ПРЕДИСЛОВИЕ К 1-МУ ИЗДАНИЮ

Тюремная политика — очень большая и важная часть уголовной политики, а эта последняя тесно и неразрывно связана со всей общей политикой государства.

Политическое и экономическое состояние страны, борьба классов в ней ярко отражаются на организации всей карательной системы и в особенности мест лишения свободы, на режиме и составе заключенных.

С этой точки зрения история российского царизма с его многовековым политическим и экономическим гнетом самодержавия, со всем его феодально-крепостническим строем, с властью буржуазии, угнетением различных национальностей, стеснением свободы неправославных вероисповеданий есть история царской тюрьмы.

Все этапы классовой борьбы отзывались громким эхом под сводами крепостей и тюрем, где в одиночку и стройными рядами проходили и умирали борцы революционного движения.

Ленин говорил: «...монархи то заигрывали с либерализмом, то являлись палачами Радищевых и «спускали» на верноподданных Аракчеевых» *. Такая политика самодержавия отражалась в полной мере на истории русской политической тюрьмы.

Верная служанка самодержавия, православная церковь строила свои специальные монастырские тюрьмы, где в подземельях и каменных мешках крепостных стен умирали «за веру» представители всех религиозных течений. Историк царской тюрьмы не должен забывать слова Ленина: «Всевластие полиции и бюрократии закрывало от глаз «общества» и народа классовую борьбу вообще, борьбу «крепостников в рясе» с «подлой чернью», в частности» 2.

Входили за стены крепостей и тюрем борцы за национальную независимость всех угнетенных национальных меньшинств России, начиная с убитого в Шлиссельбургской крепости в 1762 году Ба- тырши, вождя восставших башкир, И кончая поляками, украин-

1 Ленин, Соч, т. 5, стр. 28.

7 Ленин, Соч., т. 15, стр. 385.

цами, представителями кавказских народностей.

Историю царской тюрьмы можно писать только в условиях советского строя. Только после Октябрьской социалистической революции стало возможным дать правдивую оценку тюремного заключения. Лишь эта революция открыла перед исследователем сокровенные тайники царских архивов тайной экспедиции, третьего отделения «собственной его величества канцелярии», министерства внутренних дел, Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, монастырей и др. Эти архивы дают нам богатейший материал и щедро вознаграждают нелегкий труд историка тюрьмы по розыску фактов и иллюстраций тюремного дела в России.

Надо признать, что этим правом свободного доступа к секретным материалам царских архивов еще никто для истории царской тюрьмы не воспользовался. Опубликованные в очень значительном количестве после Октябрьской революции монографии и статьи в периодических изданиях по тюремному вопросу носят в большинстве случаев мемуарный характер. Напечатание в таких монографиях и статьях архивных материалов было исключительно редким явлением, а сами материалы относились к тому или другому отдельному месту заключения за недавнее прошлое время и преимущественно к периоду после революции 1905 года и отчасти к последним годам XIX века.

История царской тюрьмы связана с историей царизма. Это побуждает нас поставить себе вопрос о выборе такого периода значительного отрезка времени, за который мы могли бы дать историю царской тюрьмы как более или менее законченное целое, а не как отрывок истории или эпизод из истории. Свой выбор на- чального момента истории царской тюрьмыя остановил на шестидесятых годах XVIII века.

В политической истории России этот период представляет выдающийся интерес. Екатерина II, занявшая престол при поддержке дворянства, чувствует в нем свою опору, награждает его так называемой «грамотой о вольности» и превращает в крепостных более миллиона крестьян. Крестьянские возмущения разрастаются в крестьянское восстание, и вождь этого восстания Пугачев вписывает новые страницы в историю революционного движения в России и новые строки в историю царской тюрьмы. Передовая интеллигенция пытается с пером в руках протестовать против крепостного права, и среди узников Петропавловской крепости оказывается Радищев, а в казематах Шлиссельбурга — Новиков и Кречетов.

Французская буржуазная революция, как показывают архивные материалы тайной экспедиции, отражается на составе населения тюрем и на работе тайной экспедиции. «Либеральничание» Екатерины до начала этой революции сказывается на уголовном и, в частности, на тюремном законодательстве. Из нашего очерка тюремного законодательства Екатерины читатель увидит, что ее «либеральные» фразы глубоко расходились с ее действиями. Сюда особенно применимы слова Ленина: «Так всегда бывало, так всегда будет с либеральными фразами. Они только прикрашивают узкую корысть и грубое насилие буржуазии; они только украшают фальшивыми цветами народные цепи; они только одурманивают народное сознание, мешая ему распознать его настоящего врага» 1.

В истории царской тюрьмы нет и не могло быть ни одного светлого периода хотя бы самой краткой продолжительности. Попытки некоторых авторов при помощи искусственного освещения сделать светлыми беспрерывные темные пятна очень слабы и редки. Девизом старой русской темницы было: «поменьше света во все места заключения». Этот же девиз был перенесен и в тюрьмы всего последующего времени. Наряду с этим девизом был и другой — «поменьше света из самой тюрьмы». Стены, окружавшие большинство царских тюрем до последнего дня их существования, как бы символизировали, что они строго оберегают тайну всего там творящегося.

В основу моей работы положены преимущественно архивные материалы, собранные мною в московских, а также и в ленинградских архивах и музеях, указанных в соответствуірщ#х примечаниях. Мною также использованы указы, напечатанные в Полном собрании законов, статьи в исторических журналах и имеющиеся очень немногие работы по истории царской тюрьмы.

Использованный нами материал разнообразен по источникам, из которых он исходит, по годам, к которым он относится, по месту его нахождения и по типам тюрем, описанных в этих материалах. В отдельных источниках и описаниях нет обобщения, но указанное разнообразие дает некоторое основание к обобщениям. Исходят ли описания из официальных источников (прокурора, сенатского указа, ревизора) или от самих заключенных и их стражников, — всюду вырисовывается одна и та же картина, которая всегда написана в темных и мрачных тонах. Нет в этих картинах светлых пятен, и много в них тяжелого. В итоге получается картина однотонно-мрачная, а это и дает возможность делать обобщающие выводы о состоянии русских тюрем исследуемого периода.

Всюду, во всех тюрьмах, для кого бы они ни предназначались, — отвратительно и тяжело, но, конечно, есть немалое различие в режиме политической тюрьмы, монастырского заточения и общеуголовного острога. Наиболее тяжелый режим существовал в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях и в монастырских тюрьмах. Но и сюда проникали классовые различия и давали себя знать, то отягчая, то облегчая положение заключенных. В этом отношении мы находим самые разительные примеры и знаем случаи, когда в одной и той же тюрьме одни страдали от голода, а другие составляли предмет величайшей заботы тюремной администрации, закармливавшей привилегированного заключенного дичью, соусами и пр. Эти фактические различия в положении отдельных заключенных в связи с их классовой принадлежностью и их социальным положением имели место повсюду — ив каторжной тюрьме, и в монастырской, и в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях.

В архиве бывшей Шлиссельбургской крепости имеются относящиеся к 1807 году два дела, сведения о которых, повидимому, в печать никогда до сих пор не проникали. В обоих этих делах речь идет о содержавшемся в Секретном доме Шлиссельбургской крепости графе Кирилле Алексеевиче Разумовском. В деле не указано, за что он попал в число узников Секретного дома, в который обычно заточались наиболее важные государственные, религиозные и уголовные преступники, как осужденные, так и без суда, но всегда «по высочайшему повелению».

В одном из названных дел имеются бумаги, проливающие очень яркий свет на тот режим, который был применен к этому «сиятельному» узнику, представителю аристократии. Особенно любопытно донесение из этой крепости с описанием камеры Разумовского и с указанием его питания. Привожу из этого рапорта следующую дословную выписку:

«В комнате у него сухо и чисто, поставлен в его комнате образ распятия господня и горит лампада день и ночь завсегда. Страстную неделю потребовал постного кушанья и во всю неделю употреблял рыбу, свежую осетрину, вареный чернослив, швейцарские груши и мед белый с булками и прочее, вина выдается в день по предписанию доктора полбутылки, а водки ничего... кушанье большей частью употребляет говядину, телятину, курицу, а иногда баранину и прочую дичину и все жареное, супов и соусов не употребляет, сколько ни предлагал...» [3].

Упоминание о скромной порции красного вина вызывает некоторые сомнения в правдивости рапорта в этом отношении, так как в этом же деле имеется бумага с сообщением о получении для графа Разумовского ни много, ни мало сразу ста бутылок красного столового вина[4]. Такой запас не находится в соответствии со скромной порцией полбутылки в день. Впрочем, возможно, что граф Разумовский делился этим вином с тем самым комендантом, который был чем-то вроде его метрдотеля.

Не менее интересно и другое найденное нами в том же архиве дело с описью имущества заключенных в этой крепости.

Наше внимание обращает на себя «опись имущества», находившегося вместе с графом Разумовским в крепости. Она составлена 8 марта 1807 г. Если бы я стал воспроизводить ее здесь полностью, то занял бы слишком много места, а потому ограничусь приведением из нее перечня только некоторых упомянутых в ней предметов, предназначенных служить графу Разумовскому в том «секретном» месте, куда он попал. Поистине это «приданое», с которым прибыл граф Разумовский в каземат Шлиссельбургской крепости, находилось в полном контрасте с условиями пребывания здесь основной массы заключенных. Вот выписки из этой описи:

«Шуба медвежья—1, тулупов суконных и на кроличьем меху — 2, халатов холодных — 4, фрак летний— 1, сюртуков суконных— 2, сюртук теплый на вате — 1, мыльница оловянная—1, шпор серебряных — 4 пары, панталон лосиных — 3, панталон других — 11, панталон черных — 6, манишек — 10, штиблет — 7, жилеток черных — 8, жилеток белых — 6, цветных шелковых 4,

фраков суконных — 3, шелковых чулок черных—11, шелковых чулок белых — 14, скатертей — 4, салфеток — 12, наволочек — 14, простынь—14, рубах фланелевых—18, кастрюль медных — 8, пряжек башмачных золотых — 1 пара, пряжек башмачных серебряных — 3 пары, бритв — 12, кофейник — 1, сапогов — 7 пар, са- погов сафьяновых — 1 пара и т. д.» [5].

Опись имущества других заключенных не идет в сравнение с приведенной ни в какой степени. А для контраста с этими условиями пребывания графа Разумовского в Секретном доме Шлиссельбургской крепости приведем сведения о положении в этом же самом доме целого ряда других арестантов. Эти сведения относятся к 1797 году, т. е. только на десять лет ранее времени пребывания там Разумовского. Я беру их из официального рапорта, посланного из Шлиссельбургской крепости на имя генерал-прокурора Куракина: «Зайцев и Сирский страждут цынгою и просяг позволения курить табак, а Кречетов начал чувствовать боль в груди... Положение всех арестантов нашел я скучным, и все вообще жалуются на сырость воздуха в казематах... Купец Евсевьев неутешно плачет... Все просят о прибавке порции». В этом же рапорте ревизор Попов добавляет, что у заключенных нет и белья и от сырости их рубахи сгнили [6].

Эти сведения о положении графа Разумовского и других заключенных того же самого Секретного дома той же самой Шлиссельбургской крепости настолько ярко обрисовывают различие режима узников крепости, что прибавить к ним ничего не приходится. И в следующем, 1798 году вновь назначенный комендант доносил генерал-прокурору:

«Вступив в должность, осмотрев дом секретных арестантов, я нашел, что окна малы, почему от спертого воздуха бывает сырость, от коей арестанты претерпевают крайнее изнурение и заражаются цынготными болезнями».

В последующем изложении нам не один раз придется приводить примеры, когда различия социального положения или классовой принадлежности обусловливали различие режима заключенных разных социальных групп. Это было общее правило, а исключения из него, конечно, бывали и объяснялись в отдельных случаях теми или иными конкретными условиями. Конкретные обстоятельства могли резко менять тюремный режим одного и того же заключенного.

Приведенная мною выше опись имущества Разумовского очень напоминает опись имущества другого осужденного из числа представителей высшего православного духовенства. Хотя случай, который я имею в виду, и не относится к рассматриваемой мною эпохе, но я приведу его, так как он предшествует ей всего на четыре десятка лет, а между тем имеет большое сходство с приведенным примером относительно Разумовского.

Это было в 1725 году. Пребывавший в Петербурге новгородский архиепископ Феодосий, близкий к Петру I, своим независимым поведением оскорбил Екатерину I и вступил в пререкания с тайной канцелярией. В результате вместо смертной казни он был осужден на вечное заточение в монастырской тюрьме в Карелии. При отправке его туда он получил следующее «приданое»: 14 бутылок разного пития, 6 венгерского, бутыль воды полынной, шляпа, четыре клобука, трость, два гребня черепаховые, пара ножниц, одиннадцать пар рубах с портками из немецкого полотна, эпанча черная суконная новая, сапоги, ряса черная банберековая на лисьем черевьем чернобуром меху, шуба черная штофовая на лисьем чернобуром меху, одеяло лисье покрыто тафтою, штаны черные суконные, двое часов карманных серебряных, трость с золотой оправой. Было также взято белье столовое, кухонная посуда, запас разных круп и пр. Но наряду с этим Феодосий брал с собой в тюрьму и духовную пищу: 15 книг, маленький глобус, готовальню с циркулями и прочими инструментами. При наличии такого имущества, таких запасов и крупной суммы — триста рублей — можно было прожить «не скудно».

Сами современники, которым пришлось быть случайными очевидцами положения тех или иных заключенных в тюрьмах, отмечали, что это положение было не у всех одинаково. Если приведенные выше примеры относились к Шлиссельбургской крепости и к монастырской тюрьме, то мы имеем подобное же свидетельство и относительно общеуголовной каторжной тюрьмы в Рогервике. Описание этой тюрьмы оставил нам современник Екатерины II, Александра I и Николая I, писатель и издатель журнала Андрей Болотов. В качестве одного из офицеров военной команды, охранявшей каторжную тюрьму в Рогервике в 1755 году, он имел возможность наблюдать условия жизни в этой каторжной тюрьме. Отмечая, что население тюрьмы достигало тысячи человек, он говорит о разнообразном составе этой массы осужденных: «были тут знатные, были дворяне, купцы, мастеровые, духовные и всякого рода подлость... были тут французы, татары, черемисы. Те, которые имели более достатка, пользовались и тут некоторыми множайшими перед другими выгодами: они имели на нарах собственные свои отгородки и изрядные коморочки и, по благосклонности командиров, не хаживали никогда на работу». Чтобы оценить значение такой льготы, как освобождение знатного, или дворянина, или состоятельного каторжанина от каторжных работ, надо знать, насколько тяжелы были эти работы. Еще Петр I задумал устроить в Рогервике порт. В бытность Болотова в Рогервике каторжане были заняты очень тяжелым трудом по устрой-

ству мола, или широкой каменной насыпи, которая должна была соединить остров Рогервик с берегом; каторжане ломали камень в каменистых берегах и сбрасывали его в воду. Это был настоящий Сизифов труд, так как нередко разбушевавшееся море в один день уничтожало труды, затраченные здесь арестантами за пять лет [7].

Замечания Андрея Болотова о различии в полсркении арестантов каторжной тюрьмы для нас особенно ценны потому, что, во- первых, они сделаны современником-очевидцем, во-вторых, они сделаны не в отношении того или другого лица, а в отношении целой группы заключенных, обладавших материальными достатками.

Значение классового момента в режиме заточения особенно ярко сказывается в фактах, оставшихся совсем не известными или мало известными или недостаточно подчеркнутыми теми, кто их сообщал. Эти факты возмутительны и вполне объяснимы классовой структурой крепостнической российской монархии. Я имею в виду случаи, когда в казематы Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, а также в монастырские тюрьмы попадали крепостные люди, относительно невиновности которых ни у кого не было ни малейшего сомнения, которые и принимались туда как заведомо невиновные. Это — случаи, когда в эти места заключения крепостные люди поступали одновременно со своими арестованными господами для их обслуживания. Я встретил такие факты в архивных материалах относительно Алексеевского равелина в эпоху Екатерины, Шлиссельбургской крепости того же периода и в литературе указания относительно Соловецкого монастыря.

Право дворянина брать с собою в места лишения свободы своего крепостного вытекало из его права над «его» людьми, принадлежавшими ему на праве собственности. Дворянин мог взять его в тюрьму с собою так же, как он брал туда свои сапоги, свое платье. За одними и теми же тюремными стенами находились разные представители крепостных: одни как жертвы религиозной нетерпимости за их отступление от догматов православия, другие в качестве обвиняемых или осужденных за «государственные» или уголовные преступления, а третьи только потому, что они были крепостные.

При Екатерине в Соловецкий монастырь был заключен помещик Жуков за убийство матери и сестры. Он был доставлен сюда вместе с двумя его крепостными, которых он и отправил в Архангельск на заработки в его пользу. Когда такая посылка крепостных на заработки для заключенных была признана неудобной, Жуков нашел для себя более выгодным продать обоих крепостных и продал их «по 10 рублей за штуку» *.

В архивном деле о содержании в Шлиссельбургской крепости писателя Николая Новикова мы встретили указания, что он содержался в каземате Секретного дома не только с доктором Багрян- ским, но и вместе со своим «человеком». Указания на это мы встречаем в деле дважды: в одном случае— в пояснениях к плану Секретного дома с перечнем арестантов каждого каземата, а в другом случае—в общем списке заключенных за 1794 год. Характерно, что ни в одном из этих случаев ни имени, ни фамилии этого слуги Новикова не указывается. Он просто называется человеком Новикова [8]. В том же архиве нам попалось в руки дело — «Список арестантов, освобожденных при вступлении на престол императора Павла». В списке освобожденных первым поставлено имя Новикова «с человеком» [9]. Для заключения под своды Секретного дома Шлиссельбургской крепости не требовалось знать имя этого крепостного слуги, так же как не потребовалось его назвать и при освобождении вместе с его барином; было достаточно одного указания, что он принадлежит Новикову. В списке же заключенных этой крепости с указанием причин заключения в тюрьму под № 8 значится: «человек его (т. е. Новикова) — за что неизвестно». Да, за что — неизвестно, но потому, что он, крепостной, понадобился для услуг своему хозяину.

Неизвестно также, за что последний фаворит Екатерины Платон Зубов прислал для заключения в Алексеевский равелин в 1794 году француза Дю-Розуа. Конечно, совсем ни за что с этим французом были присланы в тот же равелин и два его служителя [10].

Известно, что «княжна Тараканова или принцесса Володимир- ская» была доставлена в Петропавловскую крепость вместе с ее служанкой, а два поляка, захваченные одновременно с нею, заключены сюда же с их камердинерами [11]. Служанка принцессы Воло- димирской, скончавшейся уже через полгода после ее прибытия в крепость, получила свободу вскоре после смерти принцессы, одновременно с камердинерами поляков.

Закон строго разграничивал стоимость содержания в тюрьме не только людей разного сословия, но даже и разных чинов. Питание слуги зависело от усмотрения его хозяина. От этого же привилегированного арестанта зависели и условия тюремного режима его слуги. К сожалению, по вполне понятным причинам до нас не дошло ни одного воспоминания этих невольных заключенных, сопровождавших своих господ в места их заключения. Имеются очень отрывочные и неясные указания относительно иностранки Франциски, сопровождавшей «княжну Тараканову» в Петропавловскую крепость. Но Франциска находилась в особых условиях, так как она не была крепостной, а была наемной служанкой и притом заявляла о себе, что она дворянского происхождения. При выпуске ее на свободу с нее было взято обещание ничего и никому не рассказывать о своем пребывании в Петропавловской крепости. В качестве вознаграждения за ее труд тайная канцелярия отдала ей небольшое имущество, оставшееся после смерти «самозванки- бродяги», и 150 рублей деньгами из средств тайной канцелярии. На таких же условиях были отпущены чех-богемец и два итальянца, служители той же «самозванки», получившие по 50 рублей [12]. Известно, что за отказ признать свою виновность и назвать себя пленница была лишена на некоторое время права пользоваться услугами ее служанки Франциски и служителей. Факт нахождения при пленнице собственных ее слуг подтверждается и мемуарами некоего Винского. Он попал в Алексеевекий равелин через четыре года после смерти «княжны Таракановой» и слышал от тюремного сторожа, что у неизвестной узницы-иностранки было много слуг [13].

Указанный классовый момент в истории царской тюрьмы пока еще не был выявлен в достаточной мере.

Литература о русской тюрьме второй половины XVIII века и первой четверти XIX века не богата. Она носит исключительно описательный характер. Первыми обследователями состояния мест заключения интересующего нас периода были уже упомянутый нами Андрей Болотов, описавший в 1755 году каторжную тюрьму Рогервик, и англичане, а именно, в последней четверти XVIII века Кокс и Говард, а в первой четверти XIX века — Венинг. Работы двух первых получили широкую известность и появились не только на английском языке, но также и на других языках. Результаты обследования Венинга были им изложены в особой записке, представленной Александру I.

Материалы, собранные каждым из этих трех иностранцев путем личного наблюдения, не имеют для истории русской тюрьмы исчерпывающего значения, так как их описания относятся почти исключительно к столичным тюрьмам.

Кроме описаний Кокса, Говарда и Венинга, исследователи истории царской тюрьмы имеют в своем распоряжении еще лишь небольшой печатный материал в виде воспоминаний и писем современников и в виде указов из Полного собрания законов. Из исследователей, остановившихся подробнее других на описании русской тюрьмы второй половины XVIII и начала XIX века, следует назвать проф. П. И. Люблинского и Д. В. Краинского. Первый из названных авторов коснулся положения тюрем в его интересной статье, напечатанной в Энциклопедическом словаре Граната, поскольку ему это позволили размеры статьи *, а второй остановился лишь на положении их в Черниговской губернии. Более ранние работы Филиппова и Фойницкого были написаны для правительственных комиссий по реформе тюрем. Такое состояние литературы по истории русской тюрьмы дает основание говорить, что эта история до сих пор еще не была освещена.

Я сопровождаю свое изложение приложением иллюстративных материалов, некоторые из которых появляются в печати впервые. Это — материалы, найденные в архивах или предоставленные мне различными музеями. Октябрьская революция дала возможность воспользоваться иллюстрациями и рукописными документами бывших царских архивов. Сюда относится план Секретного дома Шлиссельбургской крепости 1794 года с обозначением на нем камеры, в которой был заключен Новиков. Впервые появляются в печати фотографии с подлинного плана московской Бутырской тюрьмы 1800 года, составленного известным архитектором Казаковым, и несколько более поздний план Казанского тюремного замка. Не появлялись также в русской печати фасады и планы петербургских и московских тюрем, которые мы пересняли из книги Говарда. Мы сделали снимки с очень редких подлинных орудий наказания в тюрьмах XVIII и начала XIX века, хранящихся в Московском государственном историческом музее. Очень интересными являются снимки с подлинных гравюр второй половины XVIII века с изображением различных наказаний того времени. Другие планы и рисунки взяты нами из печатных материалов, указанных в соответствующих местах.

В этом первом томе я довожу исследование истории царской тюрьмы до восстания декабристов в 1825 году. Только в виде исключения пришлось в немногих случаях коснуться материалов более поздних годов, ближайших к 1825 году, поскольку они были тесно связаны с предшествовавшим периодом.

В моем изложении я последовательно знакомлю читателей с характером общегосударственной и уголовной политики исследуемого периода, с тюремным законодательством и с фактическим состоянием таких тюрем, как Петропавловская и Шлиссельбургская крепости, монастырские тюрьмы и общеуголовные места лишения свободы.

Я руководствовался мыслью, что подход к тюремному заключению как к одному из участков классовой борьбы представит общественный интерес и значение.