, предок-эпоним русских, объявляется братом или потомком Леха (предка поляков) и Чеха, общим праотцем которых и оказывается

Мосох, сын Иафета (правда, здесь Мосох не отождествляется с Москвой, ибо это означало бы старшинство Московского государства над Польшей).

Большая часть современных исследователей (см. обзор: [Thulin 1981]) возводит «народ рос» у Захарии Ритора и других раннесредневековых авторов к библейским реминисценциям и, естественно, не видит в именах «Гога и Магога, князя Рос» реальных этнонимов и обозначений реальных народов. Впрочем, иная интерпретация «народа рос» как передачи греч. «xepoc» (сир. ерос) со значением «герои мифических времен» [ср. Marquart 1903, 359, 360] в большей мере соответствует античной традиции об амазонках. Вместе с тем, следует отметить, что библейские предания о Гоге и Магоге и античные легенды об амазонках легко контаминировались в сирийско-византийской традиции (особенно с распространением «Романа об Александре» Псевдо-Каллисфе- на). Кавказ и «Каспийские ворота» как раз ассоциировались со стеной Гога и Магога и железными воротами, возвигнутыми Александром. Сама Н. В. Пигулевская [2000, 635—636] перевела сирийский вариант легенды об Александре Македонском, который дошел до великой горы на краю света; она поставлена Богом границей между людьми и страшными народами, обитающими за горой. Эти народы — Гог, Магог и Наваль (Тувал), сыны Иафета, их цари — цари гуннов, пьющих кровь зверей и людей. Рядом с ними обитают, опять-таки, амазонки, далее — люди-псы, далее простираются безлюдные горы, где живут лишь драконы и ехидны. Правда, ко времени Захарии Ритора «дикие народы» уже прорвались через эти ворота в мир цивилизации и обрели свои исторические имена на страницах хроник. Зато за «историческими народами» оставался неизведанный простор, населяемый традиционными монстрами.

Мифологический пассаж Захарии Ритора имеет вполне самостоя-тельную структуру: «женский» народ противопоставлен соседнему «мужскому», конный — пешему, вооруженный — безоружному. Возможно, великаны-рос противопоставлены карликам-амазратам, но вероятно, что препятствием для конной езды у них было не богатырское сложение, а (если буквально следовать тексту) длина конечностей (и это еще одно несоответствие «народа рос» у Захарии народам Гога у Иезекииля, где речь идет о конном войске). Если так, то «народ рос» оказывается «автохтонным» не в историческом, а в мифологическом смысле — длинные конечности указывают на хтоническую (змеиную) природу: ср. змееногую богиню — родоначальницу скифов (Геродот IV, 9) и т. п. Автохтонистский историографический миф смыкается здесь с автохтонным первобытным. Очевидно, перед нами не исторический народ рос, а очередной народ-монстр. Недаром список продолжают три черных народа «у северных краев»: их чернота может быть интерпретирована в соответствии с распространенными космологическими и цветовыми классификациями, по которым север — страна тьмы, связанная с черным светом, Сатурном и т. п.

Следует отметить, что амазонки в разных традициях (восходящих к античной) отмечают не историко-географические реалии, а напротив, неосвоенную часть ойкумены в пространственном отношении или доисторическую (мифологическую) эпоху (уже у Геродота, где амазонки считаются прародительницами реальных савроматов) во временном отношении. В частности, легенду об амазонках, не имеющих мужей, пересказывает, ссылаясь на Амартола, и Нестор, составитель «Повести временных лет»: в космографической части они упомянуты среди прочих народов, живущих «беззаконным», «скотским» образом. Эти легенды, не вызывавшие доверия уже у Птолемея, были широко распространены не только в силу необходимости целостного описания мира, включая его неосвоенную и поэтому оставляющую место для традиционной ми-фологической фантазии часть, но и в силу общей приверженности древ-ней и средневековой науки к книжной традиции, соблюдение которой и было залогом целостности описания мира — а, стало быть, и целост-ности мироощущения.

Характерен, однако, сам метод соотнесения реалий и традиции у средневековых авторов. В «Космографии» Равеннского Анонима (конец VII—VIII в.) амазонки размещаются рядом с роксоланами на берегу Северного океана, но за землей амазонок располагается «пустынная Скифия» [Свод, т. II, 403]. В цитированной записке Ибн Йакуба и описании мира («Книга путей и стран») у арабского географа Х! в. ал- Бекри амазонки («город женщин») оказываются соседями народа ар- рус — руси. Но поскольку ар-рус — русь хорошо известны мусульманскому Востоку с К в., то соседи меняются местами (по сравнению с хроникой Захарии Ритора и т. п.): амазонки помещаются дальше народа ар-рус [Куник, Розен 1878]. Это и другие известия восточных авторов приурочивают амазонок — «город женщин», остров женщин, расположенный рядом с «островом мужчин», и т. п. — к Западному морю, Балтике [Косвен 1947, 45—46], все дальше отодвигая пределы мифического царства .

Соотнесение реальных знаний с традицией, тем более с сакральной традицией, — не только метод, но и цель работы средневековых книжников. Однако фантастические существа вроде псоглавцев, великанов, карликов, географические диковинки и т. п. объекты, в реальность которых вполне мог верить средневековый книжник, все же, как правило, отделялись от реалий временными или пространственными границами: собственно, такой границей и была легендарная стена Гога и Магога, воздвигнутая, по широко распространенным средневековым преданиям, Александром Македонским против диких народов севера. «Прорывавшиеся» за эту стену народы, будь то готы, гунны или монголо- татары, реально угрожавшие цивилизации, осуществляли и «прорыв» в историю, хотя их продолжали ассоциировать с Гогом и Магогом.

«Народ рус» сирийского источника остается за «стеной», в царстве фантастических существ на краю ойкумены. Таким образом, пассаж о фантастических народах у Захарии Ритора не удревняет русской истории. Однако этот пассаж все же существен для понимания тех исторических памятников, которые отмечают появление вполне реального народа рос — руси в границах Византии уже в К в.

РУСЬ: ИМЯ И ИСТОРИЯ

Константинопольский патриарх Фотий описывает первую осаду столицы Византии флотилией росов в 860 г. эсхатологическими красками ветхозаветных пророков: «народ неименитый, народ не считаемый [ни за что], народ, поставляемый наряду с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас [...] народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием [... ] так быстро и так грозно нахлынул на наши пределы, как морская волна, не щадя ни человека, ни скота» и т. д. [цит. по: Ловягин 1882, 432— 436]. Фотия нельзя понимать буквально: имя народа Рос RMj уже было известно в Византии не только из Септуагинты — недаром, как заметил М. Я. Сюзюмов, тот же Фотий в другом месте назвал народ рос «пресловутым» [Сюзюмов 1940, 122]. В первой половине К в. флотилии росов атаковали византийские порты на черноморском побережье — Амастриду и Сугдею (др.-рус. Сурож). При этом в «Житии Георгия Амастридского», повествующем о походе росов, также явственны ассоциации с «архонтом Рос» Септуагинты — росы названы «губительным на деле и по имени народом» [Васильевский 1915, 64—65; ср. Сюзюмов 1940, 122; Литаврин 2001, 24 и сл.]. Эта ассоциация прочно закрепляется за русью в византийской традиции: в «Житии Василия Нового», повествующем о походе руси Игоря на Царьград в 941 г., и через сто с лишним лет после Фотия Лев Диакон видит в походах князя Святослава сбывающееся пророчество Иезекииля: «Вот, я навожу на тебя Гога и Магога, князя Рос» (IX, 6). Может быть, византийские авторы, включая Фотия, плохо знали новоявленных врагов, неожиданно нападающих и удаляющихся на своих кораблях, и ничего, кроме мифического имени и ореола библейского пророчества, не могли им приписать? Видимо, нет, ибо уже у Фотия имеется конкретная этнографическая привязка: росы — это «скифский и грубый, и варварский народ»; у Льва Диакона [История, IX, 6, 182] росы называются скифами или тавроскифами (затем это отождествление встречается и у других византийских авторов, равно как отождествление просто с таврами и киммерийцами — ср. [Карышковский 1960, 44 и сл.; Бибиков 1984, 1997, 111]), то есть относятся к кругу «реальных» и давно известных варварских народов Северного Причерноморья.

Можно заметить, что реальность эта кажущаяся. «Скиф» — это обозначение «надменного и гордого варвара», как обозначается народ «рос» в византийских загадках X в. [Успенский 1997, 266—267]. Этнографическая конкретизация — отнесение народа рос к тавроскифам — также, очевидно, связана с переживанием античной традиции. Безжалостное истребление населения тех мест, которые подвергались набегам руси — «убийство девиц, мужей и жен» (точно так же вели себя и викинги на Западе, не щадя «ни человека, ни скота»), уже автор «Жития Георгия Амастридского» сравнивает «с древним таврическим избиением иностранцев» [Васильевский 1915, 64—65] — принесением людей в жертву в храме Артемиды Таврической, описанным еще Еврипидом. Лев Диакон считал также, что «скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы», когда описывал принесение русскими воинами Святослава в жертву пленных, мужчин и женщин. Правда, древнерусские языческие «реалии» здесь смыкаются с античными: в жертву Артемиде приносили девиц и юношей — согласно русской летописной традиции, в жертву по жребию также выбирали девицу или отрока [Васильевский 1915, XXXIX и сл.]. В византийской историографии «реалии» подчинены традиции: «тавроскифы» не более, чем метафора язычников, приносящих человеческие жертвы, но язычники-росы все же получают конкретное место в традиционной этнической номенклатуре, среди северных варваров, скифов, тавроскифов. И естественно, что в «Житии Георгия Амастридского», наряду с античной («языческой») мифологической ассоциацией зверств росов и жертвоприношений в храме Артемиды Таврической, приводится христианская (ветхозаветная) параллель — упоминаются «беззакония», которые «много раз испытал Израиль».

Известность и «реальность» народа рос уже в IX в. не сводилась к античным реминисценциям. Напомним, что согласно цитированным Бертинским анналам в 839 г. из Константинополя в Ингельгейм к Людовику Благочестивому прибыло посольство, в состав которого входили люди, утверждавшие, «что они, то есть народ их, зовется рос» (Rhos) и что их правитель, именуемый Xаканом, послал их к византийскому императору Феофилу ради дружбы. Людовик выяснил, что в действительности они принадлежали к «народу свеонов».

Можно, конечно, предположить, что причина, по которой Фотий иг-норирует ранние столкновения Византии с народом рос, заключена про-сто в особенностях жанра — в эсхатологическом пафосе его «бесед». Но Фотию вторит и Нестор в «Повести временных лет» (равно как и составитель Начального свода): «В год 6360 (852) ... когда начал ца-рствовать Михаил, стала называться Русская земля». Узнаем мы об этом потому, что при этом царе «приходила Русь на Царьград, как говорится об этом в летописании греческом». Последнее может показаться странным, ибо та же повесть на изначальный вопрос «откуда есть пошла Русская земля» дает иной ответ: русью назывались призванные из-за моря варяги, «и от тех варяг прозвася Руская земля». Очевидно, что именно первый поход на Константинополь, вторжение руси в самый центр византийского мира, означал ее «легитимизацию» и для византийского патриарха, и для русского книжника. Этот путь «легитимизации» русские князья повторяли на протяжении первых двух веков русской истории регулярно: практически каждые тридцать лет русь совершала поход на Константинополь или в пределы Византии. Эта периодичность, видимо, определялась традиционным для византийской дипломатии сроком действия договора о мире.

И походы, и особенно договоры с греками имели отнюдь не только прагматическую — экономическую — значимость для Руси. В этих походах Русь действительно приобретала имя, наделенное более широким и вполне историческим значением по сравнению с полумифоло- гизированным византийской историографией названием рос. О разноплеменном войске Игоря, включавшем в 944 г. и варягов, и славянские племена, корсунцы (жители византийского Херсонеса) и болгары, согласно «Повести временных лет», сообщали византийскому императору: «Идуть Русь». В договорах 911 и особенно 944 г. русь — «людье вси рустии» — противопоставляется грекам («всем людям гречьским») [ПВЛ, 23]. Это противопоставление отражает формирование нового этноса, народа, равного народу древнему, носителю цивилизации [ср. Насонов 1951, 41]. Не потерял своего значения для Руси (равно как и для Византии) Дунай: на Дунае останавливается войско Игоря в 944 г. и войско Владимира Ярославича в 1043 г. в ожидании выгодного мирного договора с греками. Заключением договоров русь добивалась признания греками нового народа и нового государства.

Однако сам акт «признания» руси получил, естественно, принципиально различную оценку в Византии и на Руси: для Византии рос — варварский народ, чьи нашествия актуализируют эсхатологические пророчества, для руси появление ее имени в греческих хрониках равнозначно включению во всемирную историю. Так «далекий» и «неизвестный» народ обрел свое имя у стен Константинополя.

Начало этой истории оценивалось по-разному, по-разному звучало и имя народа. При явной ориентации на византийскую традицию

Русь тем не менее не называлась Россией (или Росией, как называет ее в сер. Х в. император Константин Багрянородный) до XV в., когда это название было воспринято Московской Русью, а «русские люди» не звали себя росами. Можно понять, в частности, Нестора, который использует «Житие Василия Нового» при описании похода 941 г., но не приемлет уничижительного византийского наименования: оно пригодилось позднее, когда уничижительный смысл стерся, а термин Великороссия стал соответствовать великодержавным устремлениям Москвы .

Но что тогда заставило выходцев из Швеции называть себя «народом рос» в Ингельгейме в 839 г.? Ответ на этот вопрос давно был предложен сторонниками традиционного — летописного — происхождения названия русь: финноязычные прибалтийские народы — финны и эстонцы, летописная чудь, называют Швецию Ruotsi, Rootsi, что закономерно дает в древнерусском языке русь. Не случайно в космографическом введении ПВЛ чудь сближена с варяжской русью: контакты прибалтийских финнов и скандинавов были непрерывными, по крайней мере, с бронзового века, но имя русь славяне узнали от чуди тогда же, когда встретились с прибалтийскими финнами. Нам известно об этом потому, что самих прибалтийских финнов славяне звали сумь, от самоназвания финнов Suomi: мы видим, что эта передача финских эт- никонов была закономерной в славянском (древнерусском) языке — сходным образом звучат в нем этнонимы ямь, весь и др. [Попов 1973, 46, 89; Агеева 1990, 122]. Но что могло означать имя русь, если такого народа не было в Швеции? Последние историко-этимологические разыскания показали, что эти названия восходят к др.-сканд. словам с основой на *robs-, типа robsmardr, robskarl со значением ‘гребец, участник похода на гребных судах’. Очевидно, именно так называли себя «росы» Бертинских анналов и участники походов на Византию и именно это актуализировало образ мифического народа Рос у Фотия [Мельникова, Петрухин 1989]. Не случайно у Фотия отсутствует упоминание эсхатологических всадников Гога и Магога — народ рос на своих ладьях вырывается из мифологического контекста описаний окраин ойкумены и включается в исторический контекст у «врат Царьграда» .

Нас не может удивлять, почему участники рейдов на византийские и другие города называли себя походным, а не племенным именем, — ведь и в походах на запад скандинавы именовали себя викингами. Важнее то обстоятельство, почему на Востоке скандинавы не называли себя викингами. Шведский археолог Э. Нюлен, много времени посвятивший плаванию на воспроизведенном им «викингском» судне по рекам Восточной Европы, отметил, что там невозможно использовать «длинные» корабли, идущие в основном под парусом: часто приходится плыть против течения рек, используя весла — недаром Вещий Олег, согласно описанию его легендарного похода на Царьград — Константинополь в 907 г., «заповедал» дать грекам дань «на ключ» — уключину каждого боевого корабля, в котором сидело по 40 мужей [ПВЛ, 17]. Весь традиционный быт руси, как он описан в восточных источниках IX—X вв. и особенно византийским императором Константином Багрянородным в середине X в. [см. Константин Багрянородный, гл. IX] был связан с походами на гребных судах и ежегодным сбором этих судов из земель данников-славян в подвластных руси городах и в столице Руси государства — Киеве.

Вместе с тем становится ясным, что летописец, выводивший русь из-за моря «от варяг», руководствовался не просто поисками «престижных» основателей государства (в таких случаях, в том числе и в древнерусской историографии начиная со «Сказания о князьях владимирских», их род возводили по меньшей мере к Августу), а преданиями, так или иначе отражающими историческую действительность. Но предание о происхождении руси из Скандинавии летописцу нужно было согласовать с общим этноисторическим контекстом. Поэтому, как уже говорилось, в космологическом (этноисторическом) введении к «Повести временных лет» о заселении земли потомками сыновей Ноя летописец помещает изначальную русь среди племен Скандинавии в «колене Афе- тове», составляя список: «варязи, свеи, урмане, готе, русь». Таковы были методы и цели средневековых книжников вообще. Но по этому же пути пошли и многие современные исследователи, занятые поисками изначальной руси. Поскольку рода русь, равно как и рос, в Скандинавии не обнаруживалось, то появлялась возможность, во-первых, объявлять все построение летописца тенденциозным сочинительством, а, во- вторых, «право» искать изначальную русь где угодно, в зависимости от того, насколько совпадали отыскиваемые аналогии с названием русь: на Рюгене у ругиев, у кельтов-рутенов, иранцев-роксоланов, даже у индо- ариев [см. выше и обзор: Мельникова, Петрухин 1991; Агеева 1990, 116—153]. Вариант одной из таких находок — «народ рус» сирийской хроники VI в. — приведен выше.

Естественно, все эти поиски могли осуществляться лишь при решительном абстрагировании от контекста летописи, в частности, от того хрестоматийного пассажа, который (в отличие, скажем, от приведенного пассажа сирийской хроники) воспринимается как заведомо легендарный, внеисторический и по давней научной традиции носит название «легенда о призвании варягов».

ВАРЯГИ И ХАЗАРЫ В НАЧАЛЬНОЙ ИСТОРИИ РУСИ

Варяги и хазары стали постоянными«полюсами» русской истории, воплощающими Запад и Восток, «заморские страны» и евразийские степи. В историографии всегда существовали полярные оценки их роли в русской истории, советская же историография периода борьбы с космополитизмом усугубила эту ситуацию. Роль варягов (особенно в работах Б. А. Рыбакова) была низведена с позиций основателей русского государства (у летописца) до функции участников авантюрного сюжета о шайке норманнов, обманом захватившей на короткое время Киев; Хазарскому каганату также была отведена функция паразитического ханства, сдерживающего рост прогрессивного Древнерусского государства. Исконная Русь — богатырский народ, обитающий в Среднем Поднепровье с VI в., — превозмогла эти напасти, разгромив хазар и избавившись от варягов.

В возросшей на основе этой традиции литературе, особенно околонаучной, Хазария приобретает черты чуть ли не метафизического царства зла, носителя «ига», более страшного, чем татарское, а Русь становится жертвой варяжско-хазарского заговора в «евразийской» концепции Л. Н. Гумилева.

Ситуация начинает меняться ныне, с возвратом к традиционным для исторической науки и углубленным методам источниковедения [см. из последних работ книгу А. П. Новосельцева 1990 и др.]. Выясняется, в частности, что поиски «исконной» руси в Среднем Поднепровье, якобы упомянутой у сирийского автора VI в. Захарии Ритора, неосновательны, так как в этом сочинении народ ерос помещен рядом с женским народом амазонок, карликами и даже псоглавцами. «Субстрат», как мы видели, самый неблагоприятный для этногенеза русского народа, но вполне традиционный для раннеисторических описаний края ойкумены, где должны были обитать народы-монстры. Вместе с тем ясно, что поиски реального соотношения понятий варяги и русь возможны лишь при дальнейшем изучении летописного контекста, а не путем игнорирования первоисточника — летописи — и подбора любых подходящих по созвучию этниконов — лишь бы эти этниконы не были «варяжскими». В современную историографию возвращается ошельмованная, но никем не опровергнутая (после работ В. Томсена и М. Фас- мера) скандинавская — «варяжская» этимология названия русь. Русью назывались дружины первых русских князей (IX — первой половины X в.), состоявшие по преимуществу из норманнов (варягов русской летописи); с этими дружинами название русь распространилось на подвластную этим князьям территорию — Русскую землю и ее население «русских людей», в основном восточных славян.

Сейчас как никогда раньше очевидно, что проблема взаимодействия разных этносов — не праздная проблема, тем более что она относится к началу истории народа и его государства: история дает уроки их созидательного взаимодействия и выхода из конфликтных ситуаций. Это в полной мере осознавал уже первый русский историк — летописец Нестор, составлявший «Повесть временных лет».

Начало русской истории предстает в летописи в виде конфликтной ситуации — угнетения племен Восточной Европы (будущей Руси) варягами и хазарами. В 859 г. «имаху дань варязи из заморья на чюди и на словенех, на мери и на всех кривичех. А козари имаху на полянех, на северех, и на вятичех...» [ПВЛ, 12—13]. Конечно, первые летописные даты условны (как показал еще А. А. Шахматов), но современная археология (и нумизматика) в принципе подтверждает вероятность варяжской дани на севере Восточной Европы — вплоть до мерянской земли — в первой половине IX в. Что же касается хазарской дани, то ее датировать сложнее: летопись передает во вводной (недатированной) части легенду о дани с полян, которую взяли хазары, подошедшие к Днепру. Возможности для реконструкции ранних славяно-хазарских отношений дает археология, в частности, изучение так называемых древностей антов — «кладов» серебряных и других украшений, конского снаряжения, иногда оружия VII—VIII вв. Б. А. Рыбаков обратил внимание на то, что ареал этих кладов совпадает в целом с границами той области в Среднем Поднепровье, которая в XI—XIII вв. называлась Русской землей в узком смысле, и поспешил переименовать их в «древности русов». Этническая принадлежность «кладов» и даже их значение (в большинстве случаев это случайные находки, которые могли происходить из разрушенных погребений) неясны; точнее, эти «клады» отражают складывающуюся в лесостепной полосе полиэтничную «дружинную культуру» (термин Б. А. Рыбакова), включают вещи боспорского и собственно византийского производства и др. Ранние клады могут быть связаны с «антской» пеньковской культурой. Еще Г. Ф. Корзухина отметила, что распространение этих «кладов» синхронно распространению хазарского господства в степях Восточной Европы [Корзухина 1955], по уточненным данным, формирование этой группы древностей относится еще ко второй половине VI в., времени аваро-славянского натиска на империю, клады же конца VII—VIII вв. относятся ко времени болгаро-хазарского конфликта [ср. Гавритухин, Обломский 1996, 146 и сл.].

Самые крупные сокровища начала VIII в. в Среднем Поднепровье — у Вознесенки, возможно, М. Перещепины (а также у Новых Сенжар) — получили этнокультурную атрибуцию в работах М. И. Артамонова,

С. А. Плетневой, А. К. Амброза [1982]: это остатки погребальных храмов, имеющих аналогии в Центральной Азии (храм Кюль-Тегина) и на Северном Кавказе и принадлежащих хазарам, возможно, роду кагана (правящий хазарский род Ашина, как уже говорилось, имел центрально-азиатское происхождение).

Кроме того, как показал А. К. Амброз и другие исследователи, в лесостепной и степной зоне, в том числе в Поднепровье, в начале VIII в. формируется целая иерархия погребальных памятников, включающая как перечисленные поминальные комплексы, принадлежавшие высшей кочевой знати, вероятно, самим каганам, так и могилы «военных вождей разных рангов» (Ясиново, Келегеи, Новые Сенжары и др.). Специальный интерес представляет аналогичный комплекс — «могила всадника» — у с. Арцыбашева в Верхнем Подонье. Вооружение всадников — палаши — напоминает о предании о хазарской дани в «Повести временных лет», которую хазары «доискахом оружьем одиною стороною, рекше саблями». Действительно, упомянутые памятники примыкают к ареалам славянских племен Среднего Поднепровья — полян, северян, а на востоке — к ареалу вятичей [Петрухин 1995, 85 и сл.], именно тех славянских объединений, с которых, согласно летописи, брали дань хазары. При этом, в лесостепной полосе славянская колонизация очевидно проходила под эгидой Хазарского каганата. Славянская, в основе волынцевская, культура, формирующаяся в VIII в. в Левобережье Среднего Днепра, включает элементы салтово-маяцкой (алано-болгарской) культуры Хазарского ка-ганата: на некоторых поселениях отмечены и прямые свидетельства пре-бывания степняков — следы юртообразных жилищ. Остатки больших (до 40 кв. м.) юртообразных жилищ обнаружены и на крупнейшем городище волынцевской культуры у с. Битица на р. Псел: городище было ремесленным центром, производившим, в частности, гончарную посуду, которой пользовалось местное славянское население [Гавритухин, 06- ломский 1996, 134]. Один из первых исследователей этих памятников Д. Т. Березовец считал, что Битица — это административный центр каганата в глубине славянской территории. В том же левобережном ареале обнаружены два центральных памятника, связываемых с кочевым миром — комплексы у Малой Перещепины и Новых Сенжар (в бассейне Ворсклы) (ср. [Флеров 1996, 33—36, 68—69]). Кому бы ни принадлежал знаменитый «Перещепинский клад» — болгарскому хану Кубрату или хазарскому правителю — остается очевидным традиционное (с VII в.) «центральное» значение этого региона для «кочевых империй»: господ-ство над ним давало власть над лесостепью Восточной Европы. Характе-рен предполагаемый анклав волынцевских памятников вокруг Киева в Правобережье (ср. [Петрашенко 1990]): благодаря ему проясняется и устойчивость легенды о Кие, основателе Киева, как о перевозчике через Днепр (с которой полемизировал Нестор — сторонник княжеского проис-хождения легендарного основателя Киева): в самом Киеве обнаружены остатки «салтовского» могильника с трупосожжениями [Каргер 1958, 137].

Одновременно на Правобережье и даже на Дон попадают выходцы с правобережья Днепра, носители культуры Луки Райковецкой. Понятно, почему под эгидой хазар велась эта колонизация лесостепи — степнякам нужен был хлеб. Система крепостей на Дону и в бассейне Се-верского Донца, видимо, призвана была контролировать эти важные для Хазарии регионы, в том числе донских «вятичей» (носителей т. н. бор- шевской культуры) и северян в Левобережье Днепра (показательно, что само их имя связано с гидронимом «Северский Донец») [Винников, Плетнева 1998, 38—39].

При сопоставлении с данными Начальной летописи [ПВЛ, 12, 14] можно предположить, что волынцевская культура характеризует тот ареал славянских племен — «конфедерации» полян, северян и, возможно, части радимичей, с которых брали дань хазары (ср. [Щеглова 1987]); кроме среднеднепровских славян, данниками хазар, по летописи, были вятичи (в их ареале на Оке также известны волынцевские древности).

А. Н. Насонов в специальном исследовании показал, что Русская земля в узком смысле — область Киевского, Черниговского и Переяславского княжеств — действительно складывалась в пределах племенных территорий, с которых брали (по летописи) дань хазары. О тяжести этой дани («по беле и веверице от дыма») можно строить предположения, но ныне исследователи в целом согласны с В. О. Ключевским [1989, 252], что «хазарское иго» способствовало расцвету славянской культуры в Среднем Поднепровье, так как славяне были избавлены от набегов степняков. Вместе с тем название Русская земля связано с проблемой происхождения имени Русь и, если опираться на первоисточники (прежде всего, летопись), с деятельностью варягов.

Летопись не случайно начинает русскую историю с описания сфер влияния варягов и хазар в Восточной Европе: активность тех и других безусловно должна была привести к столкновению их интересов. Дру-жины руси (ар-рус в восточных источниках) не только ищут богатств в Восточной Европе и доступа к арабскому серебру: с рубежа VIII и IX вв. оно почти непрерывным потоком движется через Восточную Европу с Дона на Оку, Верхнюю Волгу и Волхов, в Ладогу и далее на Балтику. Предводители руси уже в IX в. претендуют на хазарский титул каган (хакан) — не случайно так именовали своего правителя «росы» Бер- тинских анналов [Новосельцев 1982]. Эти претензии породили еще одну историографическую конструкцию, в разных редакциях тиражируемую в современной литературе. Противоречащими летописной концепции становления Древнерусского государства традиционно считаются сви-детельства о «Русском каганате» IX в., сложившемся до того времени (862 г.), к которому летопись относит призвание князей. Сразу следует сказать, что понятие «Русский каганат» — не более, чем историографи-ческий фантом, ибо в источниках говорится лишь о том, что правитель руси именуется каганом — никаких известий о структуре его государства и его подданных, которые свидетельствовали бы о почти «имперском» статусе «русского кагана», подобному аварскому или хазарскому, в источниках нет .

Более пространным, чем Бертинские анналы, является текст, донесенный сочинением Ибн Русте (начало X в.) и повторенный (в разных редакциях) многими позднейшими восточными географами: считается, что он восходит к известиям IX в. (см. Приложение, 8). Ар-Русийя в этом тексте «находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они (ар-рус) живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами... У них есть царь, называемый хакан русов. Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Xазаран и Булкар и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян... Нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен. Единственное их занятие торговля соболями, белками и прочими мехами, которые они продают покупателям... С рабами они обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют ими... На коне смелости не проявляют, но все набеги и походы совершают на кораблях... Когда у них умирает кто-нибудь из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда, и вместе с ним кладут его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету. Наконец, в могилу кладут живую любимую жену покойника. После этого отверстие могилы закладывают, и жена умирает в заключении».

Текст этот многократно комментировался исследователями, и «нор- манисты» давно отыскали параллели практически ко всем реалиям, описанным в тексте, в скандинавском быте эпохи викингов — в правовых обычаях, традициях жертвоприношения, обряде погребения в камере и т. п. Эти параллели достаточно обоснованны и важны, так как позволяют утверждать, что восточная традиция донесла до нас не просто описания «диковинок» (на что она не в малой степени была ориентирована), а самоописание «русов» — видимо, тех купцов, которые контактировали с восточными торговцами на рынках не только Волжской Болгарии и Xазарии, но (судя по сообщениям Ибн Xордадбеха о маршрутах русских купцов) и в самом Багдаде. Другое дело, насколько арабские авторы редактировали эти известия в соответствии с собственными традициями: принадлежал ли «остров (или полуостров — термины, неразличимые в арабской географической традиции) ар-Русийи» самоописа- нию руси или книжной традиции, восходящей к библейским «островам народов» или античному «острову Туле» где-то на севере ойкумены. Едва ли эта задача разрешима (ср. [Коновалова 1999, 208 и сл.]), и попытки отыскать «остров русов» прямо в Новгороде, на Городище, основываются на слишком прямолинейном отождествлении значений иноязычных топонимов — скандинавского названия Новгорода Хольм- гард, «Островной город» [Франклин, Шепард 2000, 49 и сл.] с лексикой арабской географической литературы.

Еще сложнее обстоит дело с датировкой этой информации — если считать ее синхронной. Отношения руси и славян, описываемые восточными авторами, совпадают с информацией, которую донес Константин Багрянородный [Об управлении империей, гл. 9] в середине Х в. — русь выходит из своих городов к славянам за данью и судами; правда, у Константина русь отправляется торговать (и везет с собой рабов) по днепровскому пути в Константинополь, Ибн Русте же говорит о Болга- ре и Хазарии на Волжском пути, но такое различие в описании маршрутов у византийского и восточного авторов естественно. Наконец, источником датировки информации об «острове русов» может быть их «диковинный» для арабских авторов погребальный обычай. Описанные Ибн Русте камерные гробница хорошо известны как в Восточной, так и в Северной Европе, но в Среднем и Верхнем Поднепровье (Гнездово), равно как и Верхнем Поволжье, они относятся к середине Х в. Более ранние парные погребения в камере, сопоставимые с описанием Ибн Русте, обнаружены в главном скандинавском городе, прочно связанном с Восточной Европой, — Бирке на острове Бьорко. Если учесть, что в Бирке традиция камерных погребений безусловно восходит к IX в., то можно сопоставить (по времени) известия об острове (полуострове) ру- сов и их походах на кораблях к славянам с летописными известями о варяжской дани «на чуди, словенах и всех кривичах» и даже о насилиях, которые чинили им варяги, по словам Новгородской первой летописи, до их изгнания за море и призвания «по ряду» варяжских князей. Это сопоставление привлекательно тем, что «совмещает» известия о малопригодном для жизни «острове (полуострове) русов» с летописными сообщениями о «заморских варягах» и даже расширяет пространство для «Русского каганата», ибо позволяет включать в число подданных «хакана русов» чудь, словен, кривичей и мерю. Яснее становятся и претензии правителей руси на титул кагана: в Восточной Европе русь действительно оказывалась соперницей Хазарского каганата. Но «Русский каганат» в любом случае остается лишь гипотетическим объединением «племен» Севера Европы.

«Расширение» этого «каганата» на юг связано с источниковедческими натяжками. А. А Шахматов, опираясь на текст Новгородской Первой летописи, считал, что варяги Аскольд и Дир обосновались в Киеве до призвания варяжских князей в Новгород. При этом он абсолютизировал летописные датировки, в том числе дату призвания варягов: князья были призваны в 862, а первый поход руси на Царьград состоялся в 860 (даже в 854, по Новгородской летописи). Это построение было продолжено в одной из последних работ А. П. Новосельцева [1991], который готов был приписать Аскольду и Диру даже посольство 839 г. и основание Русского каганата в Среднем Поднепровье. В действительности в Начальной летописи и призвание, и поход приурочены к царствованию Михаила III и, видимо, не имели абсолютных дат.

С еще большими источниковедческими несообразностями связана гипотеза В. В. Седова [1999, 67 и сл.; 2002, 273 и сл.], продолжающая традиции советской историографии — поиск мощного государства изначальной славянской руси в Среднем Поднепровье, на этот раз не среди днепровских «древностей антов» (как это делал тот же В. В. Седов в 1987 г.), а в ареале левобережной волынцевской культуры. Против славянских русов — носителей этой культуры — Хазарскому каганату якобы пришлось строить в 830-е гг. Саркел и другие крепости по Дону. В состав этой руси включаются поляне, северяне, радимичи и даже вятичи (все летописные данники хазар), «Русский каганат» рас- пался-таки в результате «натиска» хазар и Византии (?!), тогда в Киевское княжение полян и попали варяги Аскольда и Дира . При этом сам Киев не известен ни источникам первой половины IX в., ни археологически. Перечисленные же славянские племена никогда ни в собственно древнерусских, ни в других источниках «русью» не именовались: исключение для летописца составили поляне, но лишь в связи с рассуждением о славянской принадлежности русского письменного языка в начале XII в.: «поляне, яже ныне зовомая русь».

По сути историографическая проблема «Русского каганата» сводится, по преимуществу, к вопросу о том, насколько «реальными» были претензии русских правителей на титул кагана, т. е. насколько эти претензии могли быть признаны правителями соседних государств. В связи с этим в современной историографии распространен тезис о при-знании высокого титула за русским правителем, основывающийся на единичной фразе из письма франкского императора Людовика II, от-правленного в 871 г. византийскому императору Василию I: Людовик утверждал, что «хаганом мы называем государя авар, а не хазар (в письме они именуются Gasani) или норманнов (Nortmanni), или князя болгар». Фраза свидетельствует о том, что в империи франков, во-пер-вых, мало что знали о хазарах, правителем которых действительно был каган (и путь «из немец в хазары» становится еще более «спекулятив-ным» построением), во-вторых, со времен появления «росов» Бертин- ских анналов, прочно ассоциировали русь с норманнами, но не призна-вали заявленных в 838—839 гг. претензий на титул кагана. Сторонники киевского «Русского каганата» делают из этой фразы парадоксальный вывод о том, что дипломатический довод Людовика направлен против византийской традиции: якобы в «византийской канцелярии» правителя Руси продолжали именовать «хаканом» (допуская норманское про-исхождение киевских правителей Аскольда и Дира: [Назаренко 1999, 290—291]). Этот вывод имел бы некоторое право на существование, если бы в той же канцелярии «хаканом» именовали и болгарского князя, но правитель Болгарии в IX в. оставался для империи «архонтом» [Литав- рин 1999, 218 и сл.], каковыми оставались для нее и русские князья. Признанным в Византии носителем титула каган в IX в. был только правитель Xазарии [Литаврин 2000, 41].

Занимаясь реконструкциями Русского каганата и «исправляя» летопись, исследователи не обратили должного внимания на то, что ранний источник, повествующий о хакане рус, соотносится с данными той самой летописи о варяжской и хазарской дани со славян. Это автор упоминавшейся анонимной записки, которую цитировал, в частности, Ибн Русте. Речь в ней идет не только о руси, которая «не имеет пашен и питается лишь тем, что привозит из страны славян» (так воспринял арабский автор информацию о варяжской дани и кормлении у славян), но и о венграх, берущих дань со славян и уводящих их в рабство. Венгры были вассалами хазар — вероятно, это обстоятельство и предопределило летописное предание о хазарской, а не венгерской дани.

По данным археологии на юге в первой половине IX в. происходят серьезные культурные и экономические перемены. В Левобережье Днепра формируется северянская роменская культура, сменяющая во- лынцевскую; на ее восточной периферии появляются монетные клады, импортные бусы, по составу сходные с салтовскими, начинается произ-водство украшений из серебра. Одновременно клады появляются в По- сожье у соседних радимичей и далее к северу — на Верхнем Днепре [ср. Кропоткин 1978, 112—114]. Другим славянским регионом, где концентрируются ранние клады, оказывается бассейн Оки, территория летописных вятичей. Существенно, что в летописной статье (882 г.), по-вествующей о присвоении Олегом хазарской дани с радимичей, гово-рится, что радимичи платили хазарам по «щьлягу»: такую же дань — «по щьлягу от рала» — платили хазарам вятичи до 964 г. [ПВЛ, 14, 31]. «Щьляг» — очевидно, «шэлэг», еврейское обозначение дирхема [Ново-сельцев, 1990, 117]: дирхем приравнивался в древнейшей русской де-нежно-весовой системе куне — шкурке куницы [Назаренко 2001, 157], или, если следовать летописи — белой веверице (белке) или черной куне (кунице); в древнерусской традиции и «куна» и «бель» стали означать не только меха, но и серебро (ср. комментарий в [ПВЛ, 387, 595]). Поэтому трудно сказать определенно, чем платили славяне дань хазарам — мехами или звонкой монетой: важнее, что часть звонкой монеты оседала в кладах (и отливалась в украшения) на периферии Хазарского каганата. И в Левобережье Днепра, и на Оке, очевидно, происходит процесс перераспределения богатств, поступающих с Востока, между хазарами и данниками — славянами (ср. [Ляпушкин, 1968, 151— 152; Григорьев, 2000, 180 и сл.]).

В тот же период, на севере, на поселениях в Приладожье (Старая Ладога, Любшанское городище), у словен в Поволховье (Холопий городок), у кривичей Изборске, у мери в Верхнем Поволжье (Углич, Сарское, Угодичи, Выжегша и др.), в первой половине IX в. появляются скандинавские комплексы и вещи, а также клады куфических монет. Существенно, что клады включали скандинавские вещи, граффити (Угодичи, Выжегша), или монеты попадали в культурный слой одновременно со скандинавскими вещами. Показательна и серия ранних кладов в Верхнем Поднепровье и Подвинье — в землях летописных кривичей. Одновременно, с рубежа VIII и IX вв., восточная монета стала поступать в Скандинавию и на побережье Балтики [Кропоткин 1978; Noonan 1994]. Ареал перечисленных находок на севере Восточной Европы в целом соответствует племенным территориям кривичей, словен и мери, которые, по летописи, платили дань варягам (ср. [Леонтьев 1988, 97—98]). Варяги, безусловно, изначально участвовали в распределении восточного серебра — об этом свидетельствуют не только скандинавские вещи в одних комплексах и слоях с монетами, но и граффити, известные уже на монетах одного из древнейших Петергофского клада начала IX в., кладах Оки и Верхнего Поднепровья [Мельникова 2001]. Существенно при этом, что восточная монета в больших количествах поступала не только в Скандинавию (св. 1300 монет первой половины IX в.), но и на территорию Германии и Польши (св. 3000 монет), что позволило Т. Нунену [1994, 226] предположить участие «западнославянских купцов» в восточной торговле. Как уже говорилось, археология подтверждает связи Восточной Европы с Южной Балтикой в IX в.

Вопрос о путях распространения восточного серебра в Восточной Европе остается дискуссионным. Очевидно, что серебро поступало через Хазарию; хазарские граффити на монетах и подражания арабским дирхемам [Нахапетян, Фомин 1994] подтверждают участие хазар в распределении серебра (как скандинавские указывают на участие варягов). Парадоксальной представляется топография монетных находок: монеты выпадают в клады на славянской (меньше — булгарской) периферии Хазарии; на территории собственно Хазарии монет мало, хотя самые ранние целиком сохранившиеся клады начала IX в. концентрируются на Северном Кавказе и Дону (Кривянская, Правобережное Цимлянское городище). Магистральным направлением является путь с Северного Кавказа (через Дарьяльское ущелье) на Дон и далее на Оку, Верхнюю Волгу и север Восточной Европы — восточное серебро оседает не только в кладах, но и в культурном слое поселений (в том числе на славянских поселениях Среднего Дона). Периферийными оказываются пути на Нижнюю и Среднюю Волгу («Великий Волжский путь») и на Верхний Днепр и Двину: при этом монета не поступает в Среднее Поднепровье, на Правобережье Днепра и далее на запад [Кропоткин 1978, 114].

Что касается монетных находок в Восточной Европе, то выпадение кладов не есть прямое свидетельство даннических отношений между хазарами, скандинавами и славянскими племенами Восточной Европы: напротив, оно свидетельствует о перераспределении на местных поселениях богатств, поступающих с Востока, — хазары и скандинавы должны были делиться с местным населением прибылью. Видимо, варягам приходилось платить не только за «корм», но и за меха, которые шли на восточные рынки. Если верить летописи, то конфликт, приведший к изгнанию варягов за море, мог возникнуть при перераспределении этих богатств.

Историческая ситуация изменяется после событий, произошедших на севере Восточной Европы и получивших в русской традиции наименование «призвание варягов». В 862 г., по условной летописной датировке, происходит конфликт местных племен с варягами, собиравшими дань; варягов изгоняют за море, но среди восставших начинается усобица — «не было среди них правды». Тогда они решают призвать к «себе князя, который бы владел нами и судил по праву» — «по ряду» (добавлено в Ипатьевском варианте легенды о призвании). Чудь, словене, кривичи «и все» обращаются к варягам, а именно к руси, как уточняет летописец, со знаменитыми словами призвания; далее следует мотив прихода трех братьев-князей с их родами и «всей русью».

Как бы ни относиться к достоверности легенды (с точки зрения современного историка), очевидно, во-первых, что в ней доминируют фольклорные мотивы (которые ряд исследователей неубедительно пытались приписать тенденциозному сочинительству русского книжника), в том числе конфликт и его преодоление — установление порядка, правды — мотив, традиционный для о6ычного права, в том числе славянского [ср. Иванов, Топоров 1978]. Этногенетическая легенда о происхождении руси — трех братьях, прибывших из-за моря со «всей русью», — напоминает распространенные переселенческие сказания, от геродотовой легенды о происхождении савроматов до легенды о призвании саксов у Видукинда Корвейского, — к последней часто возводят и древнерусский сюжет [ср. Тиандер 1915]; однако свойственный и восточным источникам мотив «троичности» — рассказ об «острове русов», простирающемся на три дня пути, о трех «видах» и трех центрах руси — указывает на очевидные собственно русские фольклорные истоки этногенетической легенды [ср. Петрухин 1995, 52 и сл.].

Во-вторых, фольклорные мотивы и формулы в дописьменную эпоху русской истории имели гораздо более существенную роль в процессе становления государства, чем в эпоху существования письменных уставов и правд: устный «ряд» (договор), заключенный с призванными князьями, стал основой для развития дальнейших отношений княжеской власти со славянскими и другими племенами. В результате «ряда» с призванными князьями и дружиной должны были быть определены города, данные этой дружине «на покорм»: по летописцу, первые князья сели в Новгороде (в Ипатьевском варианте сначала в Ладоге), Из- борске и Белоозере. Археология также свидетельствует о том, что в середине IX в. ситуация на севере Восточной Европы меняется: наряду с Ладогой, где скандинавское население известно с середины VIII в., появляется центр скандинавского присутствия на Новгородском (Рюриковом) Городище [Носов 1990]. Эти археологические реалии традиционно увязываются с пространной (ипатьевской) редакцией легенды о призвании варяжских — русских — князей, согласно которой Рюрик сел сначала в Ладоге и лишь по смерти братьев, вокняжившихся в Из- борске и Белоозере, срубил город над Волховом, который прозвали Новгородом [ПСРЛ. Т. 2. Стб. 14]. К 860-м гг., видимо, относится и формирование Тимеревского комплекса памятников в Верхнем Поволжье и сходных с ним, где очевидно присутствие скандинавских переселенцев [Дубов 1999, 44 и сл.]: об этом свидетельствуют, в частности, два клада восточных монет со скандинавскими граффити.

Существенно, что в 860-е гг. увеличивается приток восточной монеты в Восточную Европу и Скандинавию, что опять-таки связывают с призванием варяжских князей (руси) в Новгород [Noonan 1994, 226], Швеция же начинает доминировать в восточной торговле (более 10 тысяч монет во второй половине IX в.).

Не менее важны для понимания роли варягов — летописной руси во второй половине IX в. данные летописного предания. Разумеется, прямо переносить летописные известия о власти варяжских князей в Белоозере и Изборске на исторические и археологические реалии второй половины IX в. рискованно. Но очевидно, что и Изборск (ср. [Седов 2002, 158 и сл.]), и Белоозеро [Макаров 1999, 166—167], при всей малочисленности там скандинавских находок (в сравнении с Ладогой и Рюриковым городищем), были форпостами древнерусской колонизации в землях чуди и веси, и летописец конца XI в. не случайно сделал их столами легендарных братьев Рюрика. И не случайно древнейшее скандинавское название Руси — Гарды — передавало не собственное «дружинное» имя Русь, а означало «укрепленные поселения, города».

Возможно, летописец исходил при составлении списка городов из современных ему реалий (конца XI — начала XII в.), но список племен, центрами которых были перечисленные города, соответствует «ряду» о призвании и дальнейшим договорным отношениям с древнейшей Русью: это словене (Ладога, Новгород), кривичи (Изборск, Полоцк), меря (Ростов). Белоозеро — центр прибалтийско-финского племени весь (упомянутых вису арабских источников, предков вепсов — см. ниже) — может быть, возникло в списке потому, что летописец (а за ним и многие позднейшие исследователи) понял договорную формулу «чюдь, словене, кривичи и вси» (племена) как «... кривичи и весь». Кроме того, в округе Белоозера известны словенские (новгородские) сопки, а сам город с XI в. входил в Ростовскую землю, автохтонным населением которой была меря, платившая дань варягам, а затем руси. В округе летописных городов известны находки скандинавских древностей IX—X вв., так что можно относить этот регион к сфере «варяжского» влияния. Дело, однако, не только во «влиянии»: стремление контролировать сеть городских поселений и через нее все славянские земли было свойственно княжеской власти; города были не просто «племенными» и даже «межплеменными» центрами (как Новгород и Киев — на юге) — они были теми центрами, где сосредоточивался и перераспределялся прибавочный продукт и где сосредоточивались интересы и местной племенной знати и пришлой русско-варяжской дружины.

«Межплеменной» характер древних городов — прежде всего Ладоги и Новгорода, где жили бок о бок скандинавы, славяне, представители «чудских» и, возможно, балтских племен (см. из последних работ [Ладога и ее соседи]), позволяет предполагать и реальность этнического контекста легенды о призвании варягов — даже наличие некоей северной «конфедерации» племен — словен, кривичей, чуди и мери, призывавшей князей. Показательно, что среди данников руси не названа прибалтийская чудь, участвовашая в призвании варягов; это связано, видимо, с давними и тесными отношениями чуди с «заморской» русью-варяга- ми, с одной стороны, и славянами — с другой, Именно контекст этих межэтнических связей и проясняет происхождение самого имени русь: древнескандинавское дружинное наименование *го^-‘гребцы, участники похода на гребных судах’ — сохранилось в эстонском и финском наименовании Швеции Rootsi, Ruotsi, относящемся к древним шведам- свеям, выходцам «из-за моря»: при «чудском» посредстве в славянском языке это наименование дало слово русь. Не случайно в правление Олега — летописного наследника Рюрика — чудь представлена в его войске на правах «конфедератов» наряду со словенами и кривичами, в отличие от данников-мери (ср. [Мельникова, Петрухин 1997]).

А. П. Новосельцев предположил, что призвание варягов-руси словенами, кривичами и другими племенами Севера было вызвано хазарской угрозой. Трудно сказать, насколько реальными были претензии Хазарского каганата на Север Восточной Европы: во всяком случае, царь Иосиф в своем письме, включающем в сферу влияния Хазарии в 960-е гг. народы Поволжья, уже выдавал желаемое за действительное.

Более очевидными были претензии руси, чьи правители уже в IX в. именовались титулом каган. Призвание князей с дружиной — русью, по летописи, завершилось упрочением варяжской династии на

Севере и, стало быть, распределением сфер влияния в Восточной Европе. Не случайным было и распределение городов между мужами Рюрика: по смерти братьев князь, сидевший в словенском Новгороде, раздал мужам «овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи, а перьвии насельници в Нове- городе словене, в Полотьски кривичи, в Ростове меря, в Беле-озере весь, в Муроме мурома; и теми всеми обладаша Рюрик» [ПВЛ, 13]. Ростов, как и верхнее Поволжье в целом, с первой половины IX в. входил в сферу интересов «находников», оставивших следы своего пребывания в мерянском племенном центре — Сарском городище; во второй половине IX — начале Х в. рядом с Сарским существует «лагерь гостей» с дружинным инвентарем [Леонтьев 1996, 99—103]. Показательны при этом два летописных города, власть над которыми значительно расширяла сферу влияния первого русского князя. Полоцк в верховьях Западной Двины давал власть над «всеми кривичами» (которые платили дань варягам); Муром и мурома (финноязычное племя, видимо, близкое по языку соседней мордве-эрзе, обитавшей на другом берегу Оки) располагались в низовьях Оки — выше по течению была земля вятичей, которые платили дань хазарам. Оба города давали выход на торговые пути, освоенные еще в первой половине IX в. В целом сеть городов и разноплеменных центров, оказавшихся под властью первых русских князей, очерчивала границы Русской земли — государственного образования, которое стало формироваться на севере Восточной Европы, но одновременно распространяло свои интересы и на хазарский юг.

Собственно с раздачей княжеским мужам городов связано и то событие, которое привело к захвату русской дружиной Киева. По летописи (ПВЛ, 13 под тем же 862 г.) дружинники Рюрика Аскольд и Дир «испросились с родом своим» в поход на Царьград. На Днепре они увидели городок, где сидели поляне, платившие дань хазарам. Видимо, освобождение полян от хазарской дани позволило русской дружине осесть в Киеве и овладеть «польской землею». Дальнейшие события засвидетельствованы уже не только русской начальной летописью, но и греческими хрониками: в июне 860 г. русская флотилия из 200 судов едва не взяла Царьград . «Совокупить многих варягов» [ПВЛ, 13] и собрать двести ладей, проведя их первый раз по пути из варяг в греки, можно было только имея прочный славянский тыл с одной стороны, и возможность пройти через степь, в том числе днепровские пороги, — с другой.

Письменные источники позволяют проследить динамику проникновения руси на юг. Она связана, не в последнюю очередь, с динамикой хазаро-венгеро-славянских отношений. Примечательно, что первое появление руси в 838 г. в Константинополе (в 839 — в Ингельгейме) произошло после первого появления венгров на Дунае; венгры были призваны на помощь дунайскими болгарами, когда те хотели удержать византийских пленных, устремившихся на родину в 836 или 837 г. Это может свидетельствовать о самостоятельном положении венгров на западе Северного Причерноморья [Цукерман 1998].

Очередной кризис в каганате, очевидно, возник в связи с вторжением печенегов и вытеснением ими венгров — возможно, инспирированным самой Xазарией, опасавшейся усиления венгров [Цукерман 1998], к которым примкнули кавары — хазарское племенное объединение. Время вторжения печенегов и отступления венгров за Днепр в Атель- кузу неясно. Традиционно за дату изгнания венгров из Леведии принимают 889 г., под которым в Xронике продолжателя Регинона рассказывается о жесточайшем народе венгров, вышедшем из бесконечных болот, образованных разливом Танаиса — т. е. от устья Дона. Однако, как справедливо полагает А. В. Назаренко [1993, 107, 109], это известие связано с вторжением венгров в Центральную Европу, а не с изгнанием из Леведии: исход венгров увязывается с традиционной географической номенклатурой — «скифские» варвары выходили откуда-то из болот Меотиды.

У нас имеются, однако, источники, которые могут несколько прояснить общую геополитическую ситуацию. В первую очередь, это русская Начальная летопись, рассказывающая под 859 г. о дани, которую берут со словен и других племен варяги, и о дани хазарской с полян, северян и вятичей. Этот рассказ совпадает с упомянутыми данными Ибн Русте, который рассказывает о господстве над славянами (ас-сака- либа) народа ар-рус на севере; на юге же дань со славян собирают не собственно хазары, а венгры — вассалы хазар.

К 860-м гг. ситуация в степи приводит к очередным далеким передвижениям венгров. Под 862 г. «Хроника» Xинкмара Реймсского описывает первое вторжение венгров в Восточнофранкское королевство. В это время Киев и Днепровский путь, в том числе и пороги (которых так опасалась русь из-за угрозы печенегов в X в.), видимо, оказались свободными. Вероятно, руси удалось утвердиться в Киеве к 860 г. в период венгеро-печенежского конфликта (на что указывал еще Й. Мар- кварт [1903, 33—35]), но Левобережье Днепра еще оставалось под номинальной властью Xазарии (и некогда союзных ей венгров).

СЛОВЕНЕ И РУСЬ ПРИ ПЕРВЫХ РУССКИХ КНЯЗЬЯХ

«Повесть временных лет» сообщает о движении венгров мимо Киева лишь под 898 г., чтобы увязать это движение с вторжением венгров в Моравию и рассказом о начале славянской письменности [Петрухин 1995, 80 и сл.]. Однако ранее, под 882 г. говорится о том, что князь Олег, наследник Рюрика и дядька малолетнего княжича Игоря, направляется с ним и войском из варягов, чуди, словен и «всех кривичей» из Новгорода в Киев. Взявшей кривичский Смоленск на Верхнем Днепре, он остановился под Киевом на урочище Угорском, которое получило название после того, как венгры стояли там вежами. Олег выманивает на торг Аскольда и Дира, притворившись купцом, идущим в греки (первое упоминание «пути из варяг в греки»), убивает их, как узурпаторов («вы неста князя, ни рода княжа, но аз есьм роду княжа»), провозглашает Киев столицей — метрополией («матерью городов русских»). Летописец добавляет: «беша у него варязи и словени и прочи прозвашася русью». Русь, как уже говорилось, принесла свое имя на землю, называвшуюся «польской». Летописец в «Повести временных лет» указывает на распространение этого названия на всю дружину Олега, включавшую уже не только варягов, но и словен (и прочих), что не случайно. Уже говорилось, что словене жили бок о бок с варягами в Ладоге, где сопки расположены на одном берегу Волхова, а небольшой скандинавский некрополь с характерными для руси («гребцов») трупосожжения- ми в ладьях — на другом, равно как и в Новгороде, где скандинавские находки с середины IX в. концентрируются на «Рюриковом» Городище, которому отводится роль княжеской резиденции; существенно, в том числе с этнографической точки зрения, что на Городище обнаружены также хлебные печи западнославянской конструкции [Носов 1990] — дружину нужно было кормить, и славянская печь была конструктивно более совершенна, чем традиционный скандинавский очаг.

Далее говорится о том, что Олег стал строить города (традиционное занятие князей в понимании летописца) и «устави дани словеном, кри- вичем и мери, и устави варягом дань даяти от Новагорода... мира деля» [ПВЛ, 14]. Таким образом, Олег подтверждает своим уставом договор («ряд») с северными племенами. Но сам князь обосновывается на юге, в Киеве, и его усилия направлены на покорение южных племен. Первым делом он подчиняет независимых древлян в правобережье Днепра, а затем обращается против левобережья, входящего в сферу влияния Хазарского каганата. Он возлагает «легкую дань» на северян, заповедав им не давать дани хазарам: «Аз им противен, а вам не чему». Здесь впервые говорится о конфликте руси и хазар. Олег присваивает и дань с радимичей: таким образом русский князь овладевает хазарской податной территорией в Среднем Поднепровье, которая и получает в летописи название «Русская земля» (в узком смысле). Но о реакции хазар летопись молчит. Это, видимо, связано с источниками русской летописи: она опиралась прежде всего на русские предания и византийский хронограф. Летописные даты, как уже говорилось, условны, но геополитическая ситуация обрисована верно: примечательно, что в 881 г. венгры с частью вышедших из-под власти кагана хазар (кавары) совершают очередной поход дальше на запад, в Центральную Европу (на Вену [Шушарин 1997, 168]). Олег смог свободно присвоить хазарскую дань со славян Левобережья Днепра, воспользовавшись кризисом в Xаза- рии, после ухода венгров из Леведии, занятой печенегами [Новосельцев 1990, 210—211] (которые отделили приднепровских славян от Xазарии), на запад в Ателькузу и далее. Однако данные нумизматики указывают на то, что реакция со стороны хазар все же не заставила себя ждать.

Уже говорилось, что в 60-е гг. IX в. наблюдается определенная активизация восточной торговли — усиливается приток восточного серебра в Восточную Европу и Скандинавию, что связывается с установлением более прочных отношений между варягами и славянами — «призванием варягов». Еще Г. Ф. Корзухина [1954, 35—36] предположила, что клады, зарытые в IX в. на севере Восточной Европы, могли быть связаны с «варяжской» данью — новейшие исследования подтверждают и дополняют это предположение. Но та же исследовательница обратила внимание и на особую группу кладов в земле вятичей, на Верхней Оке, зарытых в конце IX — начале X в.: в кладах сочетаются восточные монеты, славянские и салтовские (хазарские) украшения. Олег не подчинил себе вятичей, но борьба русских князей с Xазарией, очевидно, ощущалась в этом регионе: клады этого времени найдены и в землях радимичей и северян. Наконец, американский нумизмат Т. Нунен [1985, 41—50] показал, что в последней четверти IX в. приток монет в Восточную Европу резко сокращается, наступает первый кризис в поступлении восточного серебра; при этом кризис не связан с сокращением эмиссии в Xалифате — доступ серебра в Восточную Европу был искусственно приостановлен. Приток монет возобновляется в начале X в., когда серебро идет через Волжско-Камскую Болгарию из державы Са- манидов в обход Xазарского каганата. Не менее показательно, что тогда же, не ранее первой четверти X в., первые клады дирхемов появляются в самом Киеве: в IX в. Среднее Поднепровье оказывалось вне сферы русской восточной торговли.

Еще И. И Ляпушкин [1968, 152] связывал этот кризис с вторжением печенегов в южнорусские степи. Однако кочевники едва ли могли так прочно перекрыть речные пути, которые еще контролировались ха-зарскими крепостями. Скорее, торговую блокаду устроила Xазария в ответ на экспансию Руси [Петрухин 1995, 93].

Русь готова была к конфликту. Персидский географ Ибн Xордад- бех сообщает, что русские купцы добирались не только до Багдада через столицу хазар, но и до Константинополя по Румийскому (Черному) морю. Это известие можно датировать 880-ми годами, временем окончательной редакции «Книги путей и государств» и временем утверждения власти Олега в Среднем Поднепровье. Это сообщение содержит характерные «этнографические» подробности, и можно привести его полностью. «Что касается купцов русов, а они — вид славян (курсив наш. — В. П., Д. Р.), то они везут шкурки бобра, черных лисиц и мечи из отдаленных [земель] славянских к морю Румийскому, и берет с них десятину властитель Рума. А то идут по [...] реке славян, входят в Хам- лидж — город хазар, и берет с них десятину властитель их. Затем отправляются к морю Джурдана и выходят на каком-либо его берегу [...]. А иногда везут свои товары из Джурдана на верблюдах к Багдаду, и переводят им славянские евнухи, и говорят они, что они - христиане, и платят джизью» [Калинина 1986, 71].

Ремарку Ибн Хордадбеха о том, что купцы русы — это вид славян (сакалиба), постоянно цитируют энтузиасты поисков руси среди славянских народов. Персидский географ, пожалуй, единственный автор эпохи раннего Средневековья, который таким образом отождествляет русь со славянами. Простейшим способом этот парадокс можно решить ссылками на то, что восточные авторы часто понимали имя сака- ли6а расширительно, и относили к видам славян даже немцев и венгров. Но этнографическая конкретика заставляет внимательнее отнестись к информации Ибн Хордадбеха. По его данным, русь владеет славянским языком — ведь в Багдаде переводчиками ей служат славянские евнухи . Эти данные соответствуют и рассказу Начальной летописи о войске Олега: его варяги и словене уже носили общее название — русь. Более того, известие Ибн Хордадбеха оказывается первым свидетельством того, о чем с патетикой писал тот же летописец: «А словень- скый язык и рускый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первое беша словене». Эти слова завершают упомянутый рассказ о «преложе- нии книг на словенский язык», который приурочен, опять-таки, к правлению Олега. Конечно, варяжская русь не отказалась при этом ни от своих обычаев, ни от своего языка: в середине Х в. Константин Багрянородный еще отличает скандинавский язык «росов» от языка их данни- ков-славян, а скандинавские древности широко распространяются в Приднепровье как раз после вокняжения Олега в Киеве. Но владение «словенским языком» было необходимо руси — и не только на международных рынках: славянский язык нужен был русским дружинникам и князьям, чтобы соблюдать «ряд» со своими подданными.

О том, насколько начальная русь была способна к восприятию новых культурных импульсов, свидетельствует тот же Ибн Хордадбех: купцы русы прикидывались в Багдаде христианами и платили специальный налог, чтобы избежать тех сложностей, которые встречали в исламских странах «язычники». О попытках крещения руси в IX в. свидетельствовал и сам патриарх Фотий [Иванов 2003, 2003, 169—171], но у князя Олега были иные задачи — он оставался язычником.

Очевидно, Хазария перекрыла дорогу по Дону, который и мог именоваться «рекой славян» у Ибн Хордадбеха (в рукописи название реки неясно). Олег совершает свой легендарный поход на Царьград по Днепровскому пути, датируемый в летописи 907 г. Возможно, поход Олега на Царьград 907 г. способствовал улучшению русско-хазарских отношений: во всяком случае, именно после 907 г. (между 909 и 914 гг.) хазары пропустили русь в грабительский поход на Каспий, против своих мусульманских противников. Это предприятие сильнейшим образом напоминало морские набеги викингов на Западе: разграбив побережье Каспия, русы укрылись на близлежащих островах, и неопытные в морских сражениях местные жители были перебиты, когда попытались на своих лодках сразиться с русами [Минорский 1963, 200 и сл.]. Исследователи (А. Е. Пресняков, М. И. Артамонов, А. П. Новосельцев, Г. С. Лебедев и др.) давно обратили внимание на взаимосвязь восточных и византийских походов руси — к Х в. Русское государство включается в геополитическую систему Евразии. При этом положение руси «меж двух огней» и, одновременно, объектов экспансии — Хазарии и Византии, — естественно, не могло быть стабильным: после (инспирированного Хазарией?) похода на Каспий каган получил свою часть добычи, но возвращающаяся русь была перебита мусульманской гвардией кагана — огузами из Хорезма, которых поддержали и итильские христиане; остатки отступавшего по берегу Волги войска были добиты бур- тасами и болгарами-мусульманами. Так или иначе, традиционный путь, которым направлялся в Восточную Европу поток восточного серебра, — через Кавказ и Хазарию — не был восстановлен.

Поворот политики Олега к Византии был естествен.

Легендарный поход Олега на Царьград традиционно считается вполне «историческим», но даже русские источники — единственные свидетельства этого похода — полны видимых противоречий. Его описание помещено в ПВЛ под 907 г., в НПЛ — под 922: в новгородской версии в войске Олега названы варяги, поляне, словене и кривичи, в ПВЛ — все племена, подвластные Олегу или даже упомянутые ранее, хотя возглавляют список те же варяги и словене. Нет в обоих списках только руси, хотя значение именно этой дружины и даже самого дружинного имени явственно в обоих текстах. Сначала в обеих летописях говорится, что Олег заповедал побежденным грекам «дань даяти» на «2000 корабль», по 12 гривен на человека; Повесть временных лет конкретизирует далее, что дань дается «на ключ» — уключину, то есть на каждого «гребца»-русина. Упоминание собственно руси появляется в характерном тексте, опять-таки связанном с походом на морских судах — возвращением от стен побежденного Царьграда: «и рече Олег: “Исшийте парусы паволочиты руси, а словеном кропиньныя”, и бысть тако. И повеси щит свой в вратех показуа победу, и поиде от Царягра- да. И воспяша русь парусы поволочиты, а словене кропиньны, и раздра а ветр». Словене сетуют, что им даны паруса не из драгоценных тканей, а из менее прочного холста и т. д. [ПВЛ, 17]. Очевидно, что мы здесь опять имеем дело со сказанием, а не с ученым комментарием летописца, составлявшего списки известных ему племен — участников похода. Но что же такое русь в «сказании»? В описаниях походов на Царьград русь — это войско: в описании Олегова похода в ПВЛ говорится, что «много зла творяху русь греком, елико же ратнии творять». Здесь в понятие «русь» включены все участники похода, в том числе словене. Русь же, снабженная драгоценными парусами и противопоставленная словенам, — это княжеская дружина: так противопоставляли русь и славян-данников Константин Багрянородный в середине X в. и восточные авторы. Кто же такие словене «сказания» — только словене новгородские или все союзники и данники Олега, относящиеся к рядовому воинству? Казалось бы, ответ здесь однозначен — новгородцы [Шахматов 1908, 334—335]. Обратимся, однако, к описанию войска Олега в ПВЛ: «Иде Олег на Грекы, Игоря оставив Киеве, поя же множество варяг, и словен, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины: си вси звахуться от грек Великая скуфь (Скифия. — В. П.)» [ПВЛ, 16]. Бросается в глаза несообразность этого списка — словене упомянуты там дважды. Конечно, список составлялся не очевидцем похода 907 г., а летописцем, но необходимо выяснить, основывался ли составитель списка на механическом сведении в один текст доступной ему информации (ср. [Шахматов 1908, 337]) или следовал некоей традиции.

Очевидно, что список членится на три части: 1) варяги и слове- не — они, как свидетельствовал уже Начальный свод, прозвались в Киеве русью; 2) чудь, словене, кривичи, меря — «новгородская конфедерация», призвавшая варягов; 3) поляне и славянские племена юга Восточной Европы. Таким образом, получается, что русь в списке «зака-муфлирована» под объединением варягов и словен (а повторение имени словене в составе новгородской конфедерации неслучайно) и, стало быть, противопоставлена тем словенам новгородским и другим племенам, которые не входили в состав дружины князя. Кажется очевидным, что русь, как княжеская дружина, сформированная в Новгороде, проти-вопоставляется в первую очередь недавно покоренным славянским племенам юга, которых (или часть которых — ср. космографическое введение) греки звали Великая Скуфь — Великая Скифия. Такому проти-вопоставлению соответствуют данные самой летописи и византийских (и восточных) источников о руси, собирающей дань со славян, прежде всего на юге — от Киева до Смоленска (Константин Багрянородный).

Документ, открытый в княжеском архиве составителем ПВЛ (видимо, самим Нестором), казалось бы, обнаруживает, что «полный» этнический состав воинства и дружины Олега — скорее результат разысканий летописцев, чем аутентичная передача народных преданий. Речь идет о договоре Олега с греками (911 г.). Князь послал своих мужей «построити мира и положити ряд межю русью и грекы». Эти мужи и поименованы в договоре. «Мы от рода рускаго, Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, иже посланы от Олга, великого князя руского, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояр [...] и от всех иже суть под рукою его сущих руси» [ПВЛ, 18]. Среди мужей Олега нет людей со «словенскими» именами, хотя комментаторы этого списка предполагают, что «доверители», носящие скандинавские имена, могли представлять и «словенских» членов русского княжеского рода — как это было в договоре Игоря с греками 944 г., и даже самостоятельных славянских князей.

Последнее маловероятно, так как в тексте того же договора сказано, что светлые князья «сущи» под рукою Олега, как и «вся русь». Существеннее для нас то обстоятельство, что послы Олега клянутся «по закону рускому»: статьи этого закона содержатся в договоре, и исследователи нашли им немало параллелей в обычном праве — славянском, германском и, что характерно, в греческом — византийском. Действительно, жизнь и имущество «русина» приравнивается в договоре к жизни и имущественным правам «христианина» — грека: при Олеге впервые осуществляется синтез древнерусского и византийского права, характерный для всего последующего развития русского законодательства. Договор 911 г. при этом имеет одну характерную статью: специально охраняется ладья и перевозимое в ней имущество — если она будет выброшена на берег в «чужой земле», то «обычное» береговое право не действует, местные жители не могут присвоить себе добро, а обязаны оказать содействие потерпевшему бедствие экипажу (ср. [Литаврин 1999, 453 и сл.]). Особое значение для руси ладьи, ее оснастки, и гребцов, получивших специальную дань на «ключ» под самим стенами Царьграда, обнаруживается и в летописном сюжете об оснащении Олегом ладей, возвращающихся из похода, где русь противопоставлена славянам.

В целом договор 911 г., приравнивавший «всю русь» грекам-«хри- стианам», отмечает становление государственного и этнического са-мосознания Руси в широком смысле, включавшем всех русских князей и их подданных. Составители летописей не могли не учитывать исторических результатов распространения и закрепления названия русь как надплеменного имени, относящегося ко всей Русской земле. Поэтому в Начальном своде «варязи мужи словене» называются в Киеве русью, а составитель Повести временных лет добавляет к варягам и словенам слова «и прочи», в соответствии с собственным (и вполне справедливым для его времени) заключением об общеславянском языке руси, уже включающей и полян («поляне яже ныне зовомая русь»). Примерно то же заметил и Шахматов: «Подобно тому, как имя Полян и других племен поглощено именем Руси, также точно Словене новгородские прозвались Варягами; эти самые Варяги, перейдя в Киев, и именно прежде всего они (а не покоренные ими Поляне) назвались Русью» [Шахматов 1908, 489]. Как видно из текста договора, словене в действительности не назвались варягами, а мужи от рода русского носили скандинавские (варяжские) имена. Народное предание об Олеге, очевидно, свидетельствует и о противоречиях между словенами и русью.

Повесть временных лет описывает еще один эпизод похода на греков, где вновь очевиден «дуализм» отношений руси и словен в войске Олега: перед возвращением руси-войска (под разными парусами) был заключен мир, и мужи Олега «по русскому закону кляшася оружием своим, и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьем богом» [ПВЛ, 17]. «Мужи Олега» в ПВЛ — «варяги, словени и прочие», прозвавшиеся русью. Однако, при том что в дальнейшем распределении парусов русь — это и есть княжеская дружина, круг поклонников Волоса может быть определен более точно. Видимо, это — словене новгородские, жители русского севера, где и был широко распространен культ Волоса, в отличие от Киева, где наследник Олега Игорь со своими мужами клянется только Перуном (при заключении договора 944 г.). Перун — «бог свой» уже для мужей Олега. Волос — «скотий бог», бог богатства и данников, с которых варяги Олега получали это богатство по «уставу» о дани. Волос не вошел даже в киевский пантеон князя Владимира, хотя тот и опирался на словен, наряду с варягами, при захвате города. Напротив, Владимир насадил культ Перуна в Новгороде, где его посадник Добры- ня поставил над Волховом «кумир» громовника, которому стали поклоняться «люди новгородские» [ПВЛ, 37]. Восприятие культа громовержца Перуна как дружинного культа божества, которое почиталось верховным у славян уже в VI в. (по свидетельству Прокопия Кесарийского), упрочивало позиции княжеской дружины — руси как господствующего слоя в формирующемся государстве. Но если признать, что Олег был первым, кто оказал предпочтение Перуну, обосновавшись в Киеве и оторвавшись от изначальной столицы в Новгороде, от опоры на словен, то его «мифоэпическая» смерть от змеи, атрибута Волоса, может выглядеть как некая «расплата» со стороны словенского бога [Петру- хин 2000,140 и сл.].

Думается, что летописный контекст дает достаточно ясное свидетельство тому, что заставило русских князей, и в первую очередь Олега, оставив Новгород, избрать своей столицей Киев: претензии на наследие

Xазарии в Восточной Европе и стремление к господству на пути «из варяг в греки».

Но Византия не могла насытить рынки Восточной и Северной Европы монетой: в империи существовали ограничения на вывоз драгоценных металлов, а серебра не доставало самим грекам - они должны были перечеканивать арабскую монету [Нахапетян, Фомин 1994]. Кроме того, для подписания выгодного договора с Византией (911 г.) Руси необходимы были чрезвычайные общегосударственные усилия - поход всех подвластных Олегу племен на Царьград. Тогда торговые экспедиции руси в Константинополь стали ежегодными — таковыми описывает их Константин Багрянородный в середине X в. Приток же монеты в Восточную и Северную Европу возобновился в начале X в. из державы Саманидов через Болгар — в обход Xазарии. Тогда монеты появляются и в Киеве.

На Днепровском пути с начала X в. бурно развиваются два центра, аккумулирующих славянские и скандинавские древности, восточное серебро, драгоценные ткани и т. п.: это сам Киев и Гнёздово, комплекс из городища, селища и многочисленных курганов под Смоленском в Верхнем Поднепровье. Помимо северно-европейских традиций, эти цен-тры, а также Среднее и Верхнее Поднепровье в целом, связывает сла-вянская традиция в широком смысле: помимо роменских черт в мате-риальной культуре двух центров и регионов бросается также в глаза влияние Великой Моравии (моравская керамика и височные кольца, даже отдельные вещи в аварском стиле — ср. [Седов 2002, 548]). Xа- рактерно, что Повесть временных лет увязывает историю начальной Руси с этими регионами во временных рамках княжения Вещего Олега, когда князь присваивает северянскую дань, а угры-венгры проходят мимо Киева в Моравию. Константин Багрянородный отмечает [глава 41, ком-ментарий. С. 399], что после вторжения венгров (896 г.) население Мо-равии «разбежалось»: видимо, при Олеге для представителей славянского мира в широком смысле действительно открываются пути в Верхнее Поднепровье. Это помогает объяснить и отсутствие ранних находок IX в. как в Киеве, так и в Гнёздове: городские поселения начинают интенсивно развиваться после подчинения их Олегом и включения в формирующуюся городскую сеть Древнерусского государства. Тогда же Среднее Поднепровье, с Киевом и «северянским» Черниговом (в конце Х в. к ним добавился построенный при Владимире Переяславль), становится доменом киевского князя и Русской землей в узком смысле — центром, к которому «тянут» все остальные земли, подвластные русским князьям.

* * *

Изменение геополитической ситуации в правление Олега, установление постоянных дипломатических и торговых отношений с Византией не могло не затронуть Хазарию и сопредельные с ней регионы. Восточный автор ал-Истахри, информация которого об ар-рус восходит к первой трети Х в., помещает русь между булгарами и сакалиба-славянами; русы торгуют с хазарами, Румом (Византией) и «Булгаром Великим» (Дунайской Болгарией), и «столь сильны, что наложили дань на пограничные им районы Рума»; правда, ал-Истахри добавляет, что печенеги урезали территорию русов и поселились между Румом и Хазарией (ср. [Минор- ский 1963, 149; Новосельцев 1965, 411—412]). По летописи, печенеги впервые появляются в пределах Русской земли в 915 г., в правление наследника Олега князя Игоря и становятся важным геополитическим фактором в отношениях между Византией, Русью и Хазарией, о котором специально повествует Константин Багрянородный. Но противостояние Хаза- рии и Руси продолжается. Об этом свидетельствуют данные т. н. Кембриджского документа, примыкающего к документам еврейско-хазарской переписки (см. из последних работ [Голб, Прицак 2003, 101 и сл.], там же обсуждение проблемы в комментариях редактора).

Кембриджское письмо содержит описание русско-хазарского конфликта, спровоцированного византийским императором Романом Ла- капином (920—944): «царь» (евр. мелек ) Руси HLGW напал на причерноморские владения Хазарии — Самкарц (Самкарай, как полагают — на Таматарху, рус. Тмутаракань на Таманском п-ове), но был разбит хазарским полководцем Песахом. По продиктованным хазарами условиям мира, HLGW должен был напасть на Византию. Описание похода HLGW на греков, его поражения и бегства «за море» в FRS (Персию?) и гибели его там отчасти соответствует тому описанию, которое в византийских и основанных на них летописных источниках относится к походу на греков Игоря, действительно совершенному в 941 г. При этом имя HLGW — Хелгу, Халгу — точно передает скандинавскую форму имени Хельги (Helgi), рус. Олег. Это имя позволяет некоторым исследователям отождествлять предводителя руси Кембриджского документа с Вещим Олегом русских летописей. Поскольку в Повести временных лет смерть настигает Вещего Олега сразу после заключения договора с греками 911 г., эта дата признается недостоверной. Получается, что Олег правил в Киеве (обосновавшись там к 911 г.) до неудачного похода на греков в 941 г. и, не решившись вернуться туда после поражения, ушел с дружиной в «Персию» (здесь вспоминают поход руси на Бердаа 943/944 г. или 944/945), где и погиб, что опять- таки отчасти совпадает с известием Новгородской летописи о смерти Олега по пути «за море». Правда, речь в этой летописи идет о другом — Варяжском — море и о могиле Олега в Ладоге. Место Олега в Киеве занял спасшийся после похода Игорь; или Олег вообще не имел отношения к договору 911 г., и его имя вставлено редактором ПВЛ [Франклин, Шепард 2000, 159] и т. д. Однако могила Олега в Киеве была хорошо известна на Щекавице и в XI, и в XII в. не только ПВЛ, но и позднейшей Киевской летописи ([ПСРЛ. Т. 2. Л. 120, 146, 155] — неда-леко от Жидовских ворот): значит, Вещий Олег не сгинул на чужбине.

Отождествление Вещего Олега и Хелгу основывается на представ-лениях тех же летописей о единовластии на Руси «великого» киевского князя («царя» Кембриджского документа). Некоторые основания для обнаружения такой тенденции к единовластию имеются, если учитывать претензии первых русских князей на титул «каган». Однако аутентичные документы Х в. — договоры с греками и трактат Константина Багрянородного «Об управлении империей» — свидетельствуют о власти над Русью целого княжеского рода («архонтов со всеми росами» у Константина), «рода русского», «всех светлых и великих князь» договора 911 г., «всей княжьи», названной поименно в договоре Игоря 944 г. Имени Олег/Хелгу нет в последнем договоре, так как по данным Кем-бриджского письма он уже погиб или воевал за морем, в Персии. Но само это имя присуще именно «русскому» княжескому роду (как и имена Рюрика и Игоря — ср. «Игоря, нети Игорева», племянника киевского князя среди «всей княжьи» в договоре 944 г.): к примеру, таковы в следующих поколениях Олег Древлянский и Олег Святославич Тмута- раканский и Черниговский, с которым ассоциировался титул «каган» в «Слове о полку Игореве». Когда Олег Святославич пребывал в Тмутара-кани в конце XI в., он именовался «архонтом Матрахи, Зихии и всей Хазарии» на византийской печати.

Попытка одного из русских князей захватить Самкарц — Тмутаракань в 940-е гг. не увенчалась успехом. Рассказ о поражении Хелгу и гибели его за морем завершается в Кембриджском письме фразой: «Тогда Русь была подчинена власти хазар» [Гол6, Прицак 2003, 142]. Она напрямую противоречит свидетельству русской летописи о том, что Олег, как бы ни датировать его правление, избавил славян Поднепровья от хазарской дани. Противоречие это, однако, снимается при учете традиционного для «кочевых империй» и раннесредневековых государств вообще представлений о власти: народ (войско), однажды потерпевший поражение, считался подвластным победителю. Кроме того, документы еврейско-хазарской переписки в целом были тенденциозны — могу-щество каганата преувеличивалось накануне гибели Xазарии.

Существенно, что «сторонний» наблюдатель — ал-Масуди, писавший в середине 950-х гг., то есть до предполагаемого времени составления Кембриджского письма, сообщал, что «многие» из племен ар-рус вошли в «общность (сообщество — джумла) ар-Рум подобно тому, как вошли ал-Арман (армяне) и ал-Бургар (дунайские болгары), которые представляют собой один из видов ас-Сакалиба 13, и ал-Баджанак (пече-неги) из тюрок. И они (византийцы) поместили их (русов, армян, болгар и печенегов) гарнизонами во многих из своих крепостей, примыкающих к границе аш-Шамийа (сирийской), обратили их против Бурджан и других народов, враждебных им и окружающих их владения» [Бейлис 1961, 23].

Значит, часть «племен» (джинс) Руси входила в «Византийское содружество» (введший это понятие византинист Д. Оболенский не ис-пользовал данных ал-Масуди) в середине X в., что соответствует данным русской летописи. Действительно, русская княгиня Ольга, вдова Игоря, должна была поставлять «воев» в Византию, а сам Игорь, согласно договору с греками, заключенному в 944 г., обязывался соблюдать интересы Византии в «Корсуньской стране» (Крым, прежде всего — Xерсонес) и выступать против «черных болгар» [ПВЛ, 433, 606]. Оче-видно, что хазары относились к тем «враждебным» народам, против которых были обращены союзники Византии. Именно в конце 30-х гг. X в. в византийско-хазарских отношениях разразился кризис, естественным средоточием которого (в описании того же Кембриджского документа) стали крымские владения Византии. Если считать «черных болгар» представителями той причерноморской болгарской орды, которая оставалась (может быть, номинально) во власти Xазарии (ср. [Плетнева 1999, 169, 224]), то имя Бурджан у ал-Масуди может относиться именно к ним, а не к дунайским болгарам, поименованным среди союзников Византии.

Предположение об «автономном» участии дружины Xелгу в походе Игоря 941 г., выдвинутое после публикации Кембриджского документа, и о том, что эта дружина происходит не из Киева (ср. [Вернадский 1996а, 41—45]), представляется вполне обоснованным. Можно сомневаться в том, отправилась ли дружина Xелгу после поражения от греков в 941 г. именно в Бердаа в 943 или 944 г., ибо это действительно требовало не только сохранения боеспособности, но и двухгодичного пребывания на «зимних квартирах»; кроме того, войско руси, вторгшее

Xарактерен параллелизм в отнесении дунайских болгар у ал-Масуди и руси у Ибн Xордадбеха к «виду славян»: болгары, как и русь, перешли на славянский язык в процессе становления государственных отношений со славянами.

ся в Бердаа, по описанию Ибн Мискавейха, включало даже женщин — это не могли быть остатки разгромленной дружины Хелгу, а свежие силы, стремившиеся закрепиться в богатом Закавказье. По византийским (и, соответственно, русским) источникам, разбитая русь пыталась прорваться к фракийскому берегу — к дому.

Так или иначе, упоминание Хелгу в Кембриджском документе не дает прямых оснований отождествлять его с Вещим Олегом, а скорее позволяет усматривать в нем представителя русского княжеского рода, наиболее активного на «хазарском» направлении русской экспансии. Для русских дружинных древностей в целом характерно восприятие элементов степной «хазарской» культуры, но наиболее явственно (и естественно) это восприятие прослеживается в дружинных древностях Черниговщины, в том числе в самых больших русских курганах середины Х в. в самом Чернигове (см. ниже). Особая связь Черниговской земли с Хазарией и Тмутараканью (Самкарай-Самкарц Кембриджского документа) вплоть до конца XI в. позволяет предположить черниговское происхождение князя Хелгу-Олега как члена русского княжеского рода времени княжения Игоря в Киеве.

* * *

Как мы видели, внешними наблюдателями — греками и болгарами — разноплеменное войско русских князей в походе именуется просто «русью». Так, Игорь после неудачного похода 941 г. призывает идти на греков варягов из-за моря: здесь впервые русь и варяги различаются как княжеская дружина и наемники. Князь совокупляет «вои мно- ги, варяги, русь, и поляны, словени и кривичи, и теверьце (тиверцы), и печенеги наа», — но болгары сообщают грекам об этом войске: «Идуть Русь, и наяли суть к собе печенеги». Имя Русь распространяется, таким образом, на варяжско-славянское войско, участвующее в общегосударственном военном — дружинном («русском») — предприятии.

В княжение Игоря летопись существенно дополняется сведениями трактата Константина Багрянородного «Об управлении империей». Составленный в середине Х в., трактат описывает в 9 главе ситуацию на Руси (Росии) в княжение Игоря. Ежегодно весной русь (росы) собирает ладьи-однодеревки, которые приводят на Днепр и продают славяне из Новгорода, Смоленска, Любеча, Чернигова и Вышгорода. Однодеревки сходятся в крепости Киева, называемой Самватас (еврейско-хазарский ойконим); в июне росы по Днепру отправляются в Византию. Зимой «все росы» (ср. «всю русь» — княжескую дружину в легенде о призвании варягов) выходят со своими архонтами из Киева в полюдье и кормятся у славянских племен — древлян, дреговичей, кривичей, северян и других. Славяне названы Константином «пактиотами» — данниками — росов, но из текста видно, что речь идет не только о дани (кормлении), но и об «обмене услугами» — продаже однодеревок. Так или иначе даннические отношения — «пакт» — и во времена Игоря основывались, судя по всему, на договоре. Нарушение этого договора привело к гибели Игоря в 944 г.: древляне, с которых князь дважды хотел собрать дань, восстали и казнили Игоря (по летописи, они назвали князя «волком», — традиционное название преступника у многих европейских народов — см. [Петрухин 1995, 143 и сл.]). Прав был Б. А. Рыбаков [1982, 319 и сл.], непосредственно связавший внешние — торговые и военные — предприятия Руси в Х в. с внутригосударственной системой полюдья: без этой базы никакие походы не были бы возможны. Тот же автор обратил внимание на связь списка городов, откуда приходили к росам однодеревки, с перечнем славянских племен-пактиотов: Смоленск — центр кривичей, Чернигов (и Любеч) — город северян. Норманны, считал Б. А. Рыбаков, не смогли овладеть славянскими городами (за исключением Киева, захваченного на короткий срок Олегом): недаром Олег останавливается перед захватом не в самом городе, а на урочище Угорском, к югу от Киева, прикидывается купцом — «поду- горским гостем». Под Смоленском, поворотным пунктом полюдья, маршрут которого реконструирован Рыбаковым, расположен крупнейший древнерусский курганный некрополь и поселение, которые этот иссле-дователь считал остатками дружинного «лагеря-города», — Гнёздово. Хотя соотношение Гнёздова и Смоленска (в котором известны лишь единичные находки Х в.) дискутируется, в целом ситуация на Руси в Х в. действительно характеризуется определенным «дуализмом» дружинных и городских центров: Новгород в Х в. сосуществует с соседним Городищем — древней резиденцией русских князей, под Черниговом располагается поселение (и некрополь) в Шестовице; в Верхнем Поволжье некрополи и поселения с «дружинными древностями» рас-полагаются в непосредственной близости от Волги (вокруг будущего Ярославля), в отличие от городов — Ростова и Суздаля, стоящих «в глу-бинке», на ответвлениях Волжского торгового пути.

Все эти некрополи и поселения, расцвет которых приходится на середину — вторую половину Х в., объединяются характерными этнокультурными чертами: 1) они развиваются под сильнейшим воздействием скандинавской культуры эпохи викингов: практикуется характерный обряд сожжения в ладье (или с использованием ладейных досок для погребального костра), ношение скандинавских амулетов, в том числе железные гривны с привесками в виде молоточков — символов громовержца Тора, о присутствии скандинавских женщин свиде-тельствует их убор — парные овальные фибулы с роскошным орнамен-том; «местные» традиции в их быте связаны по преимуществу с керамическим производством, домостроительством, некоторыми дета-лями костюма, общими для всей Восточной Европы; 2) наиболее яркие, прежде всего погребальные, комплексы, содержащие наборы вооружения, со сложным обрядом и т. п. свидетельствуют о принадлежности социальных верхов, обитавших на перечисленных поселениях, к дружи-не; 3) связи указанных памятников не замыкаются на Скандинавии — они ориентированы на славянский мир и на Восток в самом широком смысле (находки арабских и византийских монет и других предметов импорта сочетаются с салтовской — «хазарской» — ременной гарниту-

Скандинавские древности в Восточной Европе (Древняя Русь. С. 405)

рой, предметами вооружения и даже обрядами, характерными для степняков (о чем специально — ниже); 4) наконец, связи этих памятников направлены отнюдь не только вовне — они имеют достаточно отчетли-вый внутригосударственный, внутрирусский характер.

Самые большие курганы Гнёздова, с характерными для Скандинавии обрядами сожжения в ладье — важнейшим ритуальным и социальным символом руси-«гребцов», имеют ближайшие аналогии не только на севере Европы, но и в Чернигове, где при сооружении таких же больших курганов практиковался идентичный обряд погребального пира вокруг ритуальных котлов. Территории кривичей (где расположено Гнёздово) и северян (Чернигов) были объединены системой полюдья — очевидно, что и представители дружинных верхов, контролирующих сбор дани, были связаны едиными традициями, а возможно, и родством. Вероятно, эти монументальные насыпи принадлежали тем «архонтам» — представителям русского княжеского рода, к которым относился и Вещий Олег, и Хелгу Кембриджского документа. Эти связи усиливаются с распространением дружинного обряда ингумации в камерных гробницах: он характерен для некрополя самого Киева, Шестовицы и вообще Черниговщины, а в последние годы камерные гробницы открыты также в Гнёздове и Тимереве (Верхнее Поволжье), во Пскове и др. пунктах. Возникновение самого обряда возводят к норманнам — недаром древнейшая камерная гробница на Руси (конец IX в.) открыта в Ладоге, главных «воротах» Варяжского моря, — но развивается он под воздей-ствием восточноевропейских традиций и распространяется во второй половине Х в.: гнёздовские и тимеревские камеры датируются 70-ми гг. В Среднем Поднепровье ареал камерных гробниц совпадает с территорией Русской земли, подвластной киевским князьям со времен Олега.

Перечисленные древнерусские памятники Х в. интерпретируются по-разному: одни («норманисты») считают их свидетельством сканди-навской колонизации, другие — «местными» торговыми центрами. Присутствие на этих поселениях дружинников скандинавского проис-хождения — руси — заставляет внимательнее отнестись к данным ау-тентичных источников Х в., прежде всего трактата Константина Багря-нородного: в середине Х в. «росы» еще сохраняли скандинавскую лексику (судя по противопоставлению «росских» и «славянских» на-званий днепровских порогов). Эти памятники, таким образом, могли быть связаны с деятельностью дружины «росов» — руси. Наиболее оче-видными эти связи становятся с распространением камерных гробниц, после того как общерусское полюдье претерпевает кризис (восстание древлян и казнь Игоря). Последующие события позволяют прояснить основные функции «дружинных» поселений.

Вдова Игоря Ольга расправляется с древлянами, но после этого проводит реформу — устанавливает фиксированную дань и систему погостов — пунктов, куда свозится дань. В эпоху Ольги, по данным

Киевский дружинник X в. Реконструкция по материалам камерной гробницы из киевского некрополя. Рис. О. Федорова

археологии, действительно расширяется сеть поселений, которые можно отождествить с погостами, и упрочивается связь старых дружинных «станов» с Киевом. Об этой связи свидетельствует, в частности, харак-терная трансформация обряда погребения в камере: традиционным для Скандинавии было размещение коня в ногах погребенного, но в ряде комплексов Киева, Черниговщины и Гнёздова кони помещены сбоку, как было принято на юге, у кочевников.

О связи русской (и шире — русско-«варяжской») дружинной культуры с кочевым миром уже говорилось — салтовские поясные наборы, упряжь, некоторые виды вооружения были заимствованы на Руси и восприняты (при ее посредстве) в Скандинавии. Но влияния в обрядовой сфере не могли быть чисто «внешними»: об этом свидетельствует, в частности, обряд и инвентарь самого большого русского кургана — Черной могилы в Чернигове. Этот курган датируется 60-ми гг. X в., временем князя Святослава; о его принадлежности знатному русскому дружиннику скандинавского происхождения свидетельствуют: ладейные заклепки — остатки ладьи, в которой было совершено сожжение, — и упомянутый ритуальный котел, и расчищенная недавно статуэтка скандинавского сидячего божка, и т. п. Однако замечательные (и древнейшие) памятники русского прикладного искусства — оковки питьевых рогов — говорят о «восточном» влиянии. Особенно показателен мотив состязания двух лучников — простоволосого и с волосами, заплетенными в косу: мотив, видимо, связан с сюжетом борьбы за власть «священного царя» — кагана (см. [Петрухин 1995, 170 и сл.]). Питьевые рога входили в комплекс, связанный с погребальным пиром, — располагались под двумя кольчугами и шлемами рядом с котлом и бронзовым идольчиком: по ритуалу этот комплекс можно было бы считать «варяжским». Но сам комплекс был помещен не на кострище, где была совершена кремация, а на вершине первичной насыпи (накрытой при досыпке кургана глиняной «шапкой») — ритуал, свойственный именно черниговским курганам. Кроме того, на самом кострище прочее оружие — 2 (или 3) меча, 2 копья, сабля и др., конская упряжь — были сложены в груду — ритуал, не свойственный норманнам, но известный по другим большим черниговским курганам — Гульбищу и кургану «княжны Черны» (где груды вооружения помещались на вершине первичной насыпи). П. Н. Третьяков указал на аналогии этим ритуалам в салтовских древностях и более ранних (упомянутых выше) хазарских памятниках типа комплекса у с. Вознесенка. Уже говорилось, что для культуры правящих верхов в ранних государствах характерна была тенденция к этнокультурному синтезу «усваиваемых» этим государством традиций.

Представляется, что дело здесь не просто в традиционной полиэт- ничности дружинной культуры. В сооружении больших курганов должны были принимать участие многие жители Чернигова, но очевидно, что и к совершению ритуалов были допущены не только собственно русские дружинники: обряды с оружием совершали люди, знакомые с салтовскими (хазарскими) обычаями и, видимо, считавшие их «своими». То же обстоятельство следует иметь в виду и при интерпретации обрядности камерных гробниц с конями, расположенных в соответствии с кочевническими обычаями на юге Руси и в Гнёздове (исследователи Гнёздова предполагают присутствие там выходцев из Хазарии [Авду- син, Пушкина 1982]). Выходцы из Хазарии и, шире, кочевого мира степей (в IX—X вв. это венгры и печенеги), очевидно, наряду с норманнами входили в русскую дружину и принимали участие в формировании ее культуры (об этом свидетельствуют и данные антропологии — [Алек-сеева 1974]).

Собственно говоря, присутствие выходцев из Хазарии в южнорусских городах — факт вполне естественный и подтверждаемый письменными источниками. Характерно упоминавшееся письмо Х в. из Киева, написанное на еврейском языке членами еврейско-хазарской общины и имевшее «резолюцию» хазарского чиновника (?), простав-ленную тюркскими рунами: среди подписавших письмо поручителей были люди с традиционными еврейскими именами (Авраам, Исаак и др.), но были и носители имен явно нееврейского происхождения. Среди них есть такие парадоксальные сочетания, как Гостята бар Киабар Коген и Иуда по прозвищу Северята. О. Прицак усматривал и в словах Гостята и Северята тюркско-хазарские имена, однако А. Торпусман обоснованно видит в них имена славянские. Получается, что в первом случае Гостята происходил из тюркского племени каваров и вместе с тем относил себя к жреческому иудейскому роду когенов (что, с точки зрения ортодоксального иудаизма, невозможно, ибо когены были практически эндогамной «кастой» и не смешивались с выходцами из ино- этничной среды, даже если те были иудеями по вероисповеданию). Не менее интересно и прозвище Иуды Северята, отсылающее к славянскому племени северян, плативших дань хазарам. В целом антропонимия киевского письма характерна для быта иудейских общин в иноэтнич- ной среде — евреи быстро переходили на язык окружающего населения и воспринимали некоторые его обычаи, в том числе имена; тот же процесс аккультурации был характерен для иудейских общин в городах Северного Причерноморья (ср. в главе V); в этот процесс аккультурации были вовлечены, видимо, и хазары иудейского вероисповедания, жившие в Киеве [ср. Голб, Прицак 2003, 31 и сл.].

В самой летописи при описании договора Игоря с греками (944 г.) упомянуты «Козаре» — видимо, квартал в древнем Киеве (носившем также «иудейское» название Самватас, напоминающий еврейские имена на античном Боспоре), где располагалась и христианская община — «мнози бо беша варязи христеяни» [ПВЛ, 26], что непосредственно напоминает этноконфессиональную ситуацию в Итиле — столице Хаза- рии. Нет ничего удивительного, что и в Чернигове, центре Северской земли, платившей, как и полянский Киев, дань хазарам, было хазарское (салтовское) население. Существенно, во-первых, что это население при-нимало участие в ритуалах господствующего слоя Руси, — а господ-ствующий слой воспринимал «хазарские ритуалы» (причем, очевидно, ритуалы «царские» — напомним о претензиях русских князей на титул кагана). Во-вторых, присутствие в Чернигове выходцев из Хаза- рии, видимо, объясняет не только этнокультурную, но и политическую ситуацию в северянской земле: дело в том, что, несмотря на очевидное господство в Чернигове русской дружины, подвластной киевскому князю, в 16 км к юго-западу от города (в киевском направлении) по Десне расположен погост в Шестовице — дополнительный контрольный пункт возле центра Северской земли.

Как уже говорилось, камерные гробницы русских дружинников X в. располагаются точно в пределах Русской земли, занятой некогда волынцевской культурой. Погребальные памятники дружины «отмечали» центры и границы формирующегося княжеского домена. Показательно в связи с этим, что собственно хазарские «дружинные» памятники в Среднем Поднепровье (Вознесенка и др.) располагались вне будущей Русской земли, в степи, а не на территориях плативших хазарам дань славян.

С установлением контроля Руси над средним Поднепровьем ее соперничество с Хазарией продолжалось. После упомянутого разгрома Хелгу, по утверждению Кембриджского документа, Русь попала «под власть хазар». Следует помнить, что, с точки зрения правителей «кочевых империй», народ, потерпевший военное поражение, считался зависимым от победителей: историческая реальность была далека от этих амбиций, хотя один из представителей русского княжеского рода вынужден был подчиниться хазарам. О. Прицак склонен относить это известие к 20-м гг. Х в., но оснований для пересмотра летописной истории нет: двойная неудача руси в Византии и на Каспии произошла в 40-е гг. при Игоре. Неясно, был ли поход Хлгу на мусульманские княжества Каспия инспирирован Хазарией, но существенно, что в походе, по данным сирийского автора ХШ в. Бар Гебрея, наряду с русью принимали участие сакалиба (славяне), аланы и лезгины. А. П. Новосельцев [1990, 196] предполагает, что русь выступала в союзе с народами Северного Кавказа: уже говорилось, что аланы составляли значительную часть населения Хазарии и обитали не только на Северном Кавказе, но и в лесостепи, на Дону и Северском Донце — им приписывается лесостепной вариант салтовской культуры; здесь практиковался и известный в Северской земле обычай складывания оружия и упряжи в груду. Само название славянского племени северяне (ср. Северский Донец и т. п.), очевидно, имеет иранское происхождение. Черниговская (Северская) земля в XI и даже в ХП в. сохраняла традиционные связи с Хазарией (ср. поход Игоря, князя Новгород-Северского, с целью «поискати града Тьмутороканя») и Северным Кавказом. Но неудачи походов 40-х гг. X в., видимо, давали повод хазарам считать Русь покорной их власти.

Тем временем Ольга, дав фиксированные «уроки и уставы» подвластным славянским племенам, как и Олег, активизирует византийскую политику, принимает крещение (в Царьграде?). В русле прови- зантийской политики действует первоначально и Святослав, что, очевидно, развязывает ему руки на Востоке. А. Н. Сахаров [1982, 69—97] отмечает, что в 964 г., когда русский вспомогательный отряд (в соответствии с договором 944 г.) сражается на стороне греков в Сицилии, Святослав идет в поход на вятичей — последнее славянское племя, остающееся под властью Xазарии. Археологическими свидетельствами его похода считаются следы пожаров на городище Горналь на р. Псел (окраинное роменское городище за пределами «Русской земли») и на городище у с. Супруты на р. Упе, притоке Оки ср. ([Шинаков 2002, 127 и сл.]). Супруты — вятичский центр, с IX в. связанный, судя по находкам кладов и отдельных вещей, как с Xазарией, так и с Севером Европы. Салтовские вещи обнаружены и на городище Горналь. Выше по р. Псел появляется некрополь конца X—XI вв. с дружинными курганами в Гочеве.

Понимание последующих событий во многом зависит от чтения летописи. Как уже говорилось, разбивка начального текста на погодные записи проводилась в несколько этапов, часто искусственно: ранние известия записывались в хронографической манере, когда под одним годом помещались события нескольких лет. Так и с первым походом Святослава: под 964 г. сначала описан характер князя, затем сразу поход. «Иде на Оку и на Волгу, и налезе вятичи и рече вятичем: «Кому дань даете?» Они же реша: «Козаром»... (965 г.) Иде Святослав на козары; слышавше же козари изидоша противу с князем своим каганом... одоле Святослав козаром и град их (и) Белу Вежу взя. И ясы победи и касогы (966 г.). Вятичи победи Святослав и дань на них възло- жи». При разбивке на годы получается, что Святослав совершал ежегодные походы. Но уже из зачина, где говорится, что князь пошел на Оку и Волгу, ясно, что имеется в виду один поход — на Волге жили булгары и хазары, а не вятичи. Узнав о том, что вятичи подчинены хазарам, князь двинулся на Волгу на хазар и там сразился с самим каганом, взял их град (столицу Итиль?) и Белую Вежу (Саркел — уже на Дону!), победив ясов — аланов Северного Кавказа и касогов. В Ипатьевском списке добавлено, что князь «приде к Киеву», в Новгородской первой летописи — что Святослав «приведе» (подчинил) к Киеву ясов и касогов; видимо, тогда под власть Киева попала Тмутаракань. Разгрому, судя по всему, подвергся домен кагана — «кочевье», описанное в письме царя Иосифа, с Саркелом на западном рубеже и Итилем (Атил) — зимовищем [Плетнева 1986, 49—50]. Стало быть, князь совершил, по летописи, круговой поход по владениям хазар — в почти полном соответствии с цитированным письмом царя Иосифа, пройдя с нижней Волги на Дон, и вернулся в Киев [ср. Артамонов 1962, 426—428]. Появлению последующей записи под 966 г. о втором походе Святослава на вятичей мы обязаны также позднейшей разбивке текста Начального свода. Очевидно, поход, приведший к покорению вятичей — завершению дела, начатого, по летописи, при Рюрике и Олеге, — и разгрому Хазарии, был единым предприятием.

Нет оснований вслед за А. А. Шахматовым переиначивать маршрут Святослава, направляя князя не по Оке, а сразу на нижнюю Волгу: Ибн Хаукаль, описавший разгром каганата русью, подтверждает летописный маршрут — ар-рус опустошили сначала город Болгар, землю буртасов, а затем другие города и Атил (Итиль). Тот же автор говорит, что русь отправилась «сразу после этого в страну ар-Рум (Византию) и ал-Андалус». Вряд ли здесь он мог путать Болгарию Волжско-Камскую и Дунайскую — последовательность военных действий руси у него совпадает с летописной и, что не менее важно, с данными письма царя Иосифа: маршрут Святослава повторяет описание царем своих владений в Восточной Европе. Не вполне совпадает хронология у Ибн Хаука- ля и летописца, но в летописи она условна (и вторична), а у Ибн Хаука- ля (согласно В. В. Бартольду) относительна: разгром Хазарии и поход на Рум он относит к 358 году хиджры (ноябрь 968 — ноябрь 969 г.), по византийским же источникам, Святослав появился на Дунае в августе 968 г. (а не в 967, как в летописи). В 969 г. князь не мог пойти на Хазарию, так как в июле—августе был уже в Болгарии (летопись при разбивке начального текста на даты отнесла этот поход к 970 г.), а до того он отгонял осадивших Киев печенегов.

Уже славянское имя князя — Святослав, — равно как и отсутствие в описании (как в византийском, так и в летописном) его войска, противопоставления руси («росов») и славян свидетельствуют, наряду с данными археологии, об интеграции руси в восточнославянское общест-во. При этом характерно летописное описание «кочевнического» быта князя: в походах князь «воз по собе не возяше, ни котьла, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли, зверину ли или говядину на углех испек ядяше, ни шатра имяше, но подъклад постлав и седло в головах» [ПВЛ, 31]. О руси уже нельзя сказать словами автора начала Х в. Ибн Русте, что русы «на коне смелости не проявляют, и все свои набеги и походы совершают на кораблях» — для решения стратегических военных задач необходимо было применять разнообразную тактику. Сам облик князя с прядью волос — оселедцем на бритом черепе и серьгой в ухе (описанный у Льва Диакона) свидетельствует о восприятии князем (и дружиной) традиций степняков.

Во второй половине Х в. Русь — государство в Восточной Европе, стремящееся унаследовать и расширить власть своих предшественников: двойная цель внешней политики Святослава — утверждение на Дунае, официальной границе Византии (одна из парадигм русской государственной истории), и устранение главного соперника на Востоке — Хазарского каганата, — как видим, превышала задачи объединения восточнославянских земель. Варяги привлекались русскими князьями прежде всего для далеких походов. В этом отношении сведения о походе на Рум и ал-Андалус, совершенном, по Ибн Хаукалю, русью немедленно после разгрома Хазарии, напоминает о раннем походе ар-рус — норманнов — на Севилью в 844 г. Правда, В. В. Бартольд [1963, 850] считал, что это случайное совпадение: арабский автор «произвольно связал между собой такие события, как поход русов на Итиль и Семендер и поход норманнов к берегам Испании» (в Галисию) в 970 г.; кроме того, норманнские рейды на Испанию были совершены также в 966 и 968 г. (когда русь появилась на Балканах). Однако в описании «Повести временных лет» путь «из варяг в греки и из грек» как раз огибал Европейский континент и, видимо, был привычным и для руси, и для варягов. Так или иначе, поход на Хазарию Святослав должен был совершить, по всей вероятности, до середины лета 968 г. (Б. А. Рыбаков вслед за летописцем предполагал, что на его осуществление понадобилось не менее трех лет — с зимовками на Волге и Северном Кавказе.)

Поход Святослава на Болгарию (и Византию) летом 968 г. с целью утвердиться на Дунае в описании Льва Диакона действительно напоминал переселение — миграцию части населения, ибо русское войско включало не только «все молодое поколение тавров» (как уже говорилось, византийский историк именовал русь тавроскифами), но и женщин (в описании историка XI в. Иоанна Скилицы). Видимо, участие женщин в походах-переселениях было обычным для «варварских» на-родов: о том, что среди павших в войске аваров и славян, осаждавших Константинополь в 626 г., были женщины-славянки, пишет патриарх Никифор. Правда, эти описания напоминают популярные и в Средние века рассказы об амазонках и могут восходить к эпическому образцу — гомеровскому повествованию об осаде Трои. Но для дружин ранней руси, еще сохранявшей скандинавские традиции, характерно присутствие женщин — такие «девушки» сопровождали, к примеру, русов в их торговой экспедиции в Болгар на Волге — там их описал Ибн Фад- лан [ср. Петрухин 1996]. Экспансия Руси при Святославе приобрела, таким образом, наиболее угрожающий для Византии характер: ее целью был не просто грабеж или даже заключение выгодного договора, а реальное утверждение на Дунае.

Империя должна была сосредоточить все силы для борьбы с нашествием руси и использовала традиционные методы «геополитической» дипломатии: уже в 968 г., когда Святослав был в Дунайской Болгарии, греки спровоцировали набег печенегов на Киев. Князь успел вернуться и снять осаду города, но получил от киевлян весьма показательный упрек: «Ты, княже, чужея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив». Киевляне, население столицы Русской земли, уже не называются племенным именем поляне — в Киеве живут выходцы из разных «племен» и народов, и их интересы связаны с Русью — Русской землей. Однако князь по-прежнему видит центр своей земли в Переяславце на Дунае, хочет от Руси лишь получения «всех благ» — «скоры (мехов) и воска, меда и челяди (рабов)». Потерпев поражение от греков (971 г.), на пути в Русскую землю Святослав пренебрегает мудрым советом воеводы обойти на конях днепровские пороги и сознательно идет туда — в засаду печенегов, — следуя своей максиме: «Мертвые сраму не имут». Печенежский хан велит изготовить из черепа убитого на порогах князя чашу в соответствии с древним гуннско-тюркским обычаем (еще на рубеже н. э. гуннский шаньюй велел сделать чашу из черепа правителя разбитых им юэчжей: [Бичурин 1950, т. 2, 183]). После разгома Xазарии печенеги стали главными противниками Руси в степи.

Для понимания дальнейшей истории русско-хазарских отношений существенны данные восточных авторов о пребывании руси на нижней Волге (оттуда уже в 980-е гг. призвал русь в Дербент местный правитель); впрочем, факт этот не столь уж удивителен, если вспомнить о существовании русской и славянской общин в Итиле еще в середине X в. (по ал-Масуди). Во всяком случае Саркел — Белая Вежа и Тмутаракань становятся русскими городами. Ремарка летописца конца XI — начала XII в. — «володеют бо козары русьскии князи и до днешнего дне» — имела все основания.

После поражения Святослава на Дунае, где, по летописи, князь хотел, в соответствии со «славянской идеей», утвердить центр своей земли, с упрочением Древнерусского государства и новым пониманием его внешних и внутренних целей при Владимире меняется отношение к экзогенным факторам государственного развития, в том числе к варягам и хазарам (равно как и к Византии). Русские князья не раз призывали варягов из-за моря, и те вливались в их дружину (русь), но при Владимире произошел конфликт с варягами, демонстрирующий пере-мены в их положении. К 980 г. при помощи варягов и традиционных северных «федератов» — чуди, словен и кривичей — Владимир, кня-живший в Новгороде, захватывает сначала «кривичский» Полоцк, а затем Киев. Варяги требуют откуп с захваченного города (ср. «устав» Олега). Владимир тянет время, обещая собрать деньги, а когда варяги понимают, что откупа им не будет, и просятся на Царьград, князь отправляет с ними послание императору, где советует не держать наемников в столице. Сам он также отбирает среди варягов «мужей добрых, смысленых и храбрых» и раздает им грады [ПВЛ, 36—37]. Дело здесь не только в изменившемся отношении русского князя к варягам как к «чужакам» — дело и в возросшем значении русских городов (в данном случае Киева), что ясно из последующего решительного шага Владимира — новой общегосударственной реформы, последовавшей сразу за крещением Руси в 988 г.

Прежние «уставы» Олега, Игоря и Ольги поддерживали систему погостов для сбора дани. В 988 г. Владимир раздал сыновьям города — Новгород, Полоцк, Туров, Ростов, Муром, Тмутаракань и др. [ПВЛ, 54]. Сеть погостов отмирает, княжеская власть упрочивается непосредственно в русских городах, где продолжаются интенсивные процессы этнокультурного синтеза, «заданные» уже самими функциями этих поселений, как административных, торговых и ремесленных центров. Уже говорилось о том, что Киев и Новгород возникли на пограничье разных племенных зон и развивались на главном международном пути Руси — пути из варяг в греки. Показательно, что в Киеве производились «сал- товские» поясные наборы, а в Новгороде ремесленники обслуживали не только словенскую округу, но и «чудские языци» [Рябинин 1997, 242]. Естественной была изначальная разноэтничность населения южнорусских городов — не только Киева (с урочищами Козаре, Угорское и т. п.), но и Чернигова, не говоря уже о захваченных хазарских Белой Веже и Тмутаракани. Та же полиэтничность была присуща и населению земель и городов, которые оказались в зоне древнерусской колонизации IX—X вв., в том числе Ростова, Белоозера и, видимо, Мурома (ср. [Леонтьев 1996; Макаров 1999]). Формирующаяся в Х в. единая древнерусская городская культура способствовала быстрой аккультурации иноэт- ничных групп в городских центрах и ассимиляции малочисленного финского населения городской округи — мери, веси, муромы, практически не упоминаемых в источниках после Х в.

«Базисному» социально-экономическому (и политическому) аспекту развития древнерусской культуры — утверждению княжеской власти в городах — соответствовали перемены в духовной жизни общества, завершившиеся крещением Руси. Однако перед крещением Владимир совершает попытку «реформировать» язычество. Утвердившись в Киеве и выяснив отношения с варягами, Владимир учреждает «пантеон»: «постави кумиры на холму [...] Перуна [...] и Хърса, Дажьбога и Стрибога и Симаргла и Мокошь» [ПВЛ, 37]. Исследователи давно обратили внимание на то, что в пантеоне нет «варяжских» божеств: «варяжская» русь, судя по договорам с греками начиная с Олега, клялась славянским Перуном по «русскому закону». Дело здесь не только в известной восприимчивости викингов к местным культам, но и во вполне определенной ориентации на славянские обычаи и язык, необходимые в отношениях с Византией и Халифатом (ср. данные Ибн Хордадбеха о том, что переводчиками ар-рус уже в К в. были славяне). Обращает на себя внимание, особенно в последнее время, тот факт, что летописный список «владимировых богов» лишь «окаймлен» собственно славянскими божествами (Перун и Мокошь), прочие же, по наблюдениям

В. Н. Топорова [1995, 508 и сл.] и других исследователей, относятся к иранским (Хорс) или могут рассматриваться как славянские «кальки» с индоиранского (ср. также давнее сопоставление Симаргла с иранским Сэнмурвом). В этом нет ничего удивительного: иранский этнокультурный компонент (как уже говорилось) был достаточно силен и в самом Киеве, и в Северской земле, и в салтовской культуре; собственно хазарская культура также развивалась под сильнейшим воздействием иранской традиции; происхождение самого имени Ашина, искусство, восходящее к сасанидскому (а некоторые мотивы — к древнеиранскому и скифскому) и т. д. указывают на вековое воздействие иранской цивилизации. Включение в древнерусский пантеон иранских (славяно-иранских) божеств связано с этим воздействием, не в последнюю очередь — с алано-хазарским наследием: под контролем Руси оставались Саркел — Белая Вежа и Тмутаракань, — там князь посадил своего сына Мстислава.

Этот «тмутараканский» (хазарский) фактор играл некоторую роль в истории Руси и в XI в. (и, судя по «Слову о полку Игореве», в XII в.): во время усобиц после смерти Владимира Мстислав приходил с дружиной из хазар и касогов на Ярослава, тот с призванными из-за моря варягами потерпел поражение, но Мстислав уступил Киев «старейшему», а сам обосновался в Чернигове. Русская земля была поделена «по Днепру», что, видимо, также было обусловлено хазарским наследием, но сами хазары превратились из внешнего во «внутригосударственный» фактор. Последний раз они упомянуты в ПВЛ под 1089 г. — князь Олег расправился с ними в Тмутаракани.

Активная роль варягов, по летописи, завершилась еще ранее: в 1043 г. был совершен последний поход на Царьград. В дружине Владимира Ярославича были варяги, но они — и их цели — уже противопоставлены руси: русь хочет (как обычно) заключить выгодный мирный договор, остановившись на Дунае, варяги — грабить Царьград. Поход кончается неудачно из-за алчности варягов, они становятся «чужими», их интересы — враждебными Руси.

СОЦИАЛЬНАЯ ЛЕКСИКА И ЭТНИЧЕСКИЕ СВЯЗИ

РУССКОГО ГОСУДАРСТВА

Снижение роли экзогенных факторов — варяжского и хазарского — в процессе становления и усиления Русского государства естественно. Противоестественно, однако, стремление принизить эту роль на ранних этапах становления русской государственности. Договорные отношения славян и руси, равно как и хазарское наследие на юге Руси стали важнейшими структурообразующими факторами формирования русского государства. Славяно-варяжский (В. Т. Пашуто) и славяно-хазарский синтез осуществлялись на восточнославянской почве, основой государствен-ности стали восточнославянские города, но структура господствующего слоя, прежде всего княжеской дружины, навсегда запечатлела следы син-теза. Дружинное название русь распространяется на территорию всего государства; княжеским доменом — Русской землей в узком смысле — становится территория, с которой брали дань хазары. Правители государ-ства — включая Владимира Святого и Ярослава Мудрого — наряду с праславянским титулом князь носили титул каган. В дружинной лексике также чередуются славянские, тюркские и скандинавские термины как этнокультурные элементы в материальной культуре.

Более того, эта традиция получила специфически русское развитие в дружинной среде, как в сфере обряда (в том числе погребального, с формированием специфически русских восточноевропейских ритуалов), так и в собственно социальной сфере. Так, слово варяг, обозначавшее скандинава, принятого на службу по договору, возникло, очевидно, в древнерусской скандинавоязычной среде — среди собственно руси: Игорь, по летописи, впервые призвал варягов на помощь после неудач-ного похода руси на греков в 941 г. Видимо, с этого времени словом варяг стали обозначать на Руси скандинавов вообще, выходцев «из-за моря», в отличие от собственно руси, дружины русского князя, имеющей скандинавское происхождение [Мельникова, Петрухин 1994].

Одновременно договорные отношения со славянами, участие в сла-вянской системе полюдья, кормления, «гощения» на погостах не могли не воздействовать на собственно дружинную лексику руси и должны были привести к раннему восприятию славянской социальной терминологии, отраженной, в частности, в летописи. В тексте самой легенды о призвании князей Новгородской первой летописи слова вся русь заме-нены словами дружина многа; замена могла быть поздней (относиться ко времени составления Новгородской летописи), но восприятие самого термина, судя по традиционному мотиву совещания князя (Игоря, Свято-слава и т. д.) со своей дружиной, могло быть достаточно ранним. Дру-жинники Олега, носящие скандинавские имена, но клянущиеся по рус-скому закону Перуном и Волосом, названы в этом правовом тексте мужами. Ранее, под 882 г., говорится, что мужи Олега (варяги и слове- не) прозвались в Киеве русью. Мужами названы «слы и гостье» Игоря, заключавшие договор 944 г. В другом правовом тексте, связанном со сбором полюдья, «рекоша дружина Игореви: «Отроци Свеньлъжи изо- делися суть оружьем и порты, а мы нази. Поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы». И послуша их Игорь, иде в дерева в дань [...] и насиляше им и мужи его» [ПВЛ, 26—27]. Здесь дружина князя Игоря названа мужами, дружинники воеводы Свенельда — отроками; это различение, видимо, неслучайно: отроками именовались и дружинники воеводы более позднего времени — Яня Вышатича. Но и сама лексика, выделение мужей и отроков в дружине, весьма архаична и свойственна славянской (праславянской) традиции [Иванов, Топоров 1984]. Наконец, в наиболее раннем летописном известии о руси, непосредственно примыкающем к легенде о призвании князей, говорится о том, что у Рюрика были «два мужа, не племени его, но боярина» (Аскольд и Дир— [ПВЛ, 13]).

Само по себе это сопоставление муж (княжой муж)/боярин характерно для древнерусских источников [Ключевский, т. VI, 108—109; Львов 1975, 212; Свердлов 1983, 199—203]; от имени «великих князь и великих бояр» заключается договор 911 г. мужами Олега, «великий князь» Игорь «и князи и боляри его и людье вси рустии» упоминаются в преамбуле договора 944 г., «бояре и русь вся» — в договоре Святослава с греками 971 г. Насколько аутентичной можно считать эту договорную лексику и не зависела ли она от работы позднейших переводчиков договоров и т. п.?

Само слово боярин (болярин) — тюркское заимствование, при этом традиционное возведение его к болгарскому источнику не вполне удовлетворительно, слово имеет более широкие тюркские параллели [Фас- мер, т. 1, 203—204; Менгес 1979, 83—87; Львов 1975, 215—217]. Когда оно могло быть воспринято славяно-русской средой? Наиболее очевидным тюркское влияние было при Святославе — об этом свидетельствует быт и даже внешний облик князя (тюркская прическа и т. п. в описании Льва Диакона и «Повести временных лет»): в эпоху Святослава широко распространяются в дружинной среде и другие тюркские обычаи. Это естественно, ибо именно этот князь наиболее последовательно реализовал давние претензии русских правителей на хазарское наследие, разгромив самый каганат. Но вместе с тем нельзя не напомнить, что русские князья претендовали на титул хакан еще в IX в. — эти претензии сохранялись киевскими князьями вплоть до Ярослава Мудрого. Когда на протяжении первых двух столетий славяно-русско-тюркских контактов был воспринят термин бояре для обозначения высшей знати, сказать трудно, но в систему социальной (дружинной) лексики он вписывается по крайней мере в эпоху Святослава. Князь посылает к императору в качестве послов «лучших мужей», в тексте же договора говорится о «боярах и руси всей». Очевидно, что мужи — бояре (боляре) относятся к высшей, наиболее приближенной к князю старшей дружине, отроки — к младшей [Ключевский, т. VI, 108—109; Свердлов 1983, 44—48]. Такое различение старшей и младшей частей, «мужей» и «отроков», в дружине русов проводится уже у Ибн Фадлана, видевшего эту дружину в Болгарии на Волге в 920/921 г. [Калинина 1995].

В полном виде иерархия русской дружины описывается в летописи в связи с эпохой князя Владимира; князь «пакы творяше людем своим: по вся неделя устави на дворе в гридьнице пир творити и приходити боляром и гридем, и съцьскым, и десяцьскым, и нарочитым мужем» [ПВЛ, 56].

В списке дружинников — «людей» Владимира представлены все этнокультурные компоненты, присущие древнерусской дружинной культуре: боляре; гридь — специализированный термин скандинавского происхождения, обозначающий именно боевую дружину, телохранителей князя [Фасмер, т. 1, 458; СлРЯ XI—XIV вв., вып. 2, 389]; сотские, десятские, нарочитые мужи — славянская терминология (имеющая и книжные параллели — ср. Завадская 1990). Б. Д. Греков заметил, что гридь и гридница упоминаются в связи с Киевом единственный раз, при описании пиров Владимира: он считал, что эта скандинавская терминология занесена из Новгорода варягами Владимира [Греков 1959, 278]. Действительно, следующее известие, поминающее гридей, связано с Новгородом, где Ярослав раздает им тысячу гривен, а в Киев отцу посылает две тысячи [ПВЛ, 58]. Судя по тому, что гриди здесь — дружина сына киевского князя, можно предполагать, что бояре Владимира отличались от гридей как старшая дружина от младшей: для позднейшей традиции характерно упоминание гридей (гридьбы) вслед за боярами (огнищанами: ср. [ПСРЛ, т. 1, стб. 380; СлРЯ, вып. 1, 389; Насонов 1951, 43—44]).

Существенно, что при широком наборе дружинных терминов в списке Владимировых «людей» отсутствует сама русь, упоминаемая еще в договоре Святослава. Очевидно, что в Киеве и вообще на юге это слово в эпоху Владимира уже имело расширительный смысл: «Русская земля» понималась как хороним уже в договорах с греками Олега и Игоря; в этническом смысле к русским людям, во всяком случае при Владимире, относились и представители тех племен, которых он поселил в южнорусских городах: среди них были «муже лучшие [...] от словен, и от кривичь, и от чюди, и от вятичь [...] бе бо рать от печенег» [ПВЛ, 54]. Войско, которое вывел Владимир против печенегов в 992 г., называлось, как и разноплеменные воинства первых русских князей, русью, но собственно княжеская дружина, очевидно, должна была описываться уже специализированными терминами.

Несколько иной была ситуация на севере, в Новгороде, о чем можно судить уже по событиям эпохи Ярослава. После того как князь с помощью новгородцев утверждается в Киеве, он дает им «Русскую правду». В первой же главе словенин-новгородец уравнивается в правах с русином [ПРП, вып. 1, 77]: в случае убийства «аще будеть русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник, аще изъгои будеть, либо словенин, то 40 гривен положити на нь». Кого следует понимать под русином? С. В. Юшков считал, что горожанина, в отличие от сельского жителя словенина; М. Н. Тихомиров думал, что киевлянин таким образом противопоставлен новгородцу. Понимание первой статьи во многом зависит от того, считать ли перечень социальных рангов, приведенный вслед за поминанием русина, вставкой [ср. Черепнин 1965, 133—134], фрагментом, не имеющим прямого отношения к руси [Ловмяньский 1985, 202—203], или видеть в этом списке детализацию понятия русин [Лебедев 1987]. Очевидно, правы А. А. Зимин [ср. ПРП, вып. 1, 86] и Г. С. Лебедев, считающие, что гридин, купчина, мечник, а возможно, и изгой относятся к собирательному понятию русин (ср. «вся русь» и т. п.), — вынесение собирательного понятия в начало списка, как уже говорилось в связи с перечнями этнонимов, вообще характерно для средневековых текстов. Речь, таким образом, идет о княжеской дружине, прежде всего — о княжеской администрации: те же этнокультурные компоненты, характерные для Севера Восточной Европы, присутствуют в списке — скандинавская терминология (см. о слове ябетник — [Фасмер, т. 4, 538—539]) сочетается со славянской.

Однако, как верно отмечал еще Л. В. Черепнин [1965, 133—134], однозначного противопоставления княжеской киевской дружины новгородцам в «Русской правде» нет: к русинам могли принадлежать и дружинники новгородского происхождения. Это было подтверждено данными новгородских раскопок, интерпретированными В. Л. Яниным: в частности, на одной из цилиндрических деревянных пломб (из напластований 973—1051 гг.), которыми запечатывались мешки с данью, собранной на Новгородчине, наряду с княжеским знаком и мечом была вырезана надпись, поминающая мечника — представителя младшей дружины. Находки пломб на новгородских усадьбах свидетельствуют об активном участии самих новгородцев (прежде всего боярской знати: в Правде Ярославичей упоминается уже тиун боярский) в сборе и распределении дани [Янин 2001].

Более того, о широком значении термина русин, означающего отнюдь не только киевского дружинника, свидетельствует то, что и сама «грамота», данная Ярославом новгородцам, называется «Правда рускаа» [НПЛ, 176]. Это подтверждало вхождение Новгорода в правовую сферу — и территорию — Русского государства. Об этом вхождении Новгородской земли в Русскую землю в широком смысле свидетельствуют и ранние источники, в том числе Константин Багрянородный, относивший Новгород/Немогард к внешней Росии. К еще более ранней эпохе относится свидетельство «Повести временных» лет об уставе, данном Олегом утвердившимся в Киеве новогородцам, которые должны были платить дань варягам «мира деля».

Главной силой, реализующей и сохраняющей эту правовую традицию, была княжеская власть и дружина: очевидно, что из этого источника активно черпали информацию составители летописи (среди информаторов был упомянутый воевода Янь Вышатич; составитель «Повести временных лет» пользовался также княжеским архивом, откуда он получил тексты договоров с греками).

В процессе утверждения и расширения договорных отношений между русью и славянами — окняжения племенных территорий — имя Русь распространилось на подвластные князю земли и восприни- малось там прежде всего в качестве политонима Русская земля, чему способствовала исходная социальная окраска слова русь, как обозначения княжеской дружины. Распространение этого названия перекрывало и разрушало племенные традиции.

Одновременно русская дружина интенсивно впитывала различные этнокультурные импульсы, прежде всего славянские, ассимилируясь в славянской (восточноевропейской) среде. При этом на славянскую архаическую (половозрастную) социальную лексику (мужи/отроки и т. п.) наслоилась иноязычная (бояре/гриди), основанная на том же различении старшей и младшей дружины. Показательно, что эти заимствованные социальные термины, воспринятые славяно-русской средой, прочно закрепились в древнерусской традиции: они были необходимы для строительства новых «надплеменных» государственных отношений настолько же, насколько необходимо было объединяющее все подвластные новому государству структуры имя Русь.

Показательно также, что заимствования в сфере социальной лексики и т. п. не зависели прямо от «физического» присутствия носителей той или иной традиции среди представителей заимствующей стороны: конечно, присутствие норманнов в русской дружине X в. ощутимо несравненно больше, чем присутствие «хазар» (выходцев из степи), но «хазарские» заимствования относились как раз к обозначению высших социальных рангов (каган, бояре), в то время как скандинавские были связаны с младшей дружиной (и дружиной в целом — русь). Видимо, хазарская традиция была актуальна для Руси не только в связи с претензиями на хазарское наследие, но и в связи с тем опытом государственного строительства, который позволил хазарам объединить разно- этничные земли (о том, насколько осознанным было стремление к синтезу различных этнокультурных традиций у правителей раннего Средневековья см., например: [Литаврин 2000, 19]).

Отношения участвующих в этнокультурном и государственном синтезе сторон, как мы видели, не сводились к «завоеванию» и «покорению». Для начала русской истории (и в летописном изображении, и в реконструируемых договорных отношениях руси и славян) характерно стремление к праву, правде, исчерпанию конфликтных ситуаций. Недаром «Русская правда» Ярослава, данная новгородцам после их конфликта с варягами, в первой же главе уравнивает в правах русина — княжеского дружинника — и словенина: варяги в последующих главах оказываются в положении заморских гостей, нуждающихся в специальной защите.

В этих противоречивых и исторически изменчивых отношениях с хазарами, варягами и Византией выкристаллизовывалось в IX—XI вв. самосознание руси — русского народа. Объединению славянских племен, Новгорода и Киева, под эгидой русских (варяжских по происхождению) князей способствовало, очевидно, то обстоятельство, что эти разрозненные и населившие Восточную Европу разными путями племена сохраняли общеславянское самосознание (напомним об общеславянском самоназвании словен новгородских). Эта же общеславянская основа спо-собствовала распространению у восточных славян единого названия русь. Славяне и русь — княжеская дружина — объединились в Среднем Поднепровье против власти Xазарского каганата при Олеге. На славян и русскую дружину опирались Владимир и Ярослав Мудрый в реши-тельные для Руси моменты истории: пришлые варяги становились враж-дебными чужаками. Наконец, славяне и русь объединялись в совместных походах на греков — внешние и внутренние факторы способствовали их консолидации в единый народ с единым самосознанием.

Можно сказать, что варяги и хазары целиком «реализовали» себя в ранней русской истории, приняв участие в этнокультурном синтезе, который привел к становлению Русского государства и культуры. Изучение исторических основ этого синтеза — задача, актуальная для понимания не только прошлого России, но и ее настоящего.

ВЫБОР ВЕРЫ И КРЕЩЕНИЕ РУСИ. ЭТНОКОНФЕССИОНАЛЬНАЯ СИТУАЦИЯ

В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ КОНЦА X В.

Создание единой надплеменной идеологии — единого «закона» — было одной из важнейших задач государственного строительства, наряду с утверждением политической власти и экономического контроля над «племенными» землями через сеть городских поселений. Уже говори-лось, что Владимир Святославич, достигший единовластия в Русской земле, завершает борьбу за власть общегосударственной религиозной реформой. Государственный культ языческих богов учреждается в Киеве, где был установлен целый пантеон богов, и в Новгороде, где был поставлен идол верховного бога Перуна, очевидно, воплощавший главенство Киева: религиозная реформа, таким образом, охватывала всю Русскую землю.

Однако учрежденный Владимиром в Киеве «межплеменной» пантеон, включающий богов славянского и иранского происхождения, едва ли мог представлять собой реальное средоточие религиозного культа, собрание богов с дифференцированными функциями. Действительно, функции божеств этого синкретического пантеона дублировались и пересекались — Xорс и Дажьбог воплощали солнце, Дажьбог и Стрибог «простирали» благо (бог — праслав. заимствование из иранского со значением ‘доля, благо’ — ср. богатство и т. п.), Симаргл, если сопоставлять его с иранским Сэнмурвом, вообще «выпадал» из высшего «божественного» уровня, будучи химерическим существом, собакой с птичьими крыльями, вестником богов, но не персонажем одного с ними «ранга». Вместе с тем летописный список богов вряд ли был искусственной конструкцией древнерусского книжника — летописные списки имен (этнонимов, антропонимов) вообще отличались, как уже говорилось, особой точностью передачи традиции и особой структурой, когда список начинался с главного (обобщающего) персонажа и т. д.

Существенно вместе с тем, что структура всего летописного текста, посвященного деяниям Владимира, ориентирована на вполне очевидный библейский образец — летописец сравнивает Владимира с царем Соломоном: вслед за описанием пантеона он обращается к мотиву женолюбия князя и перечисляет жен и наложниц Владимира, «эпическое» число которых соперничает с гаремом иерусалимского царя. В Библии прегрешение Соломона связано как раз с тем, что «во время старости Соломона жены его склонили сердце его к иным богам [...] И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому, и Милхому, мерзости Аммонитской» (3 Цар. 11, 4—5). При этом летописец противопоставляет библейского царя русскому князю: «Мудр же бе, а наконець погибе; се же бе невеголос, а наконець обрете спасенье» — принял крещение. Мотивы женолюбия и учреждения «пантеонов» приводятся в летописи и Библии в разном порядке — это может означать, что летописец не прямо следовал библейскому образцу, а, опираясь на него, интерпретировал русскую реальность. Трудно сказать, влияло ли происхождение Владимировых наложниц на состав пантеона; во всяком случае, обычай брать жен из среды покоренных народов и волостей был свойствен правителям раннегосударственных образований (включая ближайшее к Руси — Хазарию). Однако «законные» жены Владимира —

Выбор веры князем Владимиром. Прием болгарских послов. Миниатюра Радзивиловской летописи

бывшая греческая монахиня, чешки и болгарка — были христианками. Так или иначе, можно полагать, что введенный князем пантеон в целом оставался чуждым и непонятным и для Киева, и для Руси, в отличие от традиционной еще «балто-славянской» пары Перуна и Волоса, которыми клялись русь и словене во время заключения договоров с греками, равно как и в отличие от христианства, уже широко распространявшегося на пути из варяг в греки.

Между тем этот пантеон действительно должен был служить средоточием культа, причем в его самых крайних и жестоких проявлениях, свойственных культу варварских государств: успехи этих государств, в первую очередь воинские победы, отмечались кровавыми жертвоприношениями, что должно было происходить и в Киеве. Под 983 г. летопись упоминает победу Владимира над ятвягами — балтским племенным объединением в бассейне Немана. Князь «иде Киеву и творяше требу кумиром с людми своими и реша старци и боляре: «Мечем жребий на отрока и девицю; на него же падеть, того зарежем богом». Жребий, видимо, не случайно выпал на «чужого» — сына варяга-христианина, вернувшегося на свой киевский двор из Царьграда: варяг был чужим уже и в этническом и в конфессиональном смысле. Варяг, естественно, воспротивился кровавому обычаю, но государственная «треба» должна была быть сотворена: отец и сын — варяги-христиане — стали первыми русскими мучениками. Конечно, повествование о мученической смерти варягов-христиан (равно как и описание пантеона Владимира) принадлежит христианину-летописцу, составлявшему еще Начальный свод, если вообще не относится к самым ранним пластам русского летописания — предполагаемому Д. С. Лихачевым «Сказанию о распространении христианства на Руси»; но слова варяга о Владимировых богах — «не суть то боги, но древо», самый традиционный для полемики против язычников мотив, — имели особый смысл в отношении к синкретическому киевскому пантеону. Смысл этот был понятен не только киевской христианской общине — Хорс и Симаргл должны были оставаться деревянными истуканами и для русских язычников.

«Эксперимент» с языческой реформой оказался для Владимира началом «выбора веры».

Сказание о выборе веры князем Владимиром, помещенное в «Повести временных лет» под 986 г., по-разному и не без противоречий трактуется в историографии: естественно, первым делом исследователи учитывают то очевидное обстоятельство, что «выбор веры», или, в более широком смысле, диспут о вере — это распространенный средневековый книжный сюжет с достаточно явными византийскими истоками и даже предполагаемым иудейским влиянием (см. сопоставление летописного сюжета с «выбором веры» хазарским каганом в еврейско- хазарской переписке: [Архипов 1995, 17 и сл.]). Не менее очевидно и то, что участники сюжета, хвалящие каждый свою веру перед Владими- ром, — «болъгары веры бохъмиче» (волжские болгары — мусульмане, чтящие Бохмита — пророка Мохаммеда), «немцы от Рима», «жидове козарьстии» и, наконец, грек-«философ» — были реальными «партнерами» Руси в эпоху раннего Средневековья.

Сам сюжет вводится летописцем во вполне исторический контекст. Под 985 годом рассказывается о походе Владимира с Добрыней на волжских болгар (союзником Руси здесь впервые оказываются тор- ки-огузы). Поход рисуется победным, с болгарами заключается мирный договор, но вместо положенных жертв по случаю победы описывается приход болгарских послов: «Придоша болъгары веры бохъмиче, глаго- люще, яко: «ты князь еси мудр и смыслен, не веси закона; но веруй в закон нашь и поклонися Бохъмиту». Установление договорных отношений с Болгарией Волжско-Камской имеет свое продолжение: болгары проповедуют ислам. Владимир для них действительно не ведает «закона», ибо закон — это Священное Писание, строго регламентированный религиозный культ. На Руси такого культа не существовало.

Вопросы Владимира к послам об их законе соответствуют контексту летописи: язычник Владимир рисуется «побежденным женской похотью», поэтому его прельщает мусульманский рай, но отвращает обрезание, запрет есть свинину и особенно пить вино («Руси есть веселие пити...» — ведь пиры с дружиной были важной чертой государственного быта). Но посольство болгар очевидно соответствует и общеисторическому контексту — контексту традиционных исторических связей Киева в X в.: через болгар, в частности, поступает на Русь (в обход Xаза- рии) восточное серебро и осуществляются связи с исламским Востоком, державой Саманидов и Xорезмом. Xарактерно для летописных прений о вере, что посольство приписывается не неким «абстрактным» агарянам или измаильтянам, но имеет конкретный этноконфессиональный адрес, как и другие партнеры Руси. Первое ответное посольство для «испытания веры» Владимир, по летописи, также посылает «в болгары», и послы наблюдают «скверные дела» при богослужении в мечети. Этому летописному известию есть, казалось бы, параллель в собственно исламских источниках: у арабского автора XI в. ал-Марвази (и более позднего персидского писателя XIII в. Ауфи) рассказывается о посольстве русского князя к хорезмшаху. Правда, в описании мусульман русские, конечно, избрали ислам; более того, ал-Марвази сообщает, что до того русы обратились в христианство (300 г. хиджры — 912/913 гг.), но эта религия лишила их воинственного духа, и они обратились к исламу, чтобы вести священную войну [см. Новосельцев 1988, 68 и сл.]. Естественно, что восточные авторы должны были свидетельствовать об успехах ислама в отношении языческой Руси (и иудейской Xазарии с точки зрения лето- писца-христианина) так же, как христианские — начиная с патриарха Фотия в IX в. — об успехах христианства. Прямое перенесение этих известий в область исторических реалий неправомерно.

Соответственно и исторический «реализм» летописного сюжета о «выборе веры» в конкретный исторический момент и его связь с конкретными конфессиональными задачами и религиозной политикой Русского государства отнюдь не очевидны. Даже наиболее «привязанные» к историческому контексту Х в. хазарские евреи оказываются под сомнением как реальные участники диспута, ибо Хазария уже разгромлена Святославом, и на вполне риторический вопрос Владимира о том, где находится их земля, те вынуждены устами летописца отвечать, что «предана бысть земля наша хрестеяном», явно имея в виду Палестину, а не Хазарию [ПВЛ, 40]. Соответственно, к евреям не было и посольства для испытания веры, и это обстоятельство даже позволило исследователям летописного сюжета, в том числе издателям «Повести временных лет» [ПВЛ, 454, 614], предположить, что мотив спора с хазарскими евреями — позднейшая вставка. Правда, последующая речь грека-Филосо- фа продолжает антиудейскую полемику, начатую самим Владимиром, и это наводит на мысль о реальности иудейско-хазарского посольства. С не меньшим основанием можно догадываться, однако, что именно эта антииудейская полемика, свойственная византийской литературе и унаследованная литературой древнерусской, «породила» мотив еврейского посольства к Владимиру в русской летописи и т. д.

В отличие от иудеев (и даже греков), которым в принципе не свойственно было миссионерство, немцы, как и вся латинская церковь, действительно были чрезвычайно активны на этом поприще, постоянно соперничая с греками на славянских землях. Мотив этого соперничества — вариант прений о вере — был известен уже Житию Мефодия (и, стало быть, древнерусской литературе): моравский князь Ростислав отправляет в начале 860-х гг. посольство к императору Михаилу III со словами: «соуть в ны въшьли оучителе мнози крьстияни из влах и из грек и из немьць, оучаще ны различь» [Успенский сборник, 192]. Эти слова достаточно точно передают реальность времен миссии Кирилла и Мефодия, когда отношения между собственно Римом — итальянцами- влахами, немцами и греками были напряженными [Флоря 1981, 97, 147]. Однако не повлияла ли эта кирилло-мефодиевская традиция на русскую летопись и не оказываются ли немцы в Киеве такой же «риторической фигурой», какой могут быть и хазарские евреи?

Видимо, нет, потому что посольство именуется «немцами от Рима». Может быть, так в летописи описан «синкретический образ» латинянина? Характерно в этом отношении антилатинское послание митрополита Никифора Владимиру Мономаху, где говорится о том, что после того как немцы завладели «старым Римом», истинно верующие оставили город и там распространилась «немецкая прелесть» [Понырко 1992, 71]. В другом послании тот же автор относит падение истинной веры в Риме к эпохе Великого переселения народов — вандальскому завоеванию: «Потом же покорени быша римляне, иже латина наричется, от уандил, иже нарицаются немцы» (там же, 74). Далее следует разоблачение пагубных латинских обычаев. Не случайно эти обычаи возводятся к вандалам — они были еретиками, арианами. Смысл этих исторических экскурсов в том, чтобы показать, что истинная вера осталась с истинными римлянами — ромеями-греками, жители «старого Рима» олатинились и даже онемечились. В «Повести временных лет» этого смысла нет, в космографическом введении к летописи римляне и немцы — явно отдельные народы (наряду с фрягами, венецианцами и прочими включенные в состав волохов).

Вероятно, что слова «немцы от Рима» отражают ту реальную историческую обстановку, которая сопутствовала времени выбора веры и крещения Руси, когда германские императоры, начиная с Оттона I (962 г.), овладели Римом, подчинили своему влиянию пап (по летописи, немцы пришли из Рима «от папежа») и вступили в конфликт с Византией: в этом конфликте они стремились заручиться поддержкой Руси [Назаренко 2001, 391 и сл.]. А. В. Назаренко усматривает в летописном известии о немцах из Рима сведения о посольстве от Оттона II (которое датирует 982/983 г.) и даже в самом летописном диалоге с немцами видит намек на неудачную миссию Адальберта, присланного из Германии епископом на Русь еще в 961 г., — недаром Владимир отсылает послов со словами, что «отци наши сего не прияли суть». Едва ли можно, впрочем, рассматривать летописный сюжет вне греко-латинской (и греко-иудейской) полемики: ср. упрек того же митрополита Никифора латинянам, что свои обычаи они не могут объяснить Писанием и Преданием, «но от немец прияли суть» [Понырко 1992, 74].

Показательно, что структура самих прений о вере — слов, произносимых послами, — предполагает описание пищевых запретов: они приводятся в речах болгар и иудеев и относятся к числу обязательных объектов полемики с иноверцами в древнерусской литературе. В полемике с латинянами наиболее остро переживались как раз расхождения в области пищевых запретов и поста. Это неприятие чуждых этнокон- фессиональных обычаев, прежде всего в сфере повседневной обрядности, характерно для «бытового» уровня формирующегося религиозного сознания: традиционное противопоставление своего и чужого было более понятным, чем различия в религиозных догматах. Владимир, по летописи, также резко реагировал на чуждые пищевые запреты, но, скорее, речь в его отповеди немцам идет о латинском «законе» в целом. Ответные посольства князя к болгарам, немцам и грекам призваны испытать их «закон», и отсутствие «красоты» в богослужении отвращает послов, пришедших «в Немци». Тогда послы идут далее «в Греки» и возвращаются на Русь, пораженные красотой греческого богослужения. Показательно, что маршрут летописного посольства не включает Рим — послы не следуют по пути из варяг в греки, а идут напрямую «в Нем- ци», а затем в Царьград, в чем также можно усматривать в летописи отражение исторических реалий второй половины X в. — они следуют путем немецких миссионеров. Конечно, эти реалии погружены в контекст традиционной полемики (доходящей до религиозных наветов в отношении мусульман), но историческая актуальность самого выбора веры — греческого или латинского обряда, «обретение» веры в Византии или крещение от немецких миссионеров — в начальной истории христианства на Руси и в начале княжения Владимира представляется достаточно очевидной.

Соответственно, более пристального внимания заслуживает и кон-кретно-историческая характеристика иудейского посольства — «жидове козарьстии», тем более, что это едва ли не единственный случай в древнерусской (и византийской) литературе, когда говорится об иудаизме хазар (или в Xазарии — ср. [Чекин 1994]; ср. о полемике с иудеями Константина Философа перед лицом хазарского кагана: [Архипов 1995, 17 и сл.]). Следует отметить, что термин «жидове, жиды» не имел в древнерусском языке уничижительного оттенка, который он приобрел в русском языке XIX в.: этот этникон является праславянским и восходит к латинскому этноконфессиональному обозначению иудеи; в XII в. в Киеве существовал квартал, где жили евреи, именовавшийся «Жиды» и «Жидовские ворота». Уничижительное значение этот термин приобрел в результате длительных этноконфессиональных конфликтов, но летописный «выбор веры» был, скорее, образцом этноконфес- сионального диалога (насколько этот диалог был возможен в раннем Средневековье). Признание иудеев в том, что «их земля» — Иерусалим — «предана хрестеяном», было воспринято исследователями летописи как свидетельство позднего происхождения всего мотива иудейского посольства: действительно, Иерусалим был захвачен христианами-крестоносцами в результуте Первого крестового похода в 1099 г. Это соображение, однако, не может быть принято по двум причинам. Во-первых, прения о вере включены не только в «Повесть временных лет», но и в Новгородскую первую летопись и, стало быть, имелись уже в Начальном своде 1095 г. Во-вторых, крестоносцы были латинянами, и сам Первый поход состоялся в период греко-латинской (и русско-латинской) полемики, обострившейся после разделения латинской и греческой церквей в 1054 г. Как уже говорилось, прения о вере выдержаны в традиции греко-латинской (и греко-иудейской) полемики, и едва ли захват крестоносцами Иерусалима мог интерпретироваться летописцем как передача города христианам, тем более что город был отвоеван не у иудеев, а у мусульман. Скорее, в летописных прениях о вере речь идет о традиционных «имперских» притязаниях Византии на Святую землю: в «Речи Философа» и говорится о том, что иудейской землей завладели «римляне». Значит, в мотиве о хазарских иудеях летопись следует ранней традиции, а не конструкции начала XII в.

Ныне, после открытия письма еврейско-хазарской общины г. Киева, датируемого Х в. [Голб, Прицак 2003], представляются очевидными местные киевские истоки этой традиции. Иногда считаются даже не-случайными слова летописца о хазарских иудеях, которые заявляют, что сами слышали о приходе болгар и немцев к Владимиру. Это, конечно, свойственный летописным прениям о вере риторический прием, ибо, по летописи, следом за иудеями является Философ, которого присылают греки, и также говорит о дошедших до них слухах: правда, Философ «слышал» лишь о немецком и болгарском посольствах — тогда Владимир сообщает ему о посольстве иудеев и в ответ выслушивает «Речь Философа», содержащую антииудейскую полемику. Вопреки распространенному мнению [ср. Макарий, т. 1, 230 и сл.; Топоров 1995, 517 и сл.], активность иудеев не могла сравниться с миссионерской деятельностью латинян и мусульман уже потому, что миссионерство было не характерно для иудейской традиции (что верно отмечал еще Татищев). К историческим «реалиям» Х в., тем самым, можно относить упоминание самих «жидов козарьстих», даже их участие в «диспуте» при дворе Владимира, но едва ли их посольство-«миссию».

Речь не идет, таким образом, об исторической реальности прений о вере в Киеве накануне крещения Руси (хотя и отрицать возможность такого диспута также нет прямых оснований). Можно, однако, утверждать, что «прения о вере» относятся к раннему пласту русской летописной традиции и отражают исторические основы формирующегося русского самосознания — представления о месте Руси уже в мире цивилизации, а не в «племенном» мире Восточной Европы.

* * *

Выбор Руси, как уже отмечалось, был в общем предрешен — столетие регулярных межгосударственных отношений Руси с Византией на пути из варяг в греки, осевой магистрали Руси, и крещение в Константинополе «росов» и княгини Ольги во многом предопределяли «выбор веры», культурную и государственную ориентацию Руси в целом. Очевидно, что русских князей (как и крестителя болгар Бориса) устраивала византийская традиция главенства «светского» правителя над церковным владыкой при видимой взаимодополнительности двух властей в самой Византии [ср. Принятие христианства, 240—241; Чичуров 1990]. Но в самом акте принятия крещения обращают на себя внимание собственно русские традиции: князь принимает решение, созвав «бояр своих и старцев градских» — дружину; бояре, побывавшие у греков и пораженные красотой церковной службы, советуют князю принять «закон греческий», как сделала его бабка Ольга. Тогда Владимир спрашивает бояр: «Где крещение приимем?», — и получает ответ: «Где ти любо». Это совещание с дружиной (старшей дружиной — боярами) предшествует «Корсунской легенде» — повествованию, приведенному под 988 г., о походе Владимира на Херсонес и крещении в этом греческом городе. Вопрос о том, где следует принять крещение, обычно связывают с последующим летописным известием о противоречивых преданиях: «не сведуща право» говорят, что князь крестился в Киеве, Василеве или других местах [ПВЛ, 50].

Вместе с тем вопрос Владимира к дружине мог означать и иное: Ольга, согласно ПВЛ, приняла крещение в самом Царьграде. Здесь нельзя не вспомнить о летописном известии, относящемся именно к этому эпизоду: Ольга, по этому известию, была недовольна приемом в Царьграде, как унизительным для нее. Не суть важно, насколько была действительно унижена княгиня (Константин Багрянородный описывает ее прием как традиционную церемонию византийского двора с дарами и т. п.); ясно, что крещение в Константинополе так или иначе демонстрировало зависимость вновь обращенного от Византии. По летописи, Владимир выбрал иной — традиционный для Руси — путь: военную кампанию. Он захватывает Корсунь и требует у царей Василия и Константина сестру Анну в жены, иначе, грозит князь, он захватит и Царьград. Эти действия целиком соответствуют принципам русской военной дипломатии X—XI вв.: так и Игорь остановился на Дунае в 944 г., границе Византии, ожидая заключения выгодного договора. Цари требуют, чтобы Владимир крестился, и князь добивается, таким образом, сразу двух преимуществ: он становится свойственником царей и получает крещение как победитель, а не как проситель. А. А. Шахматов [1906] справедливо писал, что Корсунь заменил для Владимира недостижимую (идеальную) цель военных предприятий первых русских князей — сам Царьград. Мотив женитьбы на царевне в покоренном городе также можно считать «архетипическим» для древнерусской традиции, особенно для преданий о Владимире — ср. его женитьбу на полоцкой княжне Рогнеде в покоренном Полоцке. Власть над правительницей воплощает власть над покоренной землей (вспомним архаический скифский миф о браке Геракла и змееногой богини, от которого произошли цари скифов), но Владимир добивается от греков иных благ. Женившись на Анне, князь возвращает Корсунь Византии в качестве свадебного дара — вена. Конечно, политическая реальность была более сложной, чем это изображалось летописцем, следующим собственным установкам христианского просвещения; так, в «Повести временных лет» использован и традиционный агиографический мотив крещения после чуда: сомневающийся Владимир слепнет и прозревает лишь после принятия христианства по настоянию царевны Анны. Это напоминает книжные мотивы иного происхождения, где тот же князь склоняется к христианству благодаря увещеваниям благочестивой жены — в древнеисландской Саге об Олаве Трюггвасоне, а также данные Кембриджского документа об обращении хазарского полководца под влиянием жены-иудейки. А. Поппэ [1987] иначе реконструирует корсунский эпизод: Владимир призван был в поход на мятежный Xер- сонес, присоединившийся к восстанию Варды Фоки, как союзник Визан-тии, за что он получает — вместе с крещением — право на руку багряно-родной принцессы. Так или иначе, представление о крещениии как о культурном завоевании Руси имело глубочайший исторический смысл.

Заслуживает особого внимания еще один летописный мотив, который также традиционно относится к литературным стереотипам. Когда Владимир вернулся с царицей и греческими попами в Киев и велел креститься в реке всему народу, «людье с радостью идяху, радующееся и глаголюще: «Аще бы се не добро было, не бы сего князь и боляре приняли» [ПВЛ, 53]. Естественно предполагать, что христианство было принято прежде всего в интересах и по настоянию правящих верхов русского государства. Но два обстоятельства заставляют понимать взгля-ды летописца как конкретно-исторические, а не просто «книжные».

Десятинная церковь. Реконструкция Н. А. Xолостенко

Во-первых, отказ князя и бояр от языческих культов — разрушение капища и низвержение кумиров — практически лишало эти культы смысла, т. к. князь в славянской дохристианской религии был и верховным жрецом (ср. значение слова *^nez^. [ЭССЯ, вып. 13, 200]). Владимир сам «учредил» тот пантеон, который затем ниспроверг. Очередное обращение социальных верхов к новому культу, очевидно,

было не столь уж необычным для киевлян, тем более, что христианская община уже с середины Х в. существовала в Киеве. Низвержение кумиров, однако, описывается в летописи как церемониальный государственный акт, символизирующий отказ от прошлого. Когда князь вернулся в Киев из Корсуня, «повеле кумиры испроврещи, овы исещи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи к хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, 12 мужа пристави тети жезльемь. Се же не яко древу чюющю, но на поруганье бесу [...] Влекому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье, еще бо не бяху прияли святого крещенья». Владимир повелевает спустить Перуна вниз по Днепру и не давать идолу пристать к берегу, пока он не достигнет порогов — покинет пределы Русской земли. Столь же демонстративно расправляется с идолом Перуна в Новгороде княжеский дядька и воевода Добрыня. Источник летописи и, стало быть, того пафоса, с которым низвергал кумиров Владимир, очевиден: это Ветхий Завет, деяния пророков и праведных царей — ср. с летописным зачином деяния иудейского царя: «И изрубил Аса истукан ее, и сжег у потока Кедрона»

(3 Цар. 15, 13) и т. п. Двенадцать мужей, бьющих жезлами кумира, напоминают о символических числах — двенадцати апостолах, равно как и о двенадцати сыновьях Владимира, посаженных им в городах всей Руси сразу после крещения — в тех городах, где стали строиться церкви и которые стали центрами распространения не только политической власти русских князей, но и христианства.

Этот акт — очередная государственная реформа — естественно должен был сопровождаться распространением новой государственной религии. С ним связано второе и несравненно более важное, чем низвержение кумиров, обстоятельство крещения — становление церковной организации, учреждение митрополии, строительство церквей. Первый каменный храм, возведенный Владимиром в 996 г. — церковь Богородицы — была прозвана Десятинной, ибо князь велел дать на содержание клира десятину от своего имения. В этом акте проявилась специфика русского христианства: дело в том, что в Византии, откуда была заимствована церковная организация и откуда прибыли на Русь священники, церковная десятина была неизвестна. Десятина должна была идти на содержание служителей культа согласно ветхозаветной традиции — закону, установленному пророком Моисеем. Это позволило некоторым исследователям (Г. М. Барац, Г. В. Вернадский) усматривать в установлении русской десятины влияние хазарских иудеев. В дей-ствительности сходство русской и хазарской традиций имеет, скорее, более глубокое, «типологическое», сходство и не сводится к заимствова-ниям. В летописи Владимир прямо сопоставлен с ветхозаветным царем Соломоном — и как «женолюбец» и как строитель Храма — первой каменной церкви; при обращении к новой религии этот князь, как и его предшественник в «выборе веры» — правитель хазар Булан, прямо повторявший ветхозаветные деяния Моисея, также следовал ветхоза-ветному образцу. Древнерусские реалии в сюжете о Владимире как Соломоне, строителе первого храма, просвечивают сквозь ветхозаветную лексику даже там, где русский книжник, казалось бы, целиком следовал библейской традиции. Пожалование десятины церкви Богородицы от княжеского имения и городов находит соответствие в архаичной экономической системе Русского государства X в., где княжеское «име-ние» складывалось из его личного хозяйства и из даней, а дань шла с подвластных князю городов [Флоря 1992, 16]. На укрепление этой власти над городами была направлена и политика самого Владимира Свя-тославича, после крещения Руси раздавшего главные русские города своим сыновьям. Можно считать установление древнерусской десятины примером «реального» вклада ветхозаветной традиции в формиру-ющуюся русскую церковную организацию, равно как и примером твор-ческого восприятия высокого образца, целенаправленного поиска в Священном Писании конструктивных основ для строительства собствен-ной культуры.

Распространение под эгидой княжеской власти церковной организации в главных центрах Руси возымело достаточно быстрые последствия. Можно сомневаться в радости, с которой, согласно летописи, киевляне и все русские люди приняли крещение. Но совершенно очевидно, что культура всей Руси претерпела кардинальные изменения прямо на рубеже X и XI веков. Происходит своеобразный «культурный переворот».

После крещения Руси князем Владимиром на всей территории государства развернулся процесс трансформации традиционной языческой культуры. Археологические источники позволяют наблюдать воздействие этого фактора не только на уровне высокой книжной культуры, провозглашающей рождение «нового народа». Это относится к христианизации русской деревни.

«Диалектные» различия сохранялись в традиционной культуре русской деревни. Однако не менее показательны общерусские тенденции в развитии погребальной обрядности и этапы трансформации погре-бального обряда на сельских кладбищах XI—XII вв. Массовый археоло-гический материал свидетельствует о необратимых переменах в духов-ной культуре всего населения Древней Руси: на рубеже X и XI вв. обычай кремации умерших повсюду сменяется обрядом ингумации. Эти перемены затрагивают не только городские некрополи, где языческий обряд погребения под курганом исчезает сразу после крещения, но и сельскую глубинку, где курганный обряд сохраняется, но умерших уже хоронят, а не сжигают. Показательно, что «правильный» христианский обряд — ингумация в могильных ямах головой на запад — рас-пространяется в первую очередь в пределах Русской земли в узком смысле — княжеском домене в Среднем Поднепровье, с центрами в Киеве, Чернигове и Переяславле, там, где возникли в XI в. первые рус-ские митрополии. В других районах христианизация обряда была за-медленной — сначала умерших стали хоронить не в могилах, а на повер-хности земли («на горизонте») под курганами: с XII в. распространяется обряд погребения в могильных ямах, а к концу этого столетия начинают исчезать курганные насыпи.

Такая эволюция обряда — важнейшее свидетельство того, что христианские идеи, связанные с представлениями о посмертном будущем и спасении души распространяются среди населения древней Руси ненасильственным путем. В меньшей степени христианиза-ция затрагивала общинные обряды — календарные и семейные, свя-занные с «посюсторонним» бытием: эти обряды — «пиры и игрища» — и были главным «предметом обличения» в древнерусских поучениях против язычества и основанием для обвинения в «идолопоклонстве» и двоеверии [Аничков 2003].

Очевидно, что неофитами довольно активно воспринимались обряды, связанные с индивидуальной эсхатологией, «спасением души», Страшным Судом и т. п.: впечатление, произведенное сценами Страшного Суда, — традиционный мотив, связанный с обращением языческих князей, в том числе Владимира Святого (см. [ПВЛ, 48]); в Саге об Олаве Трюггвасоне этот норвежский конунг также принял крещение после того, как увидел на Руси сновидение со сценами райского блаженства и адских мук; согласно саге, именно он уговаривал Владимира креститься (см.: [Джаксон 1993, 138—139]). Оба мотива — древнерусский и скандинавский — восходят к византийским реалиям: для оглашенных — готовящихся принять крещение — отводилось место в западной части храма, где росписи воспроизводили сцены Страшного Суда и адских мук.

Восприимчивость неофитов к этим сценам и мотивам понятна. Язычество, особенно первобытные племенные культы, было в принципе ориентировано на «посюстороннее» благополучие коллектива (рода, пле-мени), но с разрушением традиционного племенного быта, становлением государства, включением индивида в совершенно иные социальные связи проблема индивидуальной судьбы, в том числе загробной, становилась все более актуальной. Ответ на вопрос об этой судьбе давали князь и его дружина, епископ и христианство, а не язычество. При этом, как гово-рилось выше, погребальный культ, прежде всего большие княжеские курганы, воплощал те религиозные тенденции, которые были свойствен-ны Русскому государству в дохристианский период: поэтому важными государственными актами, наряду с основанием церквей, было описанное под 1044 г. христианское перезахоронение останков князей Яро- полка и Олега при Ярославе Мудром и последующее (1072) перенесение в Вышгород останков (мощей) Бориса и Глеба — первых святых князей, покровителей Русской земли при Ярославичах и т. д. Традиционный кня-жеский культ утверждался на новых — христианских основаниях.

РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО И РУССКИЙ НАРОД В Х—XI ВВ.

Конфессиональный фактор, определявший общие тенденции развития русской культуры и русского самосознания в XI и последующие столетия, не был отделен от государственного, что было осознано и под-черкнуто русскими писателями XI — начала XII в., начиная с Илариона. Крестителями Руси и ее первыми святыми были князья. В похвальном слове Ольге в «Повести временных лет» (и Начальном своде) говорится о «русском познанье к Богу» и о том, что княгиню «хвалят рустие сынови (в Начальном своде сказано «рустие князи и сынове») аки началницу ибо по смерти моляше Бога за Русь» [ПВЛ, 32]. В летописной «памяти» князю Владимиру (под 1015 г. — годом его кончины) говорится, что его «память держать русьстии людье» — «но- вии людье, просвещени Святымь Духомь»: русский народ был «новым» — обращенным в христианство — народом; «племенные» различия, в соответствии с которыми противопоставлялись русь и словене в X в., равно как региональные («кыяне», новгородцы и т. п.) и социальные («рустие князи и сынове») преодолевались сознанием этого этно- конфессионального единства.

XI век был веком подведения итогов тех весьма бурных процессов этнокультурного взаимодействия и синтеза, которые проходили на Руси в IX—X вв. Итоги эти осознавались самими носителями русской культуры — прежде всего деятелями христианского просвещения Руси — как возникновение нового народа (ср. «Слово о Законе и Благодати» Илариона), «новоизбранных людей Русской земли» («Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха). Наиболее последовательным воплощением этого осознания — самосознания русского народа — стала «Повесть Временных лет». И это осознание не было результатом отстраненного взгляда «далекого от народа» книжника.

Само крещение Руси следует признать «итогом» государственного — социально-экономического — развития, которое было необходимым внутренним условием распространения христианства и формирования новых культурных и этнических связей. Единые тенденции, пронизывающие развитие духовной и материальной культуры всей Руси, особенно очевидны в той области, которая оказывается часто вне рассмотрения собственно «культурных» проблем — в «массовом материале», археологии и истории русских городов X—XIII вв.: единая планировка с выделением детинца и посада, единый усадебный способ застройки, единые традиции в развитии ремесла и т. п. (см. обобщающие труды: [Древняя Русь. Город, замок, село; Древняя Русь. Быт и культура; Из истории русской культуры. Т. 1]), объединяющие Киев и Новгород, Смоленск и Суздаль, Ростов и Псков, свидетельствуют о расцвете всей сети древнерусских городов с середины XI в. Формирование этой структуры также обнаруживает общие для Руси противоречивые тенденции этнокультурного развития: городская сеть не замыкалась в рамках отдельных земель, но сельское ремесло свидетельствует о воз-никновении региональной культурной специфики. Речь идет об изго-товлении сельскими ювелирами массовой продукции — женских укра-шений — височных колец, отличающихся в разных регионах по форме. Прототипы этих колец в X в. не имели строгой региональной и племен-ной приуроченности, но с XI—XII вв. их ареалы совпали с ареалами тех восточнославянских племен, которые были упомянуты Нестором в кос-мографическом введении к «Повести временных лет». Это позволило еще А. А. Спицыну атрибутировать курганные древности XI—XII вв. «племенам» вятичей, кривичей, радимичей, словен и т. д. (см. сводку — [Седов 1982]). При этом сам курганный обряд практически лишился прежних «племенных» черт: исчезли традиции сопок и длинных кур-ганов, повсюду распространились полусферические курганы с трупопо- ложением. Существенно, что ареалы «племенных» височных колец не совпадают в целом с границами древнерусских земель и княжеств — формирование этнодиалектных зон не связано напрямую со становлением новых политических границ (ср. [Насонов 1951; Древнерусские княжества X—XIII вв.]). Исследователи процессов этнического само-сознания в раннесредневековой Руси отмечали, что в летописных запи-сях, относящихся к XI в., «исчезли обозначения каких-либо территорий или групп населения по их племенной принадлежности. Их заменили производные от наименования города — административного центра дан-ного княжества, района или волости» [Рогов, Флоря 1982, 110; Флоря 1995, 12]. Это означает, что племенное самосознание ушло в прошлое — для носителей этнодиалектных различий важнее была территориально-политическая («административная») принадлежность и, в более широком смысле, принадлежность к «новому» русскому народу.

Уже в начале XI в. в «Правде» Ярослава Мудрого русин был противопоставлен словенину как представитель княжеской администрации жителю Новгорода и одновременно уравнен с ним в правах. Соответственно с XI в. Русская земля, Русь уже не противопоставляются восточнославянским «племенам», как это было в X в. (ср. упомянутые данные Константина Багрянородного). В весьма содержательной монографии о становлении этнического самосознания славянских народов авторы раздела, посвященного Руси, отмечают, что «Нестор не нашел... особого названия» для Руси как новой этнической общности. «Если Козьма Пражский проводил различия между Bohemi и Bohemia, а Галл между Poloni и Polonia, то для Нестора, как и для его предшественников, “Русь” и “Русская земля” — это одновременно обозначение и особого государства, и особого народа» [Рогов, Флоря 1982, 116]. Ключевский [1987, т. 1, 213] писал в связи с этим, что «пробуждавшееся чувство народного единства цепялось еще за территориальные пределы земли, а не за национальные особенности народа». Отметим, что подобным обра-зом русские книжники воспринимали не только Русь: также в русских летописях употребляются и названия «Литва» и «Литовская земля» и т. п. [ср.: НПЛ, 358], обозначающие не только страну и народ, но и войско, возглавляемое князем (вплоть до эпохи Грозного ср.: [Попов 1973, 93]). Это не снимает проблему собственно Руси, но помогает понять взгляды русского книжника. Напомним, что исходно название русь относилось именно к княжеской дружине, в расширительном смысле — к войску в целом.

А. А. Шахматов справедливо отмечал, что еще в XI—XII вв. живо было представление «о том, что имя Руси — это имя княжеской дружины, княжеских бояр и вообще правящих верхов» [Шахматов 1908, 324]. «На юге поляне получили имя Руси, широко распространяющееся затем всюду, куда проникает княжеский данщик, где садится княжеский дружинник» [там же, 327]. Такому распространению имени Русь в этническом, географическом и государственном смысле способствовали и его этническая нейтральность и его социальный — дружинный — смысл. То общерусское самосознание, выразителем которого стал Нестор-летописец, преодолевало племенную обособленность, выстраивая «иерархию» этнических связей: от частно племенных до этногосудар- ственных — таково отождествление полян с русью — надплеменных (общеплеменных, связанных с представлением о славянской общности) и конфессиональных — принадлежности к христианскому миру; самосознание становилось самопознанием [ср. Трубецкой 1995, 105 и сл.; Толстой 2000]. Сформировавшееся в XI в. этногосударственное значение имени Русь, Русская земля было не только естественным и заданным летописцу, но и включающим «национальные особенности»; в задачи Нестора входило выяснение происхождения этой Руси, что он и сделал с той глубиной и ответственностью, благодаря которым начальная летопись стала основой этнического и исторического самосознания и самопознания Руси и русского народа. С крещением и просвещением — восприятием книжного славянского языка — на Руси, по словам Нестора, стали жить «новые» люди, «русские люди», сформировался новый русский народ.

Распад единого Древнерусского государства в XII в. и формирование самостоятельных древнерусских княжеств и земель — Черниговской, Смоленской, Новгородской, Владимиро-Суздальской, Галицко- Волынской — сопровождалось, как уже говорилось, выделением «диалектных» различий в традиционной культуре древнерусской деревни. В современной историографии, особенно в постсоветский период, популярны стали старые идеи, высказывавашиеся еще Грушевским и другими историками, о том, что эти различия, наряду с политическими границами, свидетельствуют о формировании новых народов — русских, белорусов и украинцев. Однако диалектные различия в целом не соот-носятся с этническими территориями будущих восточнославянских наро-дов и присущи также каждому отдельному региону, где эти этнические территории формировались: «кривичские», «вятичские» и «словенские» древности выделяются на территории Великороссии, «дреговичские» и «радимичские» — в Белоруссии и т. д.

Представления о единстве Русской земли и «русской» (православной) веры сохранялись в самосознании населения средневековых земель и княжеств и после монголо-татарского нашествия. Начало формирования этнических различий и становление новых восточнославянских народов происходило далеко за пределами древнерусской эпохи, в условиях новой социальной и политической реальности — в эпоху становления Московского царства и консолидации восточнославянских этносов под властью Литвы и Речи Посполитой [ср.: Флоря 1995].

В XI в. в пределах единого древнерусского государства — Руси завершилось формирование раннесредневековой этнической общности — руси, русского народа, русских людей, русских — в средневековых источниках, древнерусской народности — в традиционых терминах современной историографии. На основе предшествующего этнокультурного синтеза была создана новая единая культура, способная не только вступать в диалог (договорные отношения) с иными государствами и культурами и воспринимать инокультурные влияния, но и создавать собственные культурные ценности.

РУСЬ И «ВСИ ЯЗЫЦИ»

Русь уже в космографическом введении к «Повести временных лет» противопоставляется неславянским племенам. Летописец подытоживает данную им историю расселения и «этническую» историю славян уже с позиций своего времени — рубежа XI и XII вв.: традиционные «племенные» этнонимы сочетаются в этом «итоговом» списке с «областными» обозначениями, но главное — что их объединяет между собой и противопоставляет иноплеменникам: «Се бо токмо сло- венескъ языкъ в Руси: поляне, деревляне, ноугородъци (но не слове- не. — В. П., Д. Р.) полочане, дреговичи, северъ, бужане, зане седоша по Бугу, послеже же велыняне. А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чюдь, меря, весь, мурома, черемись, мордъва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, норома, либь» [ПВЛ, 10].

Важнейшая особенность этого списка в том, что Русь противопоставлена «иным языцем» и связана со «словенским языком» не только в государственном, но и в этническом плане. Эта непосредственная связь русского государственного и этнического самосознания свойственна истории Руси [ср.: Рогов, Флоря 1982, 114; Толстой 1982, 242] и России вплоть до наших дней.

••••• Приблизительная территория Киевской Руси в начале X в. (при князе Олеге) /Ш'//, Приблизительная территория Киевской Руси к 1054 г —— Торговые пути

Племена восточных славян

Племена восточных славян, составившие первоначальное ядро Киевской Руси (IX в.) Прочие племена

Народы Восточной Европы в IX—XII вв. (Муравьев А. В., Самаркин В. В.

Историческая география эпохи феодализма. М., 1973. С. 79)

Список данников Руси включает, как правило, ее непосредственных соседей: о первых четырех народах, так или иначе участвовавших в событиях древнейшей русской истории, уже говорилось. Чудь сохраняла тесные отношения с Русским государством; в начале XI в. часть чудских земель вошла в его состав, Ярослав Мудрый основал на чудских землях город Юрьев (Тарту) наряду с другим Юрьевом — на юге, на р. Рось, обозначив, таким образом, пределы своего государства. Этни- кон чудь, как уже говорилось, означал в древнерусской традиции и все «чужие» финно-угорские народы, поэтому неясно, относились ли упоминания чудских микротопонимов в древнерусских городах вроде Чу- дина двора в Киеве или Чудского конца в Ростове к выходцам из прибалтийской чуди — предков эстонцев — или представителям других финно-угорских народов.

Культура финно-угорских народов действительно, по данным археологии, имела характерные черты, которые в глазах раннесредневековых славян могли сближать эти народы: в частности, для финно- угров характерен племенной убор, включающий женские бронзовые украшения с многочисленными привесками, издающими шум при ходьбе, — т. н. шумящими привесками. Такие привески находят в древне-

Шумящие привески — женские украшения мери (Финно-угры. С. 277)

русских городах и курганных древностях Севера Восточной Европы, и они считаются признаком участия «чудских» племен в этнических процессах, проходивших в пределах Древнерусского государства. В част-ности, в Юго-Западном Приладожье, в зоне древнейших контактов прибалтийских финнов, славян и скандинавов (Ладога), в Х в. формирует-ся специфическая культура приладожских курганов, включающая все три этнических компонента в контекст относительно единой обрядности: исследователи спорят о том, можно ли связывать финский компонент в этих курганах с весью или он относится к особой группе — «приладожской чуди». В целом финно-угорский субстрат — автохтонное население севера Восточной Европы — участвовал в сложении древ-нерусской народности, в процессах межплеменной и межэтнической консолидации, присходивших в период древнерусской колонизации северных просторов в X и последующих столетиях (ср.: [Рябинин 1997, Макаров 1999]).

Активно участвовала в этих процессах весь, считающаяся предком прибалтийско-финского народа вепсов: как уже говорилось, она была быстро ассимилирована в районе Белоозера — центра древнерусской колонизации, где весь являлась, по летописи, «первым насельником». Ее соседом на Верхней Волге была меря, по языку относящаяся к поволжским финнам и родственная мордве и черемисам-марийцам (сближаются и этнонимы меря и мари). Формирование культуры мери связывают с процессами миграции, затронувшими всю Восточную Европу в конце VII в., когда прослеживается, в частности, инфильтрация балтов на Среднюю Оку и передвижение финского населения в ВолгоОкское междуречье. C IX в. наиболее обжитые мерей регионы плодородного Волго-Окского междуречья стали центрами древнерусской колонизации — и ассимиляции мери [Леонтьев 1996; Рябинин 1997, 149 и сл.]: вероятно, ей принадлежал Чудской конец в Ростове, где меря названа первым «насельником».

Сходную судьбу имела и мурома, поволжско-финский народ, близкий по культуре соседней мордве: предполагают, что предками обоих народов были носители городецкой культуры, распространенной в Поочье в раннем железном веке (VII в. до н.э. — начало н.э.). В V—VIII вв. на Средней Оке формируется культура т. н. рязанско-окских могильников, носители которой обитали на городецких городищах, но составляли два этнокультурных компонента с разными погребальными обрядами, один компонент относят к местным волжским финнам, другой — к балтам, мигрировавшим из верховьев Оки (где еще в Средние века был известен балтский народ голядь). Эта миграция балтов (как уже говорилось в главе VII), была связана с общими передвижениями эпохи Великого переселения, в том числе и с распадом балто-славянской общности. Влияние балтской культуры усматривают как в раннесредневековом костюме поволжских финнов, в том числе мордвы, включающем характерные для балтов головные венчики, шейные гривны и др., так и в языковых заимствованиях, в том числе в сфере духовной культуры: так, имя мордовского бога-громовника Пурьгине-паз отражает балтское имя громовержца Перкунас (имя славянского Перуна также родственно балтийскому — громовержец был балто-славянским божеством).

Погребения муромы (Финно-угры. С. 284)

Мордва, волжско-финский народ, разделяющийся на две этнографические группы — эрзя и мокша, — видимо, был упомянут под этим этниконом иранского происхождения, известным со времен Иордана, Константином Багрянородным в X в. (гл. 37): он свидетельствует, что Мордия — земля мордвы — самая отдаленная из известных ему земель (отстоит на десять дней пути от земли печенегов) и что «росы» проникают туда, равно как в Хазарию и к черным болгарам, по реке Днепр (глава 42 — от Среднего Поднепровья по Десне на Оку?). Городища, селища и могильники мордвы в междуречье Волги, Оки, Цны и Суры известны на протяжении всего 1-го тыс. н. э.; различия в ориентировке погребенных на севере и юге этой территории, видимо, свидетельствуют о формировании этнографических групп мордвы во второй половине 1-го тыс. н. э., одна из которых — эрзя, упомянута под именем арису в письме царя Иосифа. Во второй половине 1-го тыс. у мордвы, судя по находкам сошников, распространяется пашенное земледелие. На власть над этим регионом претендовали в X в. Xазария, позднее — Русь, к данникам которой была причислена мордва в летописи. Однако упоминание Константином Багрянородным Мордии наряду с Xазари- ей, Росией, Булгарией и др. самостоятельными землями может свидетельствовать о независимости мордвы. Лишь к XIII в. часть мордовских земель входит в состав Нижегородского княжества.

Костюм мордвы VIII—IX вв. (Финно-угры. С. 294)

Черемись, упомянутая среди данников Руси между муромой и мордвой, — иноязычное название марийцев, самоназвание которых — мари — так же, как и название мордва, имеет иранское происхождение (его

Костюм марийцев IX—X вв. (Финно-угры. С. 298)

вероятное значение — ‘юноша, молодой человек’); под тем же названием ц-р-мис марийцы упомянуты как данники Хазарии в письме Иосифа, так их звали и чуваши — потомки волжских болгар, но происхождение этого древнего названия неясно. Считается, что предками марийцев были носители дьяковско-городецкой культуры раннего железного века, населявшие Среднее Поволжье в нижнем и среднем течении Ветлуги, Вятки и нижнем течении Суры. В середине 1-го тыс. н. э. в эти районы левобережья Волги проникают племена т. н. азелинской культуры, потомки носителей ананьинской культуры раннего железного века; результатом взаимодействия этих этнокультурных групп стало, по некоторым предположениям, сложение двух этнографических (субэтнических) групп марийского народа — горных марийцев на правобережье Волги и луговых на левобережье. Их материальная культура свидетельствует о развитии скотоводства (коневодства), в меньшей мере — земледелия, о связях с салтовской (хазарской) и волжско-болгарской культурами.

Летописный этноним пермь относится к группе народов, которую в современной традиции принято именовать пермскими или прикамскими финнами: это предки коми-пермяков, коми-зырян и удмуртов. Само древнерусское наименование этой группы связано со средневековым хоронимом Биармия — легендарной земли, изобилующей серебром и мехами где-то на крайнем севере Восточной Европы и известной с IX в. (англосаксонский «Орозий короля Альфреда») и позднее, по рассказам исландских саг. Положение перми в летописном списке — вслед за поволжскими финнами — очевидно указывает на их размещение в Прикамье. Самоназвание обоих народов коми восходит, возможно, к прауральской общности и означает ‘человек, мужчина’; то же значение имеет и самоназвание удмурт, но оно восходит к группе древних иранских (праиранских или драже индоиранских) заимствований в финских языках (от иранских слов со значением ‘смертный’ — ‘человек’) и родственно названию (инона- званию) мордвы, а также, по-видимому, мери, муромы и марийцев [Попов 1973, 102 и сл.; Напольских 1997, 49]. Прикамье в раннем железном веке занимала ананьинская культура; к концу 1-го тыс. н. э. здесь формируются вымская, родановская и поломская культуры, носители которых считаются соответственно предками коми-зырян, коми-пермяков и удмуртов. Вымские племена (в бассейне р. Вымь) были охотниками и скотоводами, обитающие в верховьях Камы предки коми- пермяков занимались подсечным земледелием, охотой и рыбной ловлей, у удмуртов основным занятием было земледелие (первоначально — подсечное). Упоминаемая среди данников Руси печера относится, видимо, к субэтнической группе коми-зырян, живущей на р. Печора, или к северосамодийским народам.

Прямых свидетельств о подчинении поволжских и пермских финнов Руси (за исключением мери), равно как и о даннических отношениях, о которых говорит летопись, практически нет. Исключение составляет находка подвески с древнерусским княжеским знаком (т. н. знак Рюриковичей), с одной стороны, и скандинавским символом (молотом Тора), с другой, из Рождественского могильника в Пермской области, которая могла принадлежать представителю местной верхушки коми-пермяков, связанной торговыми или данническими отношениями с Русью [ср. Крыласова 1995].

Среди данников Руси в «Повести временных лет» не упомянута и угра или Югра: ранее она причислена к народам «Афетова колена». Уже сам этникон свидетельствует о том, что этот народ был родствен уграм-венграм и его носители обитали на противоположной оконечности финно-угорского ареала, в Зауралье, на «прародине» праугорской общности. Это были обские угры, к которым относятся народы хантыь и манси. После миграции венгров из Зауралья на запад в середине 1-го тыс. н. э. продолжался распад угорской общности: выделяются

Древности угров Западной Сибири. Потчевашская культура (Финно-угры. С. 326)

культуры, приписываемые субэтническим группам южных (потчеваш- ская культура в южных лесных районах Прииртышья) и северных (Нижнее Приобье) хантов, в Приуралье — группы манси. О сходстве этнонимов манси и мадьяр уже говорилось: древний этноним ханты восходит к прафинно-угорским словам со значением ‘род, большая семья, общность’. К памятникам югры в Европейской части России относят поселения морских зверобоев и святилища (в том числе на о. Вайгач [Хло- быстин 1992]) с многочисленными жертвоприношениями бронзовых, серебряных и железных вещей IX—XIII вв., свидетельствующих о связях Заполярья с Русью (прежде всего Новгородом) и др. странами Северной Европы, Прикамьем и Западной Сибирью; эти находки напоминают рассказы саг о Биармии. Продолжалась и дифференциация прасамодийской общности: в Среднем Приобье на основе кулайской культуры сер. 1-го тыс. дон. э. — сер. 1-го тыс. н. э. формируется релкинская культура, приписываемая южносамодийскому народу селькупам («лесным» или «земляным людям») и т. д. В начале 2-го тыс.- н. э. северные самодийцы-оленеводы — ненцы (чье имя значит «настоящий человек») — проникают на север Европейской части, где ассимилируют часть «югры» (см. систематическое изложение данных археологии по финно-угорской проблеме: Финно-угры и балты в эпоху Средневековья. 1987; данные языкознания — [Хайду 1985; Наполь- ских 1997]).

В летописи (под 1096 г.) приведен характерный рассказ о новгородце, пославшем «отрока»-дружинника за данью к печере: отрок дошел до Югры, язык которой «есть нем» — то есть непонятен русским — и которая «соседит» с Самоядью. Так русские называли самоедов-само- дийцев: возможно, этот этноним родствен названию саамов, но древнерусская форма самоядь вызывает ассоциации с людоедами и прочими народами-монстрами на краю ойкумены [Напольских 1997, 83—84]. Вопреки ссылке на «немоту» югорского языка, новгородец передает рассказ той самой югры о некоем народе, обитающем в горах высотой до неба у лукоморья: они хотят «высечься» из этих гор, но проделали лишь малое оконцо, откуда «молвять, и есть не разумети языку их»; тогда они «кажуть на железо, и помавають рукою, просяще железа; и аще кто дасть им ножь ли, ли секиру, и они дають скорою (мехами. —

В. П., Д. Р.) противу». Этот рассказ объединяет два сюжета: «исторический», описывающий уже упоминавшуюся «немую» меновую торговлю (интенсивные связи бассейна Нижней Печоры и Оби с Русью просле-живаются с XI—XII вв., судя по находкам вещей в святилищах), и «легендарный» — о диких народах, заключенных за горами на краю света; не случайно летописец вспоминает в связи с этим легенду об Александре Великом, который запер дикие народы за медными (желез-ными) воротами. Летописное повествование оказывается свидетельством того, что Русь и связанные с ней «языцы» относятся уже к миру циви-лизации, ибо еще в середине 1-го тыс. н. э. горами, за которыми были заперты дикие народы, считался Кавказский хребет; в XI в. это был уже Урал и народы Крайнего Севера.

Даннические и торговые контакты финно-угорских народов, обитающих в богатых пушниной лесах, с Xазарией, Волжской Болгарией и

Русью, а до того, уже с VI—VII вв., торговые связи с Согдом, Хорезмом и Ираном (Закавказьем) приводили если не к разложению традиционного родоплеменного быта у народов Прикамья и Приобья, то к накоплению богатств — сасанидского и византийского столового серебра и монет, среднеазиатских, волжско-болгарских и др. изделий и т. п. [ср. Даркевич 1986; Сокровища Приобья] — и новых культурных навыков. Встреча со сложившимися в Восточной Европе государствами и народами должна была так же способствовать интенсификации этнических процессов у аборигенов лесной зоны, как некогда встреча славян и тюрков с цивилизациями Византии, Ирана и Китая способствовала становлению их этнических связей и культур.

Летописный список данников продолжается упоминанием народа ямь — это прибалтийско-финская племенная группировка хяме, вошедшая наряду с группой сумь-суоми в состав народа финнов. Этот «поворот» от Крайнего Севера (печеры) назад к Прибалтике характерен для циклических раннегеографических описаний. Вместе с тем Северо-Европейский регион был реально объединен тесными этнокультурными взаимосвязями: в частности, в формировании культуры, языка и антропологического облика коми-зырян принимали участие при-балтийские финны, самодийцы контактировали с саамами (др.-рус. лопь) и т. д.

Следующий «цикл» перечисления данников Руси начинает литва. Соперничество с литовцами и претензии на господство в Прибалтике, отраженные в утверждении о даннических отношениях с зимиго- лой — земгалами и корсью — куршами, субэтническими группами латышей (наряду с летописной летьголой — латгалами), загадочным племенем норома (нерева, норова и т. п. — ср. Неревский конец в Новгороде и предположения о балтском происхождении норомы [Казанский 1999, 415]), прибалтийско-финским народом либь-ливы, характерно для политики древнерусского государства. Неясно, насколько прочными и даже реальными были даннические отношения: возможно, для представлений о данниках-литве было достаточно летописного упо-минания о победоносном походе Владимира Святославича на ятвягов, племенное объединение, родственное и пруссам, и литовцам. Тесные контакты прибалтийских народов с русью очевидны в археологических материалах, особенно с XI в. (ср. [Мугуревич 1965]), среди этих матери-алов есть и привески со знаками Рюриковичей, но они обнаружены по- преимуществу в женских погребениях и функции их неясны; не уста-новлено также, когда у ливов (равно как у латгалов) распространился древнерусский термин, связанный со сбором дани — pagasts, погост (ср. [Назарова 1986]).

В списке данников Руси, составленном в традициях раннесредневекового «максимализма», не различаются «языки», этнические территории которых вошли в состав Древнерусского государства, в зону древнерусской колонизации и были в основном ассимилированы, как белозерская весь, меря и мурома, принявшие участие в сложении древнерусской народности, и народы, оказавшиеся в даннической зависимости, чья этническая территория не была колонизована, этническая история продолжалась и привела к формированию современных народов. К ПРОБЛЕМЕ ИСТОРИЧЕСКИХ СУДЕБ НАРОДОВ РОССИИ В ДРЕВНОСТИ И РАННЕМ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Территория современной Российской Федерации была заселена человеком издревле — еще в эпоху нижнего палеолита, предшествующую формированию людей современного физического типа. Однако она не входила в зону формирования Homo sapiens, проникшего сюда на стадии верхнего палеолита из более южных областей. Уже в это время материальная культура обитателей разных территорий имела определенные отличия. Однако эти отличия нельзя рассматривать как индикаторы разных этнических совокупностей, поскольку само формирование этнической структуры общества правомерно относить лишь к эпохе становления производящего хозяйства, сопровождавшейся определенной консолидацией коллективов, обитающих на смежных территориях, и одновременно хозяйственным и культурным обособлением таких консолидированных групп населения друг от друга.

На протяжении многих тысячелетий территория современной России находилась вне поля зрения письменных цивилизаций, и ее этническая история в эту эпоху воссоздается исключительно по археологическим материалам и данным историко-лингвистических реконструкций. Подобные построения остаются во многом гипотетичными, но без них невозможно понять этническую структуру населения исследуемой территории более позднего времени (вплоть до наших дней), ибо именно тогда формировались основные языковые семьи, представленные в со-временной России.

Начиная с I тыс. до н. э. об этнической истории этой территории мы можем судить и по письменным данным, оставленным, правда, ино- культурными, внешними, наблюдателями. Комплексное привлечение разноприродных данных позволяет воссоздать уже достаточно рельефную, хотя и неполную картину.

Исторические судьбы народов России с древнейших времен в зна-чительной мере определялись процессами освоения пространств Север-ной Евразии — начиная с заселения этих пространств человеком и кончая славянской (русской) земледельческой колонизацией (которая, по В. О. Ключевскому, оказывала сильнейшее влияние на сложение и «характер» русского народа). Это освоение требовало максимального разнообразия культурных навыков и привело к формированию различных хозяйственно-культурных типов — от пашенных земледельцев и кочевых скотоводов в степной и лесостепной зонах до таежных охотни-ков и рыболовов, оленеводов тундры. Соответственно, отношения между этносами, формирующимися в различных хозяйственно-культурных зонах, особенно на стыке этих зон, требовали различных форм взаимо-действия, обмена и этнокультурного синтеза, который протекал в до-вольно противоречивых и порой конфликтных формах: таковы тради-ционно сложные отношения оседлых земледельцев и скотоводов, с одной стороны, и кочевников — с другой (ср. главу X).

С эпохи формирования производящего хозяйства в неолите Северная Евразия, прежде всего степная зона и лесостепь, была тесно связана с основными очагами «неолитической революции»: ближневосточным и дальневосточным. Эти связи можно считать парадигмой евразийской этнокультурной истории: цивилизации Передней Азии, Средиземноморья и Китая оставались для народов Евразии — «первобытной периферии» (см. в книге: [Первобытная периферия]) — средоточием богатств и культурных ценностей. В то же время отчетливый «инокультурный» характер древних цивилизаций и свойственное им противопоставление своих культуры и этноса «варварам» способствовали формированию и осознанию этнокультурных различий самими «варварами». Возможно, формирование различных хозяйственно-культурных типов и историко-культурных областей в процессе неолитической революции может быть в значительной мере соотнесено с выделением из ностра- тических праязыков праязыковых макросемей [ср. Арутюнов 1989, 68 и сл.], в том числе индоевропейской, связанной, в конечном счете, с историко-культурной областью скотоводов Евразии. Одновременно формирование хозяйственно-культурных типов способствовало возникновению регулярных отношений обмена частью избыточного продукта между скотоводами, земледельцами и охотниками и, стало быть, возникновению устойчивых и разнообразных этнокультурных связей.

Появление уже первой «исторической» (известной по письменным источникам) этнокультурной суперэтнической (включающей несколько этносов) общности — скифов (а затем и сарматов) — очевидно связано как с воздействием мировых цивилизаций, так и с интенсивным экономическим и этнокультурным (в том числе языковым — судя по «скифо-европейским изоглоссам») обменом с лесостепными и «лесными» соседями. Не менее очевиден этот процесс становления суперэтни- ческих общностей и в эпоху Великого переселения народов, когда в результате очередных демографических взрывов на смену ираноязычному массиву в степях Евразии приходит тюркоязычный, а в Центральной Европе из балто-славянской общности выделяются славяне. Границы, отделяющие древние государства от наступающих «варваров», были укреплены валами римского лимеса на Западе, Великой китайской стеной на Востоке, «Воротами» Дербента на Кавказе, но оказались проницаемы как для военных вторжений, так и для культурных влияний: прорыв этих границ (как и более раннее военное и культурное взаимодействие киммерийцев и скифов с государствами Древнего Востока) был равнозначен для «варварских» народов прорыву во всемирную историю.

Показательно, что именно тюрки и славяне — те суперэтнические общности, объединявшие носителей целых языковых семей, которые оказались в непосредственном контакте с мировыми цивилизациями, обрели «суперэтническое» самосознание и самоназвание, засвидетельствованные этногенетическими легендами с естественным воздействием библейской традиции (для славян — у Нестора-летописца; см. о тюркских этногенетических легендах: [Короглы 1972]); последующими рецидивами этого самосознания стали «панславизм» и «пантюркизм». Балты, равно как и финно-угры и др. суперэтнические общности, оказавшиеся на периферии, в восточноевропейской и евразийской глубинке, не имели общего самоназвания: у их наименования ученое (кабинетное) происхождение. Соответственно, славянская земледельческая колонизация Восточной Европы, импульс которой был дан Великим переселением народов, имела решающее значение для этнических процессов в этом регионе: сохранению общеславянского самосознания способствовало, в частности, и столкновение с «чудскими» — финно-угорскими племенами на севере Восточной Европы; в результате славяне поглотили балтский и финский субстрат в междуречье Верхнего Днепра и Верхней Волги. Параллельно происходит тюркизация не только народов евразийской степи, но и части населения Среднего Поволжья и Северного Кавказа.

«Суперэтническое» — этнополитическое сознание было связано и с процессами государствообразования, когда тюркские каганы считали себя вправе претендовать на власть во всей евразийской степи, а отколовшиеся тюркские племена — болгар, аваров и др. — мятежниками; сходным образом русские князья, призванные по договору-«ряду» в словенский Новгород, считали себя законными правителями всех славян и земель вплоть до Дуная (в политической стратегии Святослава). Вместе с тем это сознание не было ограниченным «племенным», что позволяло иноплеменным и иноэтничным группам — тюркскому роду Ашина, хазарам (возглавляемым тем же родом), болгарам, наконец, руси, вообще имевшей «надплеменной» дружинный статус, воглавлять раз-ноплеменные объединения и разноэтничные «империи». Давно было отмечено, что правящий слой в раннегосударственных образованиях быстро сливался с иноэтничным и подвластным ему большинством, которое, в свою очередь, принимало его наименование как обозначение этного- сударственной или этнополитической общности: так было на Руси, в Болгарии Дунайской, где славянское население приняло наименование болгары, равно как и в Болгарии Волжской, куда это имя также было занесено извне, из причерноморских степей; правда, на Средней Волге местное финно-угорское население, подвластное болгарам, было тюрки- зировано, тогда как на Дунае болгары перешли на славянский язык. Та же тенденция подчинения «племенных» связей государственным намечалась в Тюркских каганатах и в Хазарии, судя по «общехазарской» салтово-маяцкой культуре. Прочность раннегосударственных образований зависела от прочности экономических, политических и этнокультурных связей, в том числе от процессов этнокультурного синтеза, благодаря которым разноплеменное население этих образований могло превратиться в единый народ. Естественной основой процессов этнокультурного синтеза было преобладающее население государства с готовой системой коммуникации: естественным языком и традиционными этническими (прежде всего суперэтническими) связями, которые должны были использовать и социальные верхи и подвластные низы, и, в той или иной мере, те иноплеменные и иноэтничные группы, которые были включены в общегосударственную систему.

Итак, собственно народы или раннесредневековые народности складывались в пределах формирующихся государств на основе новых государственных (потестарных, политических) связей [ср. Арутюнов 1989, 73 и сл.; Куббель 1988, 164 и сл.], разрушающих традиционные родоплеменные отношения. Для создания этих связей необходима была новая унифицированная идеология и писанный закон, а стало быть, пись-менность вообще: в ранних государствах официальными религиями становятся иудаизм (в Хазарии), христианство (на Руси и в Алании), ислам (в Волжско-Камской Болгарии), и ныне считающиеся «традицион-ными» религиями в России. Обращение к мировым религиям было необходимо не только для создания государственного культа, но и для осознания своего места в мире цивилизации и, шире, в мировой истории. «Выбор веры», как и достижения раннесредневековой дипломатии — договоры «варваров» с империей, был ранним историческим образцом этнокультурного (этноконфессионального) диалога — непременного условия существования мировой цивилизации.

Различие исторических судеб раннесредневековых народов, помимо «внешних» геополитических обстоятельств, особо значимых в эту эпоху, зависели от степени консолидации — государственной и этнокультурной. Так, хазары, господствующий этнос в Хазарском каганате, не только в идеологическом (как последователи иудаизма), но и в этнокультурном смысле отличались от окружающего их — даже родственного тюркоязычного — населения Хазарии: особый статус и даже архаичный «кочевой» быт правителя и его окружения, слабая централизация некогда огромной «империи» при ее распаде привели к тому, что и собственно хазарский этнос также распался, в отличие от аланского и волжско-болгарского, которые, очевидно, оказались достаточно консоли-дированными (чему способствовало противостояние Болгарии и Алании тому же Хазарскому Каганату).

Наконец, дружинная русь, быт которой еще в середине X в. напоминал отчасти быт хазарского господствующего слоя (полюдье с объездом подвластных территорий), смогла во второй половине столетия распространить свой постоянный контроль над славянскими племенными землями (через сеть погостов), а в конце X в. русская княжеская власть утвердилась в городах — центрах славянских «племен» и, соответственно, центрах перераспределения даней и т. п. форм прибавочного продукта. Города стали и центрами обмена экономическими и культурными ценностями, этнокультурного синтеза — формирования новой этнокультурной восточнославянской общности. Тогда был совершен и акт крещения Руси — уже всей подвластной русским князьям Русской земли, а не господствующего дружинного слоя. Распространение на Руси религии Нового Завета осознавалось русскими раннесредневековыми идеологами (митрополит Иларион, летописец Нестор) как формирование нового народа, наделенного особой потенцией и благодатью [ср. Топоров 1995]: эта идея была противоположна и архаичным автохто- ническим мифам, описывающим происхождение «своего» племени в начале времен как продолжение космогонического акта, и позднейшим ис- торизированным квазимифам, стремящимся удревнить свой народ до времен Августа и Александра. Восприятие мировой религии и библейской традиции не только включало «новый народ» в мировую цивилизацию, но и способствовало формированию нового отношения к «иным язы- цам» — народам мира — как к единой семье, потомкам общего праотца.

Представление о древности и прочности славянского «языка» (народа), равно как и власти русских князей по сравнению с эфемерной властью «находников», отразилось в «Повести временных лет» — в эт- ногенетической легенде о славянах — потомках Иафета, в известиях об исчезновении «обров» без остатка и господстве русских князей над хазарами, а также в легенде об изгнании насильников-варягов и правовом (договорном) происхождении государственной власти. При естественном в средневековую эпоху славяно-русском этноцентризме летописец (и стоявшая за ним государственная традиция) различал равноправных политических партнеров и «племена, иже дань дают Руси». К первым относились сложившиеся государства: Волжская Болгария и «окольные князья» — польский, венгерский и чешский; ко вторым — перечисленные неславянские племена севера Восточной Европы. В Руси, действительно, оставался только «словенский язык».

Эта иерархия равноправных партнеров и объектов государственных притязаний — «языков»-данников Руси, конечно, далека от ситуации равноправного этнокультурного диалога, но данники все же имеют свой самостоятельный и «официальный» этнический статус (среди потомков Иафета в русской летописи), отношение к ним отличается от «первобытного» представления об иноплеменниках как о заведомо враждебных и даже нечеловеческих существах. Их язык перестает быть «немым».

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ИСТОЧНИКОВ, СОДЕРЖАЩИХ СВЕДЕНИЯ ОБ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ НАРОДОВ РОССИИ В ДРЕВНОСТИ И РАННЕМ СРЕДНЕВЕКОВВЕ