§ 30. ИМПЕРАТОР ИОАНН АНТОНОВИЧ

Через два года, после смерти героя национальной борьбы башкир был убит в той же крепости и второй узник — Иоанн Антонович. Он был заточен сюда щестнадцатилетним юношей в 1756 году, т.

Заключению Иоанна в Шлиссельбург предшествовало двенадцатилетнее его заточение совершенно секретно в особом здании в Холмогорах, где отдельно от него, тогда еще маленького ребенка, содержались его отец, мать, братья и сестры. Одна из этих сестер^ зарисовала обнесенную высоким забором с воротами; запертыми железными замками, усадьбу, в которой безвыходно содержались узники 36 лет (1744—1780 гг.). Рисунок вместе с рукописью хранится в Академии наук, но был воспроизведен в 1873 году в печати. Он сделан неискусной рукой, нб, по словам Брикнера, передает зрителю «уединение, уныние, монотонию и скуку» *. Отсюда Иоанн был вывезен ночью с соблюдением строжайшей тайны и доставлен в Шлиссельбургскую крепость под названием «безымянного колодника». Об условиях его содержания в Шлиссельбургской крепости до нас дошли некоторые сведения.

Как это делалось и в других случаях, была выработана особая инструкция о содержании узника. Надзор за ним поручался трем офицерам. Им предписывалось соблюдать в величайшей тайне все, что относится к узнику. Под страхом смертной казни они не должны были никому говорить, кто этот узник, «стар или молод, русский или иностранец». На время уборки помещения безымянный колодник должен был оставаться за ширмами.

в комнате узника было одно окно, хотя комната и была большая. За окном лежали дрова, а потому, при больших размерах комнаты, в ней было «несколько темно». Этот автор воспоминаний рассказывал о жалобах арестанта на грубое обращение с ним офицеров. Если принять во внимание, что об этих грубостях не один раз сообщалось рапортом, то характер отношения стражи к узнику не возбуждает сомнения: офицеры были грубы и забавлялись тем, что дразнили узника. Раздражить же его было, очевидно, нетрудно, так как старший офицер доносил в своих рапортах, что арестант сердится и жалуется ему, если кто-либо «в постели лежа, повернется или ногу переложит». Его также раздражали кашель и стук часовых «на галлерее» и в сенях. Эти слова рапорта дают основание предполагать, что Иоанн Антонович был заточен, по крайней мере, в то время, когда писались эти рапорты, не в башне, а в каком-то другом помещении. В рапортах оно называлось казармой.

Рапорты офицера позволяют предполагать, что узник находился в постоянном состоянии раздражения, а его стража устраивала себе забаву из того, что дразнила узника, разгоняя тем самым тюремную скуку. Старший офицер Овцын в своем рапорте от июня 1759 года высказывал свои сомнения о нормальности узника, но добавлял, что арестант «подкрепляет свою правоту ссылками на евангелие, апостол, минеи, пролог и на прочие книги, сказывает, в котором месте и в житии которого святого пишется». Это дает основание предполагать, что узник не был безграмотным, как об этом объявила в своем манифесте о его смерти Екатерина. Может быть, кто-то научил узника грамоте, — едва ли он мог изучить эти священные книги с чьих-либо слов так, что оказывался в состоянии ссылаться на определенные места в них.

Екатерина имела свои основания скрыть правду в своем манифесте о смерти узника, убитого ее офицерами так же, как ими же был убит и ее муж император Петр III. Ей было выгодно поведать народу, что Иоанн Антонович был «лишен разума и смысла человеческого», что он был косноязычен. В этом же манифесте Екатерина сообщала народу такие сведения об установленном ею режиме для узника, которые совершенно расходятся с донесениями караульного офицера более ранних годов.

Настоящей иронией звучат эти слова манифеста о природном человеколюбии и о помощи узнику оставлением его в прежнем заточении, где он должен был получать «возможное удовольствие». Никакой смены в личном составе караула не последовало, и, вероятно, офицеры попрежнему доставляли себе развлечение тем, что дразнили узника. Эти же офицеры и убили Иоанна Антоновича при попытке Мировича освободить его. Мирович был казнен, а убийцы-офицеры награждены. Кроме Мировича, были жестоко наказаны его соучастники: 48 солдат были прогнаны сквозь строй, в том числе один двенадцать раз и шестеро десять раз через тысячу человек, с последующей ссылкой навечно на каторжные работы.

Таков был приговор суда, образованного из представителей высшего духовенства, Сената и высших чинов администрации, Интересно, что представители духовенства требовали применения к Мировичу пытки, а при составлении приговора заявили, что они согласны на казнь, но не могут подписать приговора как духовные лица *, — их двуличие сказалось здесь во всем своем блеске. Указанное требование пытки мотивировалось бароном Черкасовым целями полного выявления виновных, так как по столице ходили слухи, что суд является машиной, действующей под посторонним влиянием, а судьи — «комедианты». Для 1764 года такая характеристика верховного суда по процессу первостепенной важности очень знаменательна. Она говорит, что и к верховному суду до^ верия не было. От применения пытки, если бы она и последовала, это доверие к суду нисколько бы не возросло.