Островки спасения среди потопа

В России, являющей собою столь грандиозную картину гибели общества, я многое хотел увидеть, и особенно меня интересовала деятельность моего старого друга Максима Горького. Об этой деятельности рассказывали члены вернувшейся из России лейбористской делегации, и рассказы их вызвали у меня горячее желание взгля-нуть на все своими глазами.

Горький занимал в России особенное, совершенно исключительное положение. Он не более коммунист, чем я, и мне довелось слышать, как он у себя на квартире, ничуть не скрывая своих взглядов, возражал против крайностей в споре с такими людьми, как Бакаев2,вне- давнем прошлом — председатель Петроградской Чрез-вычайной комиссии, и Залуцкий3, который становится

Рассел, Бертран (1872—1970) — английский математик, философ и общественный деятель. После второй мировой войны с позиций буржуазного либерализма и пацифизма выступал за мир.

Бакаев И. П. (1887—1936)—с 1917 года член Петро-градского Совета и губисполкома. На XIV съезде партии входил в ЛениЕіградскую делегацию, ставшую в оппозицию к ЦК и съезду; после съезда примкнул к оппозиции, возглавлявшейся Зиновьевым, Каменевым и Троцким. За антипартийную деятельность исключен из партии.

8 Залуцкий П. А. (1887—1937) — с 1905 года эсер.

за сейчас одним из наиболее влиятельных лидеров Коммунистической партии. Это было весьма убедительное проявление свободы слова, ибо Горький не столько спорил, сколько осуждал, причем делал это в присутствии двоих глубоко заинтересованных и пытливых англичан.

Но он приобрел доверие и уважение почти всех боль-шевистских вождей и волею необходимости стал при новом строе как бы спасителем, обладая известными официальными полномочиями. Он горячо убежден в величайшей ценности западной науки и культуры и считает необходимым в эти тяжкие годы голода, войны и общественных бедствий сохранить связь духовной жизни России с духовной жизнью всего мира. В этом его всячески поддерживает Ленин. Деятельность Горького стала средоточием многих определяющих факторов в жизни России и проливает свет на истинное положение дел, обнаруживая, до какой степени катастрофично это положение.

Такого потрясения, какое испытала Россия в конце

года, еще не испытывало ни одно современное общество. После того как правительство Керенского не пожелало заключить мир, а британское военно-морское командование отказалось прийти на помощь России в Балтийское море, русские армии рассыпались и солдаты с оружием в руках хлынули назад, в Россию,— неудержимый поток крестьян в солдатской форме, рвавшихся домой, отчаявшихся, голодных, недисциплинированных. Это крушение сопровождалось подрывом всех общественных устоев. То был полнейший развал общества. По России прокатилась волна крестьянских восстаний. Запылали помещичьи усадьбы, и нередко этому со-путствовала жестокая расправа.

года молодое большевистское правительство вынуждено было вести решительную борьбу не только против контрреволюции, но также против грабителей й бан« дитов всех мастей. Лишь летом 1918 года, после того как: тысячи налетчиков и громил были расстреляны, ходить по улицам больших русских городов вновь стало безопасно. Цивилизованное общество в России на время перестало существовать, страну захлестнул ураган насилия и беззаконий, а слабому, неопытному прави-тельству приходилось наряду с борьбой прртив бессмысленной иностранной интервенции преодолевать ужасающий внутренний развал. И до сих пор Россия прилагает все силы, чтобы превозмочь этот хаос.

Искусство, литература, наука —г все изысканное и утонченное, что связано для нас с «цивилизацией», было охвачено этим ураганом бедствий. На время театр оказался самой устойчивой частью русской культуры. Театры стояли, как прежде, и никто не пытался их ограбить или разрушить; актеры, привыкшие приходить туда на репетиции и спектакли, продолжают работать; традиционные государственные субсидии были сохранены. Поистине это поразительно, но русская драма и опера выжили среди жестоких бурь и живы до сих пор. Как выяснилось, в Петрограде каждый вечер ставится более сорока спектаклей; в Москве — примерно столько же. Мы слышали Шаляпина, этого величайшего певца и актера, в «Севильском цирюльнике» и в «Хованщине»; музыканты изумительного оркестра были одеты очень пестро, но дирижер не уронил своего достоинства, представ перед зрителями во фраке и при белом галстуке; мы побывали на «Садко», видели Монахова в «Царевиче Алексее» и в роли Яго в «Отелло» (Дездемону играла супруга Горького, госпожа Андреева ).

Я слышал Шаляпина в Лондоне, но не имел тогда случая с ним познакомиться. Теперь же, в Петрограде, наше знакомство состоялось, и мы отобедали в кругу его милого семейства. У него двое почти взрослых при-емных детей и две маленькие дочки, обе очень недурно разговаривают на несколько манерном, безупречно правильном английском языке, а младшая превосходно танцует.

В сегодняшней России Шаляпин воистину представляется чудом из чудес. Это подлинный талант, дерзкий и ослепительный. В жизни он пленяет тем же воодушевлением и неиссякаемым юмором, благодаря которым были так чудесны встречи с Бирбомом Три 4. Говорят, он наотрез отказывается петь бесплатно и требует за вы-ступление гонорар в 200000 рублей — около 15 фунтов на наши деньги,— а когда с продуктами бывает особенно туго, настаивает, чтобы ему уплатили мукой, яйцами или чем-нибудь еще. И он никогда не встречает отказа, ведь если бы Шаляпин объявил забастовку, это нанесло бы невосполнимый ущерб театральной жизни Петрограда. Поэтому в его доме, быть может единственном в России, ощущается относительное благополучие. На супругу Шаляпина до такой степени не повлияла революция, что она спросила у нас, какие сейчас моды в Лондоне. Из-за блокады самые свежие журналы мод, которые она видела, были за январь или февраль 1918 года.

Но театр занимает в русском искусстве особое положение.

Из всех впечатлений от поездки в Россию это было, пожалуй, одно из самых необычайных — там, среди исстрадавшихся, изможденных людей, я встретил некоторых выдающихся представителей русской науки. Я увидел востоковеда Ольденбургал, геолога Карпинского , нобелевского лауреата Павлова3, а также Радлова , Белопольского и других ученых с мировым именем. Они буквально засыиали меня вопросами о новейших достижениях науки за пределами России, и я устыдился своего полнейшего невежества.

Если бы даже поездка в Россию не принесла мне ни-какого иного удовлетворения, я был бы вполне возна* гражден уже тем? что наше присутствие, безусловно, об« надежило и ободрило этих замечательных людей в Доме ученых и в Доме искусств. Многие из них, видимо, уже отчаялись получить какие-либо вести из-за рубежа. Целых три года, три долгих, беспросветных года они прожили в мире, который на глазах все глубже погружался в бездну лишений, в непроницаемый мрак. Возможно, у них были короткие встречи с какими-нибудь политическими делегациями, приезжавшими в Россию,— этого я не знаю; но вне сомнения, они даже не надеялись увидеть вновь свободного и независимого челове- ка, который неофициальным порядком приехал из Лон-дона, и не только приехал, но мог беспрепятственно вернуться назад, в потерянный для них западный мир...

Все любители музыки в Англии знают творчество Глазунова *; он дирижировал в Лондоне оркестрами и был избран почетным доктором Оксфордского и Кембриджского университетов. Встреча с ним глубоко взволновала меня. Некогда это был крупный, пышущий здоровьем человек, теперь же он бледен и до того исхудал, что одежда буквально висит на нем. Он пришел расспросить меня о своих друзьях — сэре Хьюберте Пэрри и сэре Чарлзе Вильерсе Стэнфорде . Он сказал, что продолжает сочинять музыку, но последние остатки нотной бумаги уже на исходе. «И больше не предвидится»,— сказал он. Я возразил, что предвидится, причем в достаточном количестве и очень скоро. Он отнесся к этому с недоверием. Он вспоминал Лондон и Оксфорд; чувствовалось, что его снедает тоска по большому городу, где жизнь бьет ключом, по городу, где всего вдоволь и царит веселое оживление, где в теплых, ярко освещенных залах ему внимала бы восторженная публика. И мое присут-ствие было для него живым свидетельством того, что все это еще существует. Он повернулся спиной к окну, за которым, в тоскливых сумерках, катила свои холодные, серые воды Нева и вырисовывались низкие тюремные стены Петропавловской крепости. «Скажите, ведь в Англии не будет революции — как, по-вашему? Там, в Англии, у меня много добрых друзей, очень много добрых друзей...» Мне было нелегко с ним расстаться, а ему — еще тяжелей проститься со мной.

Глядя на этих выдающихся людей, которые живут, словно беженцы, среди развалин рухнувшего империализма, я понял, как неотвратимо зависит человек редкостного таланта от прочности цивилизованного строя. Заурядный человек может сменить профессию; он может стать матросом, фабричным рабочим, землекопом—кем угодно. Так или иначе, ему приходится работать, но он не одержим демоном, который вынуждает его следовать единственному своему призванию, быть только тем, что он есть, или умереть. Шаляпин должен быть только Шаляпиным, и ничем иным, Павлов должен быть Павловым, а Глазунов — Глазуновым. И пока такие люди имеют возможность следовать своему единственному призванию, они живут полноценной жизнью. Шаляпин все так же великолепно поет и играет на сцене — совершенно не считаясь с коммунистическими принципами; Павлов все так же поглощен своими замечательными иссле-дованиями — он ходит в старом пальто, и кабинет его завален картофелем и морковью, которые он выращивает на досуге; Глазунов будет сочинять музыку, пока не израсходует последний листок нотной бумаги. Но многим другим, по-видимому, приходится гораздо хуже. Смертность среди выдающихся представителей интеллигенции ужасающе высока. Без сомнения, во многом это объясняется общими жизненными лишениями, но, как мне кажется, нередко решающую роль здесь играет отчаяние, порожденное ненужностью большого таланта В России 1919 года им так же невозможно жить, как в краале у кафров.

Наука, искусство и литература — это тепличные растения, которые необходимо оберегать от холода, хранить и лелеять. Как ни парадоксально, но наука, преобразующая весь мир, создается гениями, нуждающимися в защите и помощи больше, чем кто бы то ни было. Но, к чести большевистского правительства, оно теперь осознало опасность полной гибели русской интеллигенции и, невзирая на блокаду и непрестанную борьбу против наемных мятежников и интервенции, которые, по милости нашей страны и Франции, причиняют России множество бедствий, позволило создать эту спасательную службу и оказывает ей поддержку. Наряду с Домом ученых существует Дом искусств. Сейчас в России никто, кроме нескольких поэтов, не пишет книг, никто яе рисует картин f. Но большинство писателей и художников нашли себе применение в подготовке грандиозного издания рус-ской энциклопедии всемирной литературы. В этой удивительной России, измученной войной, холодом, голодом и тяжкими невзгодами, всерьез делается большое литературное дело, которое немыслимо сейчас ни в богатой Англии, ни в богатой Америке. В Англии и в Америке практически перестали выпускать хорошие книги в общедоступных изданиях «ввиду дороговизны бумаги». Духовная пища английских и американских народных масс оскудевает, становится все низкопробнее, и никому из власть имущих нет до этого дела. Здесь большевистское правительство по сравнению с ними оказалось на высоте. В голодающей России сотни людей работают над переводами, их переводы набираются и печатаются, и, быть может, благодаря этому новая Россия так глубоко ознакомится с сокровищницей мировой мысли, что оставит позади все другие народы. Я видел некоторые из этих книг, а также работу переводчиков. Я написал «быть может», так как у меня нет полной уверенности. Ведь среди царящей здесь разрухи эта творческая работа, как и всякая другая, ведется неорганизованно и бессистемно. Я не представляю себе, как можно донести мировую литературу до русского народа. Книжные магазины закрыты, книготорговля, как и вся остальная торговля, под запретом. Вероятно, книги станут распространять по школам и различным организациям.

Максим Горький пытается спасти не только ученых и литераторов. С его деятельностью связана третья, еще более своеобразная спасительная организация. Это — Экспертная комиссия, разместившаяся в здании бывшего британского посольства. Когда терпит крах общественный строй, основанный на частной собственности, и все права на частную собственность внезапно отменяют- ся целиком и полностью, невозможно отменить и ликви-дировать само имущество, находившееся прежде в частной собственности. Дома вместе со всей обстановкой стоят, как прежде, в них живут их бывшие хозяева, если только они не сбежали из России. Когда большевистские власти реквизируют дом или занимают пустующий дворец, им приходится решать, как поступить с этим имуществом. Всякому, кто знает человеческую психологию, ясно, что в иных случаях простодушные должностные лица, а также их жены, пожалуй менее простодушные, не могли устоять перед соблазном и кое-что тайком присвоили. Однако общий дух большевизма — это дух че-стности, решительно чуждый грабежей и личной наживы. Со времени катастрофы в Петрограде и в Москве было, насколько я знаю, сравнительно немного грабежей. В Москве с бандитизмом покончили весной 1918 года, поставив его к стенке. Мы заметили, что в особняках для правительственных гостей и в других подобных местах все строго инвентаризовано. Изредка нам приходилось видеть на столе разрозненные вещи — хрустальную посуду или фамильное серебро — в доме, где они выглядели не на своем месте, однако по большей части их продали хозяева, чтобы купить еду или самое необходимое. У матроса, которому было поручено сопровождать нас в Москву и обратно, был изящный серебряный чайничек, некогда украшавший, вероятно, чей-то очаровательный салон. Но этот чайничек явно покинул высший свет самым законным путем.

Чтобы надежнее обеспечить сохранность ценностей, Экспертная комиссия собрала и взяла на учет все, что может считаться произведением искусства. Дворец, где прежде помещалось британское посольство, напоминает переполненную старинными вещами антикварную лавку на Бромптон-роуд. Мы ходили по залам, в которых свалены прекраснейшие обломки старого общества. Про-сторные покои заставлены скульптурами; нигде, даже в Неаполитанском музее, мне еще не доводилось видеть сразу столько беломраморных Венер и сильфид. Всевозможные картины сложены штабелями, а в коридорах до самого потолка высятся одна на другой инкрустированные этажерки; одна зала заставлена ящиками со старинными кружевами, другая — роскошной мебелью. Все это нагромождение ценностей описано и взято на учет. Но и только. Я обнаружил, что никто и понятия не име-. ет, как быть дальше с этим никчемным великолепием. Если русские коммунисты действительно создают новый мир, то в их новом мире все это как будто оказывается неуместным. И они даже не предполагали, что им придется иметь с этим дело. Точно так же они всерьез не задумывались о том, как быть с магазинами и рынками, когда запретили торговлю в магазинах и на рынках. Точно так же не продумали они и проблему, как превратить город, состоящий из частных особняков, в ком-мунистическое общежитие. Марксистская теория привела их к идее «диктатуры классово-сознательного пролетариата», а далее подразумевалось — теперь мы видим, до какой степени туманно,— что возникает новое небо и новая земля. Если бы это осуществилось, произошла бы подлинная революция в жизни человечества. Но мы убедились, что небо в России все то же и земля все та же, покрытая руинами, усеянная брошенной собственностью и обломками старой, разрушенной государственной машины, и все тот же непокорный, упрямый крестьянин цепко держится за свое хозяйство — и коммунизм, мужественно и честно правящий в городах, все же очень часто напоминает фокусника, который забыл принести с собой голубя и кролика, а потому не может ровно ничего извлечь из шляпы.

Крах — вот главное, что определяет сейчас положение России. Революция и правление коммунистов, о чем я расскажу в следующей главе,— лишь следствие краха. Это совершилось во время краха и обусловлено им. В высшей степени важно, чтобы на Западе это поняли. Если бы мировая война длилась еще год или несколько дольше, Германию, а вслед за ней и другие западные державы постигла бы та же катастрофа — с некоторыми национальными особенностями,— что и Россию. Обстановка, которую мы наблюдали в России,— это обостренная и достигшая своего завершения обстановка, которая назревала в Англии в 1918 году. Здесь та же нехватка, какую испытывали мы, только принявшая чудовищные масштабы; здесь та же карточная система, только менее упорядоченная и действенная; в России спекулянтов не штрафуют, а расстреливают, и вместо 33ГМ действует Чрезвычайная комиссия. То, что в Англии ощущалось лишь как затруднение, в России выросло до размеров бедствия. Вот и вся разница. Насколько я могу судить, в Западной Европе и сейчас еще зреет подобная ката- строфа. Я далеко не уверен, что опасность уже позади. Война, потворство своим прихотям, спекуляция, сущест-вующая за чужой счет, вероятно, до сих пор расточают больше, чем производит западный мир; в таком случае нас неминуемо постигнет крах — расстройство финансов, всеобщая нужда, развал общественной и политической системы и все прочее,— это лишь вопрос времени. Магазины на Риджент-стрит ожидает та же участь, что и магазины на Невском проспекте, а мистеру Голсуорси и мистеру Беннету придется делать все возможное, дабы спасти художественные сокровища Мэйфера . Лишь совершенно искажая международную обстановку и толкая людей на ошибочные политические действия, можно утверждать, что те ужасающие бедствия, которые сегодня испытывает Россия, в сколько-нибудь серьезной степени вытекают из деятельности коммунистов; что зло- деи-коммунисты довели Россию до таких бедствий и сто-ит лишь свергнуть коммунистов, как вся Россия тотчас вновь обретет полнейшее благоденствие. В бедственное положение Россию ввергла мировая война, а также нравственное и духовное оскудение ее правящих и имущих кругов. (Подобно тому как и наша британская держава, а впоследствии даже и Америка могут быть ввергнуты в такие же бедствия.) У них недостало ни ума, ни совести положить конец войне, положить конец всяческому разорению, они присваивали все блага, обрекая остальных на несчастья и порождая опасное недовольство, а потом было уже поздно. Они правили, разоряли страну и грызлись между собой, словно слепые, не видя неотвратимой катастрофы, покуда она не свершилась. И тогда пришли коммунисты, о чем я расскажу в следующей главе...