§ 45. ПОЛИТИЧЕСКИЕ УЗНИКИ В РАВЕЛИНЕ

Как было указано выше, заключенные в Алексеевский равелин по политическим делам составляли наибольшую часть узников этого равелина. За период 1825—1870 гг. через одиночные камеры этой тюрьмы прошли представители всех течений политической мысли тогдашней России.

Декабристы, по словам Ленина, лучшие представители дворянского периода революции, перебывали в Алексеевском равелине в количестве 23 человек. Дело украинского всеславянского общества дало в 1847 году равелину трех своих представителей. Петрашевцы, первые в России утописты-социалисты, нашли приют в камерах равелина в количестве 15 узников. Восстание 1830— 1831 гг. в Польше дало равелину лишь несколько узников, но тысячи их прошли через польские крепости, Киевскую цитадель, Бобруйскую крепость и несколько человек попали в Шлиссельбургскую крепость. Три года (1851 —1854) известный анархист Бакунин был заперт в Алексеевском равелине и оттуда переведен в Шлиссельбургскую крепость. Писатели-революционные демократы вписали несколько имен в список узников Алексеевского равелина, в том числе и имя Чернышевского. Пробуждение в середине 50-х годов интереса к политическому состоянию России среди студенчества привело к организации тайного студенческого общества, основанного в Харькове в 1855 году для ниспровержения существовавшего строя, но только через пять лет, когда организация уже распалась, 20 ее бывших членов попали в равелин. Рост революционной пропаганды как средства политической борьбы привел к заполнению камер равелина тринадцатью обвиняемыми в сношениях с лондонскими пропагандистами, девятью землевольцами и рядом других, в том числе двумя обвинявшимися в организации покушения на жизнь Александра II. Эти двое были предтечами многих других узников равелина уже следующего периода.

С наиболее крупными представителями заключенных в Алексеевский равелин мы ознакомились в нашем предшествующем изложении, в наших очерках о декабристах, о петрашевцах и о писателях революционных демократах 60-х годов. Из других политических узников равелина в период 60-х годов выделяются своей мученической судьбой двое — Бейдеман и Каракозов.

Бейдемаи, сведенный с ума, содержался потом в условиях полной изоляции в казанском доме для душевнобольных, пока смерть через шесть с половиной лет не избавила его от страданий. Каракозов оставался узником равелина всего четыре с половиной месяца, но пережитые им за это короткое время физические пытки и психические страдания были так велики, что мы причисляем и его имя к именам мучеников Алексеевского равелина. Его молодая жизнь оборвалась в петле царской виселицы. Таким образом, второй период истории Алексеевского равелина, начатый казнью пяти декабристов, и закончился казнью—повешением Каракозова.

Пребывание в равелине обоих названных нами заключенных освещено в специальных очерках Щеголева !. Отсылая к ним тех из наших читателей, которые пожелают подробного ознакомления не только с заточением Бейдемана и Каракозова, но и с ними самими, мы ограничиваемся описанием условий пребывания этих двух революционеров в равелине.

Когда 19 апреля 1866 г. Каракозов был помещен в камере № 6 равелина, Бейдеман уже в течение 4 лет и 9 месяцев (с 29 августа 1861 г.) был обитателем такой же одиночной камеры № 15 в том же равелине.

После 3 сентября 1866 г., когда палачи увели Каракозова на смерть, Бейдеман еще 15 лет оставался в той же тюрьме. Близкие по духу, товарищи по общей судьбе, почти соседи по месту их пребывания, эти два человека не знали, что они находились так близко один от другого, под общей крышей.

Бывший поручик Михаил Бейдеман был заключен в равелин двадцати лет отроду и, так сказать, «закрепощен» на всю жизнь в том самом 1861 году, когда состоялась отмена крепостного права актом 19 февраля, поднявшим на еще большую высоту революционные настроения Бейдемана.

В собрании «всеподданнейших докладов» по III отделению за 1861 год сказано: «Сын бессарабского помещика Бейдеман по окончании военного училища в 1860 г. тайно уехал за границу в разные государства. При возвращении он был арестован в Финляндии и при обыске в Алексеевском равелине у него найдены клочки «возмутительного манифеста». В написанной им в равелине записке в ш отделение он обнаружил «самый преступный образ мыслей», признавшись в намерении совершить цареубийство и переворот. Шеф жандармов выражал сомнение в психической нормальности арестованного. Повелением царя Бейдеман был оставлен в равелине впредь до особого распоряжения, а предполагавшееся предание его военному суду отсрочено [188].

Таково краткое содержание доклада. Его краткость и сухость не находятся ни в каком соответствии с тем значением, какое было придано аресту Бейдемана, найденному при нем «манифесту» и его записке с изложением его намерений. III отделение было повергнуто этими документами в состояние чрезвычайного удивления.

«Манифест» составлен от имени «императора Константина I», сына Константина Павловича. Объявляя Николая I и его сына Александра II преступно захватившими престол и грабителями народа, «манифест» призывал народ подняться на «весь окаянный род» царя, взять в свое владение всю землю помещиков. В записке же Бейдеман объяснил, что причиной его откровенного заявления является желание высказать всю его ненависть и все его презрение к правительству царя. Он вернулся на родину для мести за все ее страдания, за «мерзкое рабство, в которое погрязли и несчастный русский народ, и русское общество... за пролитую и проливаемую кровь бедных крестьян, кругом ограбленных и обворованных гнуснейшим правительственным произволом,., за то возмущающее душу равнодушие и презрение к народу, и к его нуждам, и к его стремлениям, которые царят всюду, начиная с закоулков Зимнего дворца и кончая теми притонами грабежа и разврата, которые называются правительственными установлениями». Он объявлял своей целью свергнуть ту власть, за которой скрывается вся мерзость и гнусность «самодержавного произвола» и которая «за либеральными фразами, вроде реформ сверху, скрывает явную неспособность к решительному социальному, гражданскому и политическому перевороту».

В столь же сильных выражениях Бейдеман бичует уродливую реформу — освобождение крестьян без земли, бездарность и произвол администрации, деятельность III отделения, гнет цензуры и состояние народного образования, на долю которого оставлены ничтожные крохи, жалкие остатки от громадных пышных бюджетов императорского двора.

При личных показаниях начальнику III отделения в равелине Бейдеман подтвердил свое намерение лишить жизни Александра II. В своем донесении этот начальник признавался, что прибегал «к различным уловкам» узнать от Бейдемана о его сообщниках, но тот отрицает их существование. В результате этого коменданту было приказано принять по отношению к Бей- деману строжайшие меры надзора. Позднее Бейдеман признался в желании отправиться служить в революционных войсках Гарибальди в Италии, куда он, однако, не мог доехать за недостатком средств, так как его заработок наборщика в лондонской типо- графин Герцена был незначителен. Но он действовал по собственному почину без посторонних влияний.

За первые годы Бейдемана не раз посещал начальник III отделения. Немало узник и сам писал в равелине. Его высказывания с течением времени теряли свою резкость. В написанном им проекте конституции Бейдеман уже не проявил прежнего революционного настроения. Он заявил, что в действительности не имел намерения лишить жизни царя, и он обратился к нему даже с письмом (12 января 1863 г.). В письме он проявляет себя сторонником монархии с представительным учреждением от народа. Впрочем, еще в начале 1862 года он считал акт 19 февраля 1861 г. «подлым ниже всякой подлости, скверным ниже всякой скверности, мерзким ниже всякой мерзости, нелепым ниже всякой нелепости и гадким ниже всякой гадости».

В половине 1864 года начальник III отделения в особой бумаге царю писал об изменениях в настроениях узника в сторону смягчения его прежней резкости. Трехлетнее заключение сильно изменило его внешность, он почти потерял все волосы, и наружный вид его стал безжизненным, — так сообщал начальник III отделения.

Царь выбрал для узника смертную казнь в ее замаскированной форме. Он оставил узника в том самом равелине, где разрушался весь его организм.

Шли долгие годы. 18 октября 1868 года Бейдеман, уже два года бывший единственным узником во всем равелине, снова обратился к Александру II с письмом. Это был стон, который впервые вырывался из его уст. Стон донесся до Зимнего дворца, но царь остался к нему глухим. В 1869 году, в июле, этот стон вторично и с удвоенной силой вырвался из той же груди, но царское ухо вторично осталось глухим. И в одиночной камере Бейдемана начались несмолкающие вопли сошедшего с ума человека. Об этом писал в 1880 году директору департамента полиции узник равелина Нечаев; он сообщил об этом же в секретном письме товарищам на волю в таких выражениях: «Несчастный узник, томящийся в заключении более 20 лет и утративший рассудок, бегает по холодному каземату из угла в угол, как зверь в своей клетке, и оглашает равелин безумными воплями». Еще и 30 января 1879 года комендант доносил в III отделение, что, по словам часовых, Бейдеман по ночам рыдал, лежа в постели.

Только 20 июня 1881 г. по докладу директора департамента полиции царь приказал сослать Бейдемана в далекие и малолюдные места Сибири, если он того пожелает. Вместо этого узник был в июле того же года переведен в дом для душевнобольных в Казани [189]. Здесь он содержался безвыходно отдельно от других. 5 декабря 1887 года многострадальная жизнь Бейдемана окончилась.

Подведем итог. Двадцать лет изо дня в день жестокий режим полного одиночного заключения, сырость и недоедание медленно высасывали, как вампир, из Бейдемана его физические и психические силы.

Так отомстил царизм человеку, вина которого состояла лишь в его революционных намерениях.

Если Бейдеману ставилось в вину намерение лишить жизни Александра II, то Каракозов был осужден за «покушение на цареубийство». Таким образом, обоих этих заключенных Алексеевского равелина объединяла одна и та же тактика индивидуального террора, как средства политической борьбы с царизмом. Как известно, позже эта ошибочная тактика получила свое наибольшее развитие в деятельности народовольцев, а затем социалистов- революционеров и принесла большой вред революционному движению, дезорганизуя его.

Ленин подверг строгой критике тактику индивидуального террора, считая «...ее вредной для революционного движения, так как она подменивала борьбу масс борьбой одиночек-героев. Она означала неверие в народное революционное движение» 7

Но независимо от этого общеполитического значения тактики террористов борьба с ними для царя и представителей высшей бюрократии являлась вопросом личного самосохранения. Поэтому покушение Каракозова подняло на ноги весь аппарат политического сыска и развило в нем его энергию до высшего предела.

Каракозов, скрывавший свою фамилию и назвавший себя крестьянином Петровым, был доставлен после ареста 4 апреля 1866 г. в III отделение. На следующий же день шеф жандармов князь Долгоруков в докладе царю писал: «Все средства будут употреблены, дабы раскрыть истину». Это звучало зловеще. Действительно, следственная комиссия уже 5 апреля предложила начальнику III отделения заковать узника, именующего себя крестьянином Петровым. На следующий день Долгоруков сообщал царю, что арестованного «допрашивали целый день, не давая ему отдыха, — священник вещевал его несколько часов». Еще через день тот же Долгоруков докладывал: «Из прилагаемой записки Ваше величество изволит усмотреть то, что сделано главной следственной комиссией в течение второй половины дня. Несмотря на это, преступник до сих пор не объявляет своего настоящего имени и просит меня убедительно дать ему отдых, чтобы завтра написать свои объяснения. Хотя он действительно изможден, но надобно еще его истомить, дабы посмотреть, не решится ли он еще сегодня на откровенность» [191]. 8 апреля председатель следственной комиссии писал царю: «Запирательство преступника вынуждает комиссию к самым деятельным и энергичным мерам для доведения преступника до сознания». Это писал вновь назначенный председателем комиссии тот граф Муравьев, который стяжал себе вечную «славу» жестокого усмирителя польского восстания, и поэтому его слова об «энергичных мерах» говорят сами за себя.

Кропоткин в «Записках революционера» передал слышанный им в крепости рассказ жандарма, сторожившего Каракозова в его камере: при заключенном неотлучно находилось по два стражника, менявшиеся через каждые два часа. По приказанию начальства они не позволяли Каракозову заснуть. Как только он, сидя на табуретке, начинал дремать, жандармы встряхивали его за плечи.

Кроме физического мучения бессонницей, к Каракозову были применены тяжелые для него особые «психологические приемы». Ему передавались от любимого им и также арестованного его двоюродного брата Ишутина письма, написанные, очевидно, под диктовку жандармов или по их принуждению. В письмах Ишутин умолял Каракозова сказать всю истину, назвать соучастников и тем самым дать свободу ему, Ишутину.

В роли мучителя и агента III отделения выступил и священник Палисадов. Ему было предписано посещать Каракозова и выведывать от него сведения для III отделения. Палисадов действовал по особому выработанному им плану, донимая Каракозова в его камере церковными службами, проповедями и хитрыми беседами частного характера. Обо всем услышанном от узника Палисадов сообщал начальству. Протоиерей Палисадов совершал свои религиозно-розыскные визиты в камеры Каракозова 21, 22, 24, 27, 29 апреля и 1 мая, а кроме того, еще 5, 6 и 12 апреля терзал заключенного в III отделении. Посещения Палисадова продолжались от полутора до двух часов, причем во время богослужений измученный бессонницей и допросами Каракозов должен был оставаться на ногах. Интересен сообщаемый Щеголевым факт молебствия с водосвятием 22 апреля в камере Каракозова. Впоследствии Палисадов совершал аналогичные богослужения уже не в камере, а в домовой церкви коменданта, в присутствии последнего, а также Каракозова и двух других заключенных в равелин по тому же делу (Ишутина и Худякова). И здесь продолжались пропоЕеди и увещания.

Не одни мучения лишением сна и многочасовыми допросами в обстановке, близкой к пытке, составляют особенность этого одного из первых процессов после судебной реформы. Есть основания предполагать, что к Каракозову было применено и мучение лишением его пищи. Таких оснований два. Во-первых, в напечатанной проповеди одного священника, видевшего Каракозова в первые дни его содержания в отделении, имеется указание, что Каракозов будто бы сам отказывался от пищи и питья в продолжение первых пяти суток его заключения. Объяснение этому проповедник видел, между прочим, в желании Каракозова унести с собой в гроб свою тайну. Таким образом, мы имеем указания на голодание Каракозова. Не было ли оно таким же «добровольным», как и его бессонница?

Во-вторых, в архивном деле о каракозовцах содержится прямое указание на ограничение пищи нескольким каракозовцам. Прежде чем привести соответствующую выписку из архивного дела, считаю не лишним подчеркнуть, что она находится в полном соответствии с рассказом, слышанным мной (автором настоящей книги)               М. Н. Гернет, т. и от моего отца, который по делу Каракозова также был заключен в Петропавловской крепости (в Невской куртине, а потом сослан в Вологодскую губернию). Отец рассказывал, что председатель комиссии по расследованию дела Каракозова, усмиритель польского восстания Муравьев-вешатель, оставшись недоволен ответами отца на допросах, приказал ограничить его питание в крепости. В архивном деле имеется распоряжение Муравьева коменданту крепости «изменить продовольствие» Гернету, Никольскому, Орлову, Николаеву и еще пятерым каракозовцам, давая им обед из двух блюд лишь через день 7 При этом было определенно указано, что эти два блюда должны состоять из щей или супа и какого-нибудь кушанья на второе блюдо, подававшегося также и на ужин.

Для того, чтобы учесть реальное значение такого «изменения пищи», припомним слова каракозовца Худякова, который говорил: «В крепости кормили такой пищей, которой не позавидовали бы многие собаки» [192].

При таком отвратительном питании очень знаменательным является найденное нами в архиве обращение коменданта Петропавловской крепости в III отделение с просьбой не принимать, по возможности, от родных арестованных белья и продуктов для передачи в крепость, мотивируя достаточным количеством белья в крепости и отсутствием помещения для хранения продуктов [193].

Несомненно, что за этим распоряжением коменданта крепости скрывалось желание создать для заключенных по делу Каракозова более тяжелый режим: для хранения продуктов не требовалось особого помещения, так как принесенные предметы питания передавались в камеру заключенных.

При изнуренном физическом состоянии узников III отделение не останавливалось перед угрозой и настоящей пыткой. Об этом рассказал в своих воспоминаниях Худяков. Следователи передавали Худякову повеление Александра II применить к нему пытку, а если он немедленно не сознается, то объявить его вне закона и расстрелять.

Заседания верховного суда, которому был предан Каракозов, происходили все в той же Петропавловской крепости, где судили декабристов и петрашевцев. Стены крепости были надежнее других стен. Хотя процесс Каракозова велся уже по новым судебным уставам, но он проходил «по-старому» во многих отношениях. Остались прежними не только место суда в пределах крепости, но и те влияния, без которых, конечно, не мог обойтись разбор этого дела. Так, Александр II пожелал, чтобы процесс был закончен в самом непродолжительном времени. Поэтому пошла такая судебная гонка, которая отнюдь не благоприятствовала правильному и всестороннему рассмотрению дела. Неизбежны были и всякие влияния со стороны высокопоставленных заинтересованных лиц. Обер-секретарь верховного суда Есипович в своих записках об этом суде отмечал влияние таких вельмож, которые «всякое отступление или уклонение от своего безапелляционного приговора считали чуть не изменою государю и государству» [194].

Воспоминания Есиповича, который сам стоял на верхних ступеньках служебной лестницы, в чине штатского генерала, а впоследствии и сенатора, приобретают для нас особый интерес. Ему было прекрасно известно все, что творилось и говорилось за кулисами суда. Он знал и ту борьбу, которую вели за пределами суда разные лица, в том числе Муравьев-вешатель. Сторонники поголовной казни всех привлеченных к суду находили, что дело верховного уголовного суда — в опасных руках, что председатель его попал под влияние революционной партии в лице секретаря суда (т. е. Есиповича). Вся же «революционность» этого секретаря сводилась только к попыткам провести заседание суда по этому первому процессу, разбиравшемуся на основе судебных уставов 1864 года, с соблюдением требований закона.

В состав суда были введены лица, беспощадная жестокость которых была известна заранее. Таковы Панин и Корниолин-Пин- ский, полуживой 90-летний старик, которого вносили в зал суда на носилках. Есипович вспоминал, как члены суда задолго до приговора разыскивали статьи закона с наиболее суровыми карами. Обвинителем в процессе был министр юстиции Замятин, который, по словам Есиповича, никогда не отстаивал своих личных твердых убеждений по той, может быть, простой причине, что он их не имел. Председателем суда был князь Гагарин.

Совсем не бесстрастное судейское настроение его вылилось наружу в самом начале процесса, когда он заявил секретарю суда, что будет обращаться к Каракозову на «ты», так как «такому злодею нет возможности говорить «вы». Впрочем, секретарю удалось убедить его обращаться к подсудимому на «вы».

Во время самого суда до сведения председателя было доведено желание царя ускорить окончание процесса. «Если казнь Каракозова не будет совершена до 26 авг., то государю императору неугодно, чтобы она произошла между 26 (днем коронации) и 30 авг. (днем его тезоименитства)». Так подсказывался приговор. Он и был вынесен. Его вынесению предшествовало частное совещание членов суда на квартире председателя, где было решено казнить одного Каракозова. Член суда Панин согласился с этим очень неохотно, говоря, что, «конечно, двух казнить лучше, чем одного, а трех лучше, нежели двух».

Каракозов, совсем надломленный следствием и судом, дававший обширные показания, подал просьбу о помиловании. Министр юстиции, он же обвинитель по процессу, доложил ее царю, о чем впоследствии рассказывал: «Какое ангельское выражение было на лице государя, когда он сказал, что он давно простил его, как христианин, но, как государь, простить не считает себя в праве». Так, лицемерно, пышной фразой царь, неограниченный монарх, ограничивал себя в праве избавления от виселицы осужденного!.. Мы уже знаем, что этот «ангел» заранее решил отдать Каракозова палачам.

2 сентября председатель суда вызвал Каракозова из равелина в здание, где происходил суд. Каракозов пошел с таким светлым лицом, что, повидимому, ждал помилования, но услышал об утверждении приговора, и весь свет исчез с его лица, оно потемнело и приняло суровое и мрачное выражение. Осужденному после этого пришлось ждать казни целые сутки. Он был публично повешен на Смоленском поле.

Кроме Каракозова верховный уголовный суд судил по его же делу еще 35 других обвиняемых, разбитых на две группы. В первую группу были отнесены вместе с Каракозовым 11 человек, а во вторую — 25 обвиняемых. Кроме того, с частью арестованных по тому же делу правительство расправилось без суда, в административном порядке.

Значительная часть арестованных была заключена в куртины и бастионы Петропавловской крепости, и трое (Каракозов, Ишу- тин и Худяков), как сказано выше, содержались в Алексеевском равелине. Впрочем, Худяков был заключен в равелин не сразу, а переведен сюда из Никольской куртины.

В вину обвиняемым ставилась та или иная форма прикосновенности к покушению на Александра II и участие в организации, ставившей своей целью государственный переворот и водворение

новых социальных начал. Большинство членов кружка не шло далее попыток организации артелей и производственных товариществ, дальше намерений пропаганды при помощи библиотек и школ. Обвинительные акты в первую очередь выдвигали обвинение против участников общества под названием «Ад», в котором убийство царя как средство переворота было предметом обсуждения.

Большинство обвиняемых на следствии и в суде не стояли на высоте положения революционера и после осуждения их на каторгу и поселение подавали просьбы о помиловании. Подавал просьбу о помиловании уже после казни Каракозова и Ишутин, приговоренный к повешению. Он был помилован по совершении над ним всей церемонии публичной казни вплоть до одевания в саван и надевания петли на шею. Это стоило ему потери душевного здоровья.

По своему социальному составу каракозовцы были большей частью представителями той группы разночинцев, которая в истории революционного русского движения пришла на смену дворянам. Возрастной состав осужденных был очень молодой — в пределах 19—26 лет. Приговор к суровым наказаниям не мог остановить роста этой стадии революционного движения.

§ 46. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЛЖЕДОНОСЧИКИ И УГОЛОВНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ В РАВЕЛИНЕ

В системе внутреннего управления и охраны самодержавия, православия и политики национального гнета видное место занимал донос. Несмотря на всероссийскую организацию государственного шпионажа, огромное число жандармов и официальных агентов ш отделения, несмотря на широчайшие объемы перлюстрации всякой корреспонденции, царское правительство щедро поощряло и добровольных политических доносчиков. Из целого ряда дел ш отделения можно видеть, в какие разнообразные формы выливалась «высочайшая» благодарность им. Для богатого и знатного доносчика, каким был, например, Коковницын в деле Ромашева, . такая благодарность выражалась объявлением* «монаршего благоволения». Доносчику из числа крепостных крестьян даровалось освобождение от крепостной зависимости. Состоящим на военной или гражданской службе предоставлялись чины, ордена, бриллиантовые перстни. Предателя декабристов Шервуда, осыпанного всякими милостями, наградили прибавкой к его фамилии приставки «Верный» и дворянским гербом в виде протянутой из-за облаков к нему руки с пальцами, сложенными так, как это требо-

валосъ для присяги. Предоставление денежных наград в размерах, всегда далеко превышавших Иудины 30 сребреников, было обычным и наиболее распространенным явлением.

Успешность доноса, как одного из средств всей системы охраны существовавшего государственного строя, требовала, чтобы он если не вполне, то хотя бы частично соответствовал истине. Лживый донос создавал для правительства лишнее беспокойство, вызывая ряд ненужных действий, приводил к непроизводительным расходам денежных средств, сил и времени, мешал правильному ходу дела наблюдения, розыска и охраны «порядка и спокойствия». Поэтому правительство в своих собственных выгодах относилось к политическим лжедоносчикам сурово.

Свод законов содержал целый ряд статей, определявших условия доноса и гарантии его правильности. Для доноса о государственных преступлениях по так называемым двум первым пунктам закон раскрывал самые широкие пути и отказывался от запрета принимать доносы от детей на родителей и от крепостных на их помещиков (т. XV, ст. 921, 1842 г.). За лжедонос закон грозил доносчику тем наказанием, которому подлежал бы оговоренный им человек, если бы донос был правильным.

Среди заключенных Алексеевского равелина и Шлиссельбургской крепости было несколько политических лжедоносчиков. Заточение их в государственной крепости происходило не только по указанному 'выше принципу возмездия, но и из желания правительства убрать подальше с глаз тех людей, связь с которыми компрометировала государственную власть.

Мы приведем для примера в этой главе дело Порецкого, заключенного в Алексеевский равелин, а потом в тюрьму Суздальского монастыря. В главе о Шлиссельбургской крепости мы познакомимся с другим, более ловким лжедоносчиком— Медоксом. Они не похожи один на другого. Один из них был почти подросток, другой — человек с уголовным, прошлым и с 14-летним стажем пребывания в Шлиссельбургской крепости. Но в их делах имеется та общая черта, что III отделение и Николай I оказывались на некоторое время, так сказать, одураченными. В этом и заключается специфический интерес всех дел политических лжедоносчиков.

Донос Порецкого — настоящая фантазия, отнестись к которой с доверием мог только тот, кто находился под постоянным страхом, что он окружен заговорщиками, готовыми лишить его трона и жизни.

В 1844 году, в день дворцового маскарада, кадет горного института Порецкий явился ко дворцу с желанием открыть тайну самому царю. Здесь он рассказал совершенно невероятную историю, как на мосту он нашел письмо, из которого узнал о предстоящем собрании заговорщиков на Семеновском поле, как, вооружившись пистолетом, он зарылся там в снег и подслушивал разговоры заговорщиков, пока один из них не наступил ему на руку; как он бежал оттуда под выстрелами преследовавших его заговорщиков и пр. и пр. Сбой донос кадет подтвердил клятвой перед образом. Расследование показало вымышленность всего рассказа от начала до конца. Николай I приказал посадить Порецкого на год в Алексеевский равелин, а потом заточить, как клятвопреступника, на два года в Валаамский монастырь.

Фантазия у кадета Порецкого за время его пребывания в одиночной камере крепости разыгралась еще более. Он сделал новое показание: будто неизвестными людьми он был сам вовлечен в их организацию. В доме, который он не может указать, он присутствовал на собрании заговорщиков в бархатных масках. Их было человек 25; в роскошно освещенном зале он давал заговорщикам свои ответы и затем целовал крест и евангелие, согласившись явиться к царю под видом доносчика и убить его. Ответом на это фантазирование было повеление Николая содержать кадета Порецкого в равелине до тех пор, пока «не восчувствует вину свою». Почти через два года царь распорядился переправить Порецкого в Суздальский монастырь. Здесь Порецкий рассказал одному из заключенных, за что он сюда переведен, снова говорил о желании раскрыть заговор при условии назначения его адъютантом шефа жандармов. Он говорил о необходимости собрать в Петербурге полки донских, черноморских и уральских казаков и артиллерию. В ответ на это последовало распоряжение из Петербурга перевести Порецкого в арестантское отделение монастыря. Такое распоряжение прекратило не только пылкое фантазирование кадета, но и его жизнь: он отравился мышьяком. На допросах перед смертью он сказал только два слова: «Вот несчастие» !.

Довольно редкими узниками Алексеевского равелина за период 1825—1870 гг. были обвиняемые по уголовным делам. Мерилом для отбора их из общей огромной массы уголовных преступников служили или размеры имущественного вреда, или особенности положения их, как это было в деле князя Трубецкого (о котором скажем ниже), личная заинтересованность Николая I.

Медик-хирург Яснопольский содержался в равелине в 1846— 1830 гг. по подозрению в составлении подложного банковского билета на 1700 тыс. руб. Повидимому, администрация не собрала достаточных доказательств виновности Яснопольского, и царь по- садил его в равелин, «пока он не сознается». Такое вымогательство

1 ЦГИА в Москве. Фонд III отделения, 1 эксп., 1849, № 215. «О кадете горного института Порецком».

признания продолжалось четыре года, кажется, без всякого успеха, и заподозренного отправили без судебного приговора в Якутск.

Правитель канцелярии архангельского губернатора Шамарин и другой чиновник оттуда же занимались вымогательством взяток и после кратковременного пребывания в равелине были отправлены по месту жительства для суда над ними.

В конце 1830 года в равелин поступил заключенный, совершенно особый по его служебному положению. Это был управляющий делами комитета министров, действительный статский советник Гежелинский. В описи имущества, составленной при принятии этого штатского генерала в крепость, значится: звезда, лента, орден Владимира, мундир, шпага, треугольная шляпа. Получается впечатление, что его доставили в тюрьму во всей его парадной форме. Преступление же его состояло в подлогах бумаг той канцелярии комитета министров, которой он управлял. При этом он объявлял «высочайшие повеления» с искажениями. В ответ на его просьбу отпустить его на поруки комендант отвечал ему, «что не было еще примера, чтобы какой-либо арестант, содержавшийся в Алексеевском равелине, был отпущен на поручительство до решения дела». Довольно редким случаем оказался и исход по этому делу: генерал оказался без чинов и орденов в финляндских полках.

Особое место среди заключенных равелина занимает князь Сергей Трубецкой. Он был помещен сюда за такое уголовное преступление, за которое в Петропавловскую крепость за все время ее существования не попадал ни один другой заключенный. Это преступление состояло в «похищении» чужой жены с ее на это согласия. Трубецкой и не попал бы сюда за это, если бы в данном случае не было особой заинтересованности императора Николая I.

Трубецкой был доставлен в равелин 29 июня 1851 г. из Тифлиса после его ареста в Редут-Кале перед самым его отплытием за границу вместе с бежавшей с ним женщиной. Хотя ему не ставилось в вину никакого государственного преступления, в архиве III отделения о нем имеются три дела. Все они с такой подробностью обработаны Щеголевым, что можно ограничиться лишь краткой передачей сущности этого случая, показывающего нам, как ничтожны могли быть причины заточения в важнейшую государственную тюрьму и как безграничен был царский произвол даже в делах, представлявших не какой-нибудь государственный интерес, а лично царский.

Вся вина Трубецкого состояла только в том, что он с помощью своего товарища увез с собой замужнюю женщину, Жадимиров- скую, с ее согласия. Для розыска скрывшихся была пущена в ход вся машина государственного аппарата. Высочайшие резолюции следовали одна за другой. Шеф жандармов, начальник ні отделения, общая полиция сочли делом своей чести исполнить волю царя о поимке скрывшейся пары полюбивших друг друга людей.

Конечно, в истории столицы это был не первый случай нарушения «супружеской верности» и побега жены из дома мужа, но на этот раз был задет сам Николай I. Щеголев сообщает: «...есть определенное свидетельство о том, что красавица Жадимировская на дворянском балу обратила (на себя) высочайшее внимание, в заведенном порядке была уведомлена о царской «милости»... но, вопреки заведенному порядку, она не пришла в восхищение от мысли, что ее телом будет владеть русский император, а оскорбилась и ответила резким отказом на вожделение. Царь будто бы поморщился и промолчал, но, когда до него дошли вести об увозе Жадимировской, он остро почувствовал, что ему предпочли другого, вознегодовал и дал волю своему гневу» [195].

Трубецкой в своем первом показании объяснил, что ему хорошо были известны условия выдачи замуж Жадимировской против ее воли и истязание ее мужем. Он показывал: «Я люблю ее без памяти; положение ее доводило меня до отчаяния; я был как в чаду и как в сумасшествии, голова ходила у меня кругом». Царь предал Трубецкого военному суду. Суд приговорил: за похищение Жадимировской с ее согласия, за похищение подорожной и намерение ехать с Жадимировской за границу лишить Трубецкого чинов, орденов, дворянства, княжеского достоинства, оставить в крепости еще на шесть месяцев и отправить рядовым на Кавказ. Николай этот приговор утвердил.

12 февраля 1852 г. истек срок шестимесячного заключения Трубецкого в Алексеевском равелине по приговору военного суда, и он был отправлен на Кавказ. Только в 1857 году Трубецкой был восстановлен в своем прежнем звании. Он проживал в своем имении, куда к нему переехала на жительство и Жадимировская. Их совместная жизнь очень скоро оборвалась, так как Трубецкой в 1859 году умер. Жадимировская после этого уехала за границу.

Мы подчеркиваем в деле Трубецкого произвол и месть царя, когда для удовлетворения его желаний слепыми исполнителями его воли явились чины высшей администрации, военный суд, Алексеевский равелин и военное начальство кавказской армии.