§ 13. ПРОЦЕСС 193-х

В истории политических судебных процессов царской России мы должны уделить должное внимание так называемому процессу 193-х[32]. Он известен также под названием «Большого процесса».

Одна из обвиняемых по этому процессу, Якимова, сделала некоторые подсчеты. Часть привлеченных к суду обвинялась в нескольких преступлениях, но основная масса подсудимых обвинялась в принадлежности к политическому обществу, ставившему своей целью ниспровержение в более или менее отдаленном будущем существующего в Российской империи государственного устройства. Таких обвинямых было 175 человек. Следующее по численности место занимают обвиняемые в распространении противоправительственной агитационной литературы — 117 человек.

Автор воспоминаний о процессе 193-х рассказывает, что работа пропагандистов началась во многих местностях с весны 1874 года. Пропаганда велась также путем распространения противоправительственной литературы. Многие агитаторы работали по деревням. Аресты первых агитаторов начались еще ранее: уже 12 ноября 1873 г. были арестованы в Петербурге за пропаганду среди рабочих — Синегуб и Стаховский. Оба они были включены в число обвиняемых по процессу 193-х. К осени 1874 года было арестовано значительное число пропагандистов. Как и всегда в таких случаях, администрация держалась своей обычной тактики: лучше арестовать больше, чем меньше. Но попытка создать единое, огромное по числу участников дело по пропаганде в империи не увенчалась успехом. Многие из обвиняемых увидали друг друга впервые лишь «а суде, они не входили в какую-нибудь общую организацию и не были связаны между собой ничем, кроме общих политических интересов. Искусственное создание большого процесса о пропаганде в империи по делу 193-х не остановило создания других процессов о пропаганде: некоторые другие агитаторы, арестованные в это же время, были преданы суду по другим процессам, например, по делу «Южнороссийского союза рабочих», по Московскому процессу 50-ти в 1877 году и др.

Царское правительство, предавая суду 193-х обвиняемых, ставило своей задачей возбудить против них общественное мнение тех слоев населения, на поддержку которых оно рассчитывало. Поэтому обширный обвинительный акт не отличается беспристрастностью. Наоборот, он часто носит черты политического памфлета и не один раз подчеркивает, что пропагандисты ставили своей целью разрушить частную собственность, семью, религию и науку. Так, например, обвинительный акт буквально утверждает следующее: «...учение, основанное на теории Бакунина, возводящее невежество и леность на степень идеала и сулящее в виде ближайше осуществимого блага жить на чужой счет, могло, конечно*

показаться заманчивым только для самой плохой части учащейся gt; молодежи, и, действительно, большинство завербованных пропагандистами в среде этой молодежи единомышленников представляет из себя людей, занимавшихся чем угодно, только не науками, а потому и крайне легко относится к вопросу о выходе из учебных заведений».

Обвинительный акт начинается, так сказать, с исторической части, в которой он пытается охарактеризовать возникновение и развитие революционной пропаганды в России в начале 70-х годов. Было подчеркнуто влияние политической пропаганды на русскую учащуюся молодежь за границей и особенно в Швейцарии. В то время там происходила борьба сторонников анархического учения Бакунина с последователями Лаврова, считавшего необходимым не прямой призыв к немедленной революции, а лишь такую пропаганду, которая разъясняла бы народу его положение и подготовила бы его к революции. Обвинительный акт отмечает, что большинство пошло за Бакуниным, и объясняет это тем, что теория Лаврова требовала от агитаторов известной научной подготовки, а Бакунин отрицал необходимость науки. Нельзя не признать такое утверждение упрощенным.

Обвинительный акт в своей исторической части не стесняется в средствах для обрисовки обвиняемых с худшей стороны. Так, например, без всяких доказательств и без приведения фамилий высказывается утверждение о «готовности многих пропагандистов к совершению всяких преступлений ради приобретения денег». Между тем такое обвинение было предъявлено лишь в двух случаях.

В другом месте обвинительный акт, также без всяких доказательств, говорит, что для обвиняемых «лишение ближнего собственности и уничтожение власти... есть настоящая формула осуществления, если не всеобщего, то их личного блага на земле».

Таким образом, дело пропагандистов характеризовалось как служение обвиняемых чисто личным интересам. Идя по такому пути, обвинительный акт голословно утверждает о сборе пропагандистами денег разными хитростями, которые придумывались для обирания доверчивых и добрых людей, в чем особенно отличались женщины, входившие в состав кружка. Эти выражения обвинительного акта ясно показывают пристрастный подход прокуратуры к процессу. Не стесняясь в выражениях, обвинительный акт явно стремился наделить обвиняемых в государственных пре* ступлениях чертами уголовных преступников из числа воров и мошенников.

Правительство ошиблось в своих расчетах: использовать процесс 193-х в своих интересах и облить обвиняемых грязью ему

не удалось. Уже из самого обвинительного акта можно было видеть необоснованность попытки превратить политических обвиняемых в людей, которым дороги лишь их собственные интересы.

Процесс 193-х не разработан в нашей историко-политической литературе, хотя несомненно заслуживал этого. В огромном количестве томов делопроизводства по этому процессу имеется богатый материал для характеристики политических настроений в русском обществе в 1870-е годы. Среди привлеченных оказались многие из тех, имена которых встречались и позднее в других политических процессах, в том числе и в те годы, когда мирная пропаганда заменилась террором.

Среди многочисленных документов процесса 193-х, среди протоколов допроса тех, кто позднее погиб на царской виселице, в Алексеевском равелине и в Шлиссельбургской крепости, мое внимание было привлечено к нескольким обширным бумагам за подписью Ипполита Мышкина. Он был арестован за попытку освобождения Чернышевского из Сибири и прошел «сквозь огонь и воду» многих царских тюрем: Трубецкого бастиона, каторжных централов близ Харькова, нескольких сибирских тюрем, Карийской каторги, Алексеевского равелина, Шлиссельбургской крепости, где и сложил свою голову, приговоренный к расстрелу за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

Заявления Мышкина представляют двойной интерес. Во-первых, они дают материал судить о настроениях этого «неугомонного» борца против царизма и всего государственного строя, а во-вторых, они проливают некоторый свет и на условия заточения в Петропавловской крепости.

Результат всех обращений Мышкина к администрации крепости, к обер-прокурору Сената и пр. был один и тот же, и всегда отрицательный. Неудачи не смущали Мышкина. Есть основания думать, что на успех он и сам не рассчитывал. Повидимому, он развлекался самим процессом поддразнивания всех сатрапов, в руках которых была его свобода и которых он презирал, называя их на судебном заседании, как говорилось выше, хуже, чем проститутками, торгующими не своим телом, а своей совестью.

ном, — подвергать разным стеснениям, не имеющим ничего общего с целями правосудия»

Мышкин раскрывал перед прокурором, как низко расценивается «правосудие», когда подследственные, не знакомые с законом, лишались права искать юридической помощи у адвоката. Совсем иронически звучит заявление Мышкина к прокурору Сената указать ту статью закона, которая определяет размеры письменного заявления заключенного, так как комендант крепости поставил ему на вид, что он, Мышкин, пишет «слишком много, долго, не идуще к делу».

Конечно, осталась без удовлетворения его просьба прислать ему устав Петропавловской крепости.

Вероятно, в борьбе с тюремным безделием Мышкин занимался составлением заявления обер-прокурору Сената на тему о том, как извращается в правительственных целях христианское учение: «...Плох тот рай, в который гонят на цепи с жандармами; плохи те пастыри, которые не умеют снискать уважение пасомых... плохи; те защитники евангелия, любви, которые грозят неверующим им; тюрьмой и Сибирью!» [34].

Я не буду останавливаться на других заявлениях Мышкина. Их содержание, то сатирическое, то негодующее, находилось в соответствии с настроением не только Мышкина, но и других обвиняемых по тому же процессу. Оно находилось в соответствии и с настроениями передовой части молодежи. Плеханов вспоминал о возбуждении студенчества, о зажигательных речах, прокламациях, протестах, обращенных к министру юстиции [35].

У правительства не было уверенности в успехе обвинения. Поэтому были приняты меры для проведения судебного разбирательства в условиях наименьшей публичности. На этом основании процесс был заслушан в таком зале суда, где не оставалось места для широкой публики.

судебного заседания заявили протест против разбора дела в зале таких размеров, которые фактически превращали процесс в негласный. Но не в интересах суда и правительства было придавать широкой гласности тот поединок, который должен был произойти в зале суда между обвиняемыми пропагандистами, с одной стороны, и государственным обвинением — с другой. Боязнь провала, опасение раскрытия недопустимых приемов розыска и следствия привели суд к решению отказать защите в ее требовании перенести рассмотрение дела в другое помещение. Этот отказ суда вызвал заявление обвиняемого Чернявского от имени подсудимых о непризнании ими негласного суда. В ответ на приказание председателя суда вывести Чернявского из зала большинство подсудимых встало с мест с криками о непризнании ими суда и направилось к выходу, но жандармы загородили проход, и заседание суда было закрыто. В следующие дни заседания повторялись такие же бурные сцены протестов обвиняемых и увода их из помещения суда. Надо предполагать, что в целях облегчения борьбы с подсудимыми суд вынес и объявил решение разбить их на 17 групп и рассматривать обвинение каждой группы отдельно от других. Это вызвало новые протесты обвиняемых и отказ являться на суд.

Нередко эта энергичность протестов приводила членов суда в замешательство. Был даже случай, когда сенатор Петерс, председательствовавший в особом присутствии Сената, сбежал со всем составом суда из зала, забыв объявить заседание закрытым. Он поручил судебному приставу объявить об этом подсудимым и защите. Конечно, это было нарушением обрядов и форм судопроизводства, и защитники требовали возвращения Петерса в зал судебного заседания. Впрочем, присяжные поверенные не проявили здесь должной твердости и пошли на компромисс, согласившись услышать от Петерса о закрытии заседания не в зале суда, а в совещательной комнате 7

Трехмесячное заседание суда сопровождалось подобными инцидентами. Петерс оказался не в силах довести судебное следствие до конца и был заменен другим председателем. На стороне подсудимых была их революционная решимость, жажда политической борьбы, готовность самопожертвования. В этом отношении особенно выделялся Ипполит Мышкин. Он выступил с блестящей, уже известной нам речью с оценкой царского суда, который он сравнивал с публичным домом (см. § 8). Речи защитников пока- зали неправильность предъявленных обвинений. В результате из 193-х обвинямых 90 человек были оправданы.

Особое присутствие Сената просило царя о смягчении им мер репрессии в отношении приговоренных к различным наказаниям, не исключая и осужденных к каторжным работам.

Эти ходатайства являются подтверждением необоснованности и раздутости предъявленного обвинения, но шеф жандармов Ме- зеицов и министр юстиции Пален приняли со своей стороны меры, и ходатайства суда были удовлетворены лишь частично. Однако не обошлось без осуждения нескольких человек к каторжным работам на разные сроки вплоть до 10 лет. Но даже смягченный приговор был слишком суровой репрессией для тех, кто, полный энтузиазма, пошел в народ для пропаганды. Суровость наказания не устрашила осужденных пропагандистов. Им удалось из одиночных камер Трубецкого бастиона послать за границу и напечатать там в революционном журнале «Община» коллективное письмо — «Завещание товарищам по убеждению». Это был горячий призыв продолжать политическую борьбу, «итти с прежней энергией и удвоенной бодростью к той святой цели, из-за которой мы подверглись преследованиям и ради которой готовы страдать до последнего вздоха» [36].

Процесс 193-х имеет большое значение в истории расправы царизма с его политическими врагами. Правительство предполагало одним ударом покончить с пропагандистами на пространстве всей империи. Но несмотря на старания жандармов и чинов судебного ведомства, ему не удалось достичь этой цели. Собранные улики оказались большей частью недостаточными даже с точки зрения самих представителей власти. Тактика бойкота, примененная подсудимыми, их отказы присутствовать на суде еще больше затруднили работу суда.

Из приговоренных по этому процессу к каторжным работам несколько человек были направлены в каторжные централы близ Харькова. Это были Мышкин, Ковалик, Сажин, Виташевский, Рогачев, Муравский. Некоторые из них закончили отбывание каторги на Каре, а с Мышкиным нам придется встретиться в нашем очерке о Шлиссельбургской крепости.

Следует отметить, что значительное число оправданных по этому процессу подверглось административной высылке из столицы, ссылке в различные места России. Таким образом, III отделение совершенно не считалось с судебным приговором и расправлялось с теми, против которых трехмесячное судебное разбирательство несмотря на все старания не смогло собрать доказательств виновности [37].