Кремлевский мечтатель

Я поехал из Петрограда в Москву главным образом для того, чтобы увидеться и поговорить с Лениным. Этой встречи я ждал с большим интересом и был заранее предубежден против него.

Ленин не писатель; по его опубликованным сочине-ниям нельзя судить о его личности. Короткие, резкие брошюры и статьи, издаваемые в Москве под его именем, в которых нередко высказываются ошибочные представления о психологии западных рабочих и упорно отстаивается нелепый тезис, что в России произошла та самая социалистическая революция, которая была предсказана Марксом, не отражают, как я убедился при встрече с ним, и крупицы его интеллекта. Порой в этих работах блеснет вдохновенная прозорливость, в целом же они лишь повторяют готовые идеи и формулировки ортодоксального марксизма Быть может, это необхо-димо. По-видимому, только такой язык и понятен коммунистам; внезапный переход к новой терминологии породил бы недоумение и разброд. Левый коммунизм — это хребет нынешней России; к сожалению, хребет этот лишен гибкости, он лишь с величайшим трудом поддается на угодливую лесть.

Москва, залитая ярким октябрьским солнцем, в уборе золотистой, трепещущей листвы, по сравнению с Петроградом, выглядела привольней и оживленней. На улицах несравненно более людно, свободней идет торговля, довольно много извозчиков. Рынки открыты. Улицы и дома не так разрушены. Правда, кровопролитные уличные бои в начале 1918 года оставили довольно много следов . Один из куполов нелепого собора Василия Бла-женного, что стоит у самых ворот Кремля, разворочен снарядом и до сих пор не восстановлен. Мы заметили, что трамваи не перевозят пассажиров; их используют для доставки продовольствия и топлива. Говорят, что в этом смысле Петроград обеспечен лучше Москвы.

Десять тысяч крестов на московских церквах по-преж- нему ярко сверкают при свете дня.

А напротив, на стене дома, висит мраморная доска со знаменитым ныне лозунгом, прибитая здесь вскоре после революции по распоряжению московских властей: «Религия — опиум для народа». Воздействие этого лозунга значительно ослабляется тем, что народ в России неграмотен.

По поводу этой надписи у меня вышел короткий, но довольно забавный спор с американским финансистом мистером Вандерлипом, который жил вместе с нами в особняке для гостей правительства. Он утверждал, что лозунг нужно убрать. Я возразил, что его следует сохранить для истории, и к тому же веротерпимость должна в равной мере распространяться и на атеистов. Однако мистер Вандерлип был слишком возмущен и не мог вникнуть в смысл моих слов.

Особняк, где мы жили, просторный, богато обстав-ленный, стоял на Софийской набережной (№ 17), пря-мо напротив высокой кремлевской стены, за которой теснят друг друга купола и башенки этой царской твердыни. Здесь мы чувствовали себя далеко не так свободно и непринужденно, как в Петрограде. Стража у ворот ограждала нас от случайных посетителей, тогда как в Петрограде самые разные люди приходили ко мне побеседовать частным порядком. Насколько я понял, мистер Вандерлип прожил в Москве уже несколько недель и предполагал пробыть еще примерно столько же. У него не было ни прислуги, ни секретаря, ни переводчика. Он не вел со мной разговоров о своих делах, лишь осторожно обронил раз-другой, что это чисто финансовые и торговые дела, совершенно не связанные с политикой.

Моей встрече с Лениным предшествовала долгая и неприятная волокита, но вот наконец я отправился в Кремль, сопровождаемый господином Ротштейном игравшим прежде видную роль в коммунистических кругах Лондона, и одним американским товарищем с большим фотоаппаратом,— этот товарищ, как я понял, тоже был представителем русского Комиссариата иностранных дел.

Помню, в 1914 году доступ в Кремль был совершенно свободный, совсем как в Виндзорский замок, и в его ворота тоненькой, но непрерывной струйкой вливались по двое и небольшими группками богомольцы и туристы. Теперь же туда нелегко попасть. Еще у ворот начались хлопоты из-за разрешений и пропусков. Прежде чем попасть в кабинет Ленина, нам пришлось пройти, словно через фильтры, через пять или шесть комнат, где охрана и сотрудники проверяли наши документы...

Наконец нас пропустили к Ленину, и мы увидели человека невысокого роста, который сидел за большим письменным столом в светлом кабинете с окнами, выходящими на площадь перед дворцом. На столе был полнейший беспорядок. Я сел сбоку подле стола, и этот невысокий человек — когда он сидит на краешке стула, ноги его едва касаются пола — повернулся ко мне, облокотившись о стол поверх вороха бумаг, и заговорил. Он прекрасно владеет английским языком, но я отметил про себя то весьма характерное для сегодняшней России обстоятельство, что господин Ротштейн неусыпно следил за разговором, иногда вставлял замечания или подсказки.

Я пришел, готовый к столкновению с марксистским догматиком. Но он оказался совсем не похож на догматика. Я слышал, будто Ленин любит поучать; однако в нашей беседе ничего подобного не было. Много писали о его смехе, который поначалу как будто приятен, но вскоре начинает казаться циничным. Такого смеха я не услышал ни разу. Формой своего лба он напоминал мне кого-то — я не мог припомнить, кого именно, и понял это лишь на днях, когда увидел мистера Артура Бальфура при скупом свете лампы, затененной абажуром. Передо мной был точно такой же выпуклый череп не вполне правильной формы. У Ленина приятное, очень подвижное, смугловатое лицо, живая улыбка, и я заметил у него привычку (возможно, это объясняется каким-либо дефектом зрения) щурить один глаз, делая паузу в разговоре; он не очень похож на известные всем фотографии, так как принадлежит к людям, у которых мимолетное выражение лица гораздо важнее, чем сами черты; во время разговора он иногда жестикулировал над кипами бумаг и говорил быстро, вникая в самую суть дела, безо всякой позы, рисовки или недомолвок, как умеют говорить лишь подлинные ученые.

Всю нашу беседу определяли и пронизывали два — как бы их назвать?—два лейтмотива. Один исходил от меня к нему: «Как представляется вам будущее России? Какое государство вы стремитесь создать?» Другой — от него ко мне: «Почему в Англии до сих пор не началась социалистическая революция? Почему вы не готовите социалистическую революцию? Почему не свергнете капитализм и не провозгласите коммунистическое государство?» Оба эти мотива сплетались, перекликались, дополняли друг друга. Второй возвращал нас к первому: «Но что дала вам социалистическая революция? Успешно ли она завершилась?» И тут мы снова переходили ко второму: «Для ее успешного завершения к нам должен примкнуть западный мир.

До 1918 года все марксисты считали революцию своей конечной целыо. Пролетарии всех стран соединятся, свергнут капитализм и обретут вечное счастье. Но в 1918 году коммунисты неожиданно для себя очутились в России у власти, и нужно было явить миру обещанный золотой век. Этот новый, лучший общественный строй еще не появился, и на то у коммунистов есть весьма крас-норечивые оправдания — непрекращающиеся войны, блокада и все прочее., но тем не менее они явно начинают понимать, что марксистское мировоззрение не дало им никакой практической подготовки. Можно указать сотню проблем — некоторых я уже коснулся,— к которым они не могут даже подступиться. Однако рядовой коммунист приходит в праведное негодование, стоит вам хотя бы усомниться в том, что при новом строе все делается самым лучшим и самым мудрым образом. Он напоминает самолюбивую хозяйку, которая, когда ее выселяют из дома, требует похвал за идеальный порядок. Он напоминает позабытых суффражисток , которые сулили всем земной рай, стоит только освободиться от тирании «законов, установленных мужчинами». Но Ленин, от чьей откровенности, вероятно, захватывает дух у его последователей, окончательно отверг всякое лицемерие и заявил, что революция в России — это не что иное, как наступление эпохи беспредельных поисков. Он писал недавно, что люди, перед которыми стоит огромная задача ниспровержения капитализма, должны быть готовы к тому, что им придется испробовать один за другим множество методов, пока они не найдут метод, наиболее соответствующий их цели.

Наша беседа началась с обсуждения будущего больших городов при коммунизме. Мне хотелось услышать мнение Ленина о том, как далеко пойдет процесс отмирания городов в России. В разрушенном Петрограде я осознал то, чего не понимал раньше: облик и самую структуру города определяют магазины и рынки, стоит их упразднить, и девять из десяти зданий в обычном городе прямо или косвенно утратят свое назначение и смысл. «Города станут гораздо меньше,— согласился Ленин.

А промышленность — предстоят ли и здесь столь же коренные преобразования?

Известно ли мне о том, что уже сейчас делается в России? Знаю ли я об электрификации?

Оказывается, Ленин, который, как и положено ортодоксальному марксисту, осуждает всяческих «утопистов», в конечном счете сам увлекся утопией — утопией электрификации. Он употребляет все свое влияние* стремясь осуществить план строительства в России мощных элек-тростанций, которые дадут целым губерниям свет и энергию для транспорта и промышленности. Он сказал, что в экспериментальном порядке уже электрифицированы два района. Можно ли вообразить более отважный план в этой стране лесистых равнин, населенной безграмотными крестьянами, в стране, где нет ни водных энерге-тических ресурсов, ни квалифицированных специалистов, где угасает торговля и промышленность? Подобный план осуществляется сейчас в Голландии, он рассматривался в Англии, и в этих густонаселенных странах с развитой промышленностью электрификация, вполне возможно, будет с успехом осуществлена, окажется выгодной и полезной во всех отношениях.. Однако в России такой план превосходит самые пылкие технические фантазии. Сколько ни вглядываюсь я в будущее России, словно в темный кристалл, мне не дано разглядеть то, что видит этот невысокий человек, работающий в Кремле: он видит, как вместо разрушенных железных дорог возникают новые, электрифицированные магистрали, как по всей стране прокладываются новые шоссейные пути, как со- здается новое, счастливое коммунистическое государство с могучей промышленностью. И во время нашей беседы он почти заставил меня поверить в свое предвидение.

И вы намерены осуществить все это с крестьянством, приросшим корнями к земле?

Но не только города будут перестроены: исчезнут все различия между городом и деревней.

Уже сейчас,— сказал Ленин,— мы не всю сельскохозяйственную продукцию получаем от крестьянства. Кое-где создано крупное сельскохозяйственное производство. Правительство взяло в свои руки большие земельные владения там, где условия этому благоприятствуют, и землю обрабатывают не крестьяне, а рабочие. Возможно, это получит дальнейшее распространение. Сначала такой порядок установится в одной губернии, потом в другой...

Справиться сразу со всей массой крестьянства, пожалуй, нелегко; но порознь это можно сделать безо всякого труда. Когда речь зашла о крестьянах, Ленин придвинулся ко мне поближе; он заговорил теперь конфиденциальным тоном. Как будто крестьяне и в самом деле могли подслушать наш разговор.

Я возражал, что нужно не только создать материальную основу общества, нужно преобразовать сознание всего народа. В силу своих обычаев и традиций русские — это нация индивидуалистов и торговцев; чтобы создать новый мир. нужно переделать самые их души. Ленин спросил, ознакомился ли я с той работой, которая ведется в области просвещения. Я рассказал о том, что видел, и кое-что похвалил. Он кивнул с довольной улыбкой. Вера его в свое дело поистине непоколебима.

Но все это лишь наметки, самые первые шаги,— сказал я.

Приезжайте через десять лет, и вы увидите, что мы сделаем за это время в России,— отвечал он.

Благодаря ему я понял, что коммунизм, несмотря на Маркса, все же таит в себе огромные созидательные возможности. После того как я перевидел среди коммунистов стольких унылых фанатиков, одержимых идеей классовой борьбы, стольких твердолобых, выхолощенных доктринеров, после всех моих встреч с заурядными приверженцами марксизма, вымуштрованными и исполненными пустой самоуверенности, этот удивительный невысокий ростом человек, который откровенно признает, что строительство коммунизма — это грандиознейшая и сложнейшая задача, и скромно посвящает ее осуществлению все свои силы, буквально пролил бальзам на мою душу. Он по крайней мере видит преображенный, заново построенный мир, этот мир воплощенных замыс-лов.

Он попросил меня подробнее поделиться впечатлениями, почерпнутыми в России. Я сказал, что, на мой взгляд, коммунисты часто действуют слишком прямолинейно и поспешно, разрушают, когда они еще не готовы строить, и это особенно заметно в Петроградской коммуне. Они ликвидировали торговлю, когда не были еще готовы ввести пайки; уничтожили кооперативные объединения, вместо того чтобы их использовать, и т. д. Тут мы подошли к нашему коренному разногласию, разногласию между коллективистами и марксистами, к вопросу, необходима ли такая крайность, как социалистическая революция, и есть ли необходимость полностью уничтожать старую общественно-экономическую систему, чтобы создать новую. Я считаю, что путем длительного, систематического воспитательного воздействия можно цивилизовать существующую капиталистическую систему и превратить ее в мировую систему коллективизма; однако Ленин уже много лет неразрывно связан с марксистскими догмами, провозглашающими неизбежность классовой борьбы и падение капиталистического строя в качестве непременных предпосылок для строительства нового общества, диктатуру пролетариата и т. п. Поэтому он вынужден был доказывать, что современный капитализм носит закоренелый хищнический характер, что он расточителен и неисправим никакими средствами, и, если его не уничтожить, он всегда будет тупо и бессмысленно эксплуатировать достояние чело-вечества, всячески препятствовать использованию национальных богатств для общего блага и неизбежно порождать войны.

Не скрою, что в этом споре мне пришлось туго. Неожиданно Ленин достал новую книгу Кьоцца Моне «Триумф национализации», которую он, как я понял, прочел очень внимательно.

— Вот видите, стоит только у вас появиться по-настоящему активной коллективистской организации, которая может сыграть какую-то роль в жизни общества, как капиталисты тотчас ее губят. Они погубили ваши национализованные верфи, они не дают вам экономично раз- рабатывать угольные шахты. — Он похлопал ладонью по книге. — Здесь обо всем этом сказано.

Когда я стал доказывать, что войны порождает не капиталистический строй, а националистический империализм, он вдруг спросил:

А что вы думаете об этом новом республиканском империализме, исходящем из Америки?

Тут вмешался господин Ротштейн и что-то сказал по- русски, но Ленин оставил его слова без внимания.

И хотя господин Ротштейн взывал к дипломатической сдержанности, Ленин рассказал, что один американец вздумал своими планами поразить воображение Москвы. Он предлагает признать большевистское правительство и оказать России экономическую помощь. Предлагает заключить оборонительный союз, дабы обезопасить Сибирь от японской агрессии. Предлагает создать американскую военно-морскую базу на дальнево- сточнохм побережье и подписать долговременную концессию сроком на пятьдесят или шестьдесят лет для разработки природных богатств Камчатки, а также, возможно, и других крупных областей азиатской части России. Как мне кажется, есть ли здесь стремление к миру? Можно ли сомневаться в том, что это — начало новой всемирной грызни? Как на это посмотрят британские империалисты?

Капитализм,— настоятельно утверждал Ленин,— это вечная конкуренция и грызня. Он прямо противоположен принципам коллективизма. Он не способен перерасти ни в общественное, ни во всемирное единство.

Но должна же какая-нибудь промышленно развитая держава прийти России на помощь,— сказал я.— Без такой помощи невозможно никакое восстановление...

Наш многоплановый спор остался неоконченным. Мы тепло простились, и я вместе со своим сопровождающим пустился в обратный путь, от барьера к барьеру, через те же фильтры, которые мы уже один раз миновали.

Это замечательный человек,— сказал господин Ротштейн. — Но все-таки он поступил неосмотрительно...

Мы возвращались в особняк мимо сверкающих золотом деревьев, что растут вдоль древнего рва у подножия кремлевской стены, и я не был расположен раз-говаривать. Мне хотелось поразмыслить о Ленине, пока его образ свеж в моей памяти, и разглагольствования сопровождающего мне мешали. Но господин Ротштейн говорил не закрывая рта.

Он все убеждал меня не рассказывать мистеру Ван- дерлипу о возможных перспективах русско-американских взаимоотношений, хотя я заверил его с самого начала, что слишком уважаю ту сдержанность, которой окружил себя мистер Вандерлип, чтобы посягнуть на нее хоть единым опрометчивым словом.

Наконец я вернулся в дом N° 17 по Софийской набережной, где сел за стол вместе с мистером Вандерли- пом и молодым лондонским скульптором. Нам прислуживал старый лакей, который был удручен скудостью трапезы и вспоминал дни минувшего великолепия, когда в этом особняке гостил Карузо и пел наверху, в большой зале, перед сливками московского общества. Мистер Вандерлип предложил посмотреть один из больших рынков, а вечером побывать на балете, но мы с сыном собирались вернуться в Петроград ночным поездом, чтобы вовремя успеть в Ревель, на стокгольмский пароход.

1920