H. Д. КОНДРАТЬЕВ И ВЕРОЯТНОСТНО-СТАТИСТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ СОЦИАЛЬНЫХ НАУК

Книга H. Д. Кондратьева «Основные проблемы экономической статики и динамики»¹, публикуемая сегодня после 60-летнего периода рукописного существования, писалась в Бутырской тюрьме в 1931 r., когда в кругах тогдашней «научной общественности», обезумевшей от демонстративного официозного фанатизма и плохо скрываемого страха перед репрессиями, не отшумели еще отголоски проработочио-логромной кампании, направленной² против «кондратьевщины»³.

Готовя вторую книгу запланированной серии, H.

Текст этой дошедшей до нас тюремпой рукописи свидетельствует о том, что в нем H. Д. Кондратьев стремился подвести теоретико-методологические итоги многочисленных споров, которые возникали вокруг его книг, программных статей н докладов на всем протяжении 20-х годов и отнюдь не закончились после его ареста, хотя и получили совсем уж одиозный вид политических «квалификаций» и прямого доносительства. Он и в тюрьме продолжает писать так, как будто ничего не знает о подобной метаморфозе научного спора, с многозначительными «предвестниками» которой ему приходилось сталкиваться задолго до ареста, изматывающего следствия и суда, столь же скорого, сколь и ненравого. Единственным оружием защиты от критики, какой бы вид она нп имела — респектабельно научный или крикливо идеологический, H. Д. Кондратьев избирает одио-едииствен- ное: систематически последовательное изложение своих воззрепий, начиная от уровня их «общеметодологических» (как пазывал их он сам) предпосылок до уровня эмпирически-исследовательского.

Внимательное чтепие рукописи H. Д. Кондратьева убеждает, что здесь он заходит гораздо дальше, чем предполагал, делает гораздо больше, чем обещал. B результате его «общеметодологическое введение» мало-помалу превращается в изложение оригинальной версии — условно ее можно было бы назвать «вероятпостиочітатистііче- ской»—философии социальных наук вообще, а не одной только «социальной экономии». И сегодня этот «вводный» кондратьевский труд читается одновременно как своеобразное введение во все его творчество и как весьма оригинальная попытка если не дать, то наметить решение важнейших теоретико-методологических проблем социальной науки, над которьгми до сих пор бьется наш ХХ-й в. Причем решение это намечается с позиций глубоко продуманного и многократно оправдавшего себя в научной практике H. Д. Кондратьева мировоззрения, которое, чтобы акцентировать его своеобразие, можно было бы, воспользовавшись словосочетанием E. Романовского⁸ (на которого ссылается и он сам), назвать «статистическим мировоззрением».

Мы, разумеется, вовсе не претендуем на то, чтобы охарактеризовать целое миросозерцание H. Д. Кондратьева, тем более что, как свидетельствуют его письма иЗ тюрьмы, оно и там продолжало развиваться и модифицироваться. Ho тот особый аспект кондратьевского мировоззрения, который обусловил особенности философского вйдения широко мыслящим ученым^экономистом проблематики социальных наук, заслуживает, на наш взгляд, специального рассмотрения. Здесь открываются многообещающие возможности продолжения той в высшей степени плодотворной научной полемики, которую, к сожалению, в тюремных условиях H. Д. Кондратьев мог вести лишь как спор с самим собой.

I

Часть первая книги H. Д. Кондратьева «Общество и хозяйство» посвящена проблематике, находящейся на границе политэкономии (автор упорно пазывал ее «социальной экономией») и философии, с одной стороны, и политэкономии и социологии — с другой. B общем она ближе всего касалась вопросов мировоззрения H. Д. Кондратье- ва-ученого, социальяоч^илософских предпосылок его (общей) теории социальной экономии.

Любопытно, что определенно общества H. Д. Кондратьев дает, отправляясь от понятия, имеющего ярко выраженный «статистический» подтекст, который — чем дальше, тем больше — акцентируется автором на всем протяжепиц рукописи. Речь идет о понятии «совокупность», играющем центральную роль уже у А. А. Чупрова, который предложил оригинальную версию теоретического обосноваиия статистики. Судя по всему, она очень глубоко впечатлила H. Д. Кондратьева. Общество он определяет как статистически толкуемую «совокупность» людей, число которых достаточно велико, чтобы оно обнаружило действие закона больших чисел. «Большое число» людей, составляющих неотъемлемый признак общества,— количественная характеристика, делающая возможной статистическую обработку данных о нем.

Причем «совокупность» эта иошшается как реальная, а именно — опирающаяся на реальпую, а не чисто статистически конструируемую связь «элементов»—людей, составляющих общество. Общественные явления рассматриваются как чисто социальный продукт, возникающий на базе этих связей, представляющий собой их порождение. Статистически фиксируемая реальность социальных явлений предстает здесь в своей специфике, которая не погашается, а именно акцептируется, выявляется путем применения методов статистики. Так фиксируются закопомерностп, которым общество подчиняется именно как «совокупность» большого числа элементов, подчиняется вследствие того, что индивидуальные отклонения от этих законов нивелируются, нейтрализуя и парализуя друг друга.

Такое представление об обществе и его элементах позволяло, во всяком случае — так казалось, сочетать представление о его закономерном развитии с идеей свободы индивида.

Этот ход мысли получает у Коидратьева онтологическое обоснование. Известная «равноправность» элемента по отношению к охватывающей его «первичной совокупности» связаиа с тем, что, в свою очередь, каждый из таких элементов сам представляет собой совокупность — «вторичную», так сказать. И если в качестве элемента совокупности первого порядка он имеет внешние границы, хотя и не очепь жесткие, то в качестве совокупности второго порядка он сам является определяющим элементом. И у пего всегда есть возможность уйти в этот «микромир», господином которого ou является, спасаясь от давления «макромира». Так сталкиваются два «суве- ренитета»-«макро»- и «микро»совокудности. Суверенность элементов совокупности, которые, собственно, и обеспечивают ее реальность, иаходит свое выражение также и в том, что именно они «кладут начало явлениям», возникающим нз их взаимодействия, которые не существуют вне этого взаимодействия. A потому те не тождественны ни самим элементам, ни их связи. Эго — «третья» реальность, производная от взаимодействия элементов, представляющих собой нечто онтологически первичное по отношению к ней. Ho только к ней.

«Совокупность»—это, следовательно, сумма ее элементов, их связи, плюс явления, возникающие в результате их связи.

II

Такой подход позволяет H. Д. Кондратьеву разговор о строении общества в главе II («Строение общества и основные категории общественных явлений») начать с утверждения, что «исходным и вместе с тем... конечным элементом общества является человек». Человек интересует его не только в рамках «совокупности» с ее законами, но и как самостоятельная реальность, активно действующий индивид, источники активности которого выхоДят за пределы обществепной совокупности, в каковую оы входит. При этом Кондратьев выдвигает на первое место понятие потребности, онтологически фундирующей эту активность. И определяется потребность тоже онтологически. Причем характерно, что уже здесь — невзирая па сталинский запрет, прозвучавший иа встрече «Вождя» с аграрпиками,— решающая роль отводится категории равновесия.

Потребность определяется у Кондратьева как «состояние нарушенного соответствия или равновесия между отдельными частями организма (или функциями) или между организмом и внешней средой...» (36). (Учитывая, что индивид, как биологический (или какой-либо и.пой) оргапизм, тоже представляется как «совокупность», «равновесие частей» можно рассматривать как равновесие элементов этой совокупности—«второго порядка». A состояние нарушенного равновесия — как состояние нарушения равновесия элементов этой «малой совокупности», побуждающее ее проявлять активность па другом уровпе—па уровне («макросовокуппости»?) сово- куппости «объемлющей».) Отсюда возникает «состояние искания путей к восстановлению этого равновесия». Оба эти момента—состояние «нарушения равновесия» и «искания путей» его восстановления — входят, по Кондратьеву, в содержание понятия потребности биологического организма вообще. Это «весьма объективное» состояние — потребность в «широком смысле».

Особенностью потребности высших животных является то, что она с необходимостью представляет «психическое состояние неудовлетворенности». У человека же — высшего из высших — это состояние осознается, «рефлек- тируется» все более многообразными способами. Поэтому у человека она возникает пе только, скажем, в результате «нарушения равновесия между его организмом и внешней средой» (совокупность первого порядка?), HO и «в результате воздействия этой среды на психику» (макросовокупности общества на микросовокупность индивида?). B качестве «совокупности» организм человека выступает как целое, включающее и психический аспект — психику как «элемент». И «в силу внутреннего единства организма» все важнейшие потребности находят отражение «в его психике». Нарушается ее равновесие, а потому потребности человека становятся «осознанными потребностями».

Впрочем, не здесь видит Кондратьев «наиболее глубокую грань» между человеком и «прочимп животными», которые тоже ведь обладают психикой, хотя и не развитой до уровня сознания. Такую грань образует его «неизмеримо более высокая, чем у других животных, способность находить средства (подчеркнуто мною.— Ю. Д.) удовлетворения потребностей, и в частности его способность создавать необходимые для этого орудия» (38). Именно в качестве такого рода индивидуальности «человек является исходным атомом» общества. Равно как и его «конечным атомом»,— чьи «огромные потепциальные способности... к психическому развитию», в особенности «духовные потребности», были «актуализованы» именно обществом. Причем этот, казалось бы, чисто психический момент имеет для общества и оптологический — бытийный — смысл. Изменчивость и пластичность «психофизической природы человека» (уровень совокупности второго порядка) «является одним из глубочайших условий изменчивости п пластичности самого общества» (совокупность пѳрвого порядка).

Если (разумеется, условно) отделить этот (поминали- стически-«атомистический») аспект кондратьевского рассмотрения человека от первого — реалистического в средневековом смысле слова (человек как элемент совокупности «первого порядка»), то мы встретим здесь многое, заставляющее вспомнить о веберовской теории социального действия. Человек — индивид — выступает здесь единственным субъектом действия. Сколь бы «реалистически» (опять-таки в средневековом толковании этого слова) ни понималась у Кондратьева сама — социальная — «совокупность» и сйразующие ее связи и отношения, последние рассматриваются как возникающие «прежде всего на почве... деятельности и поведения самих» индивидов. «Акты деятельности» — поведения — человека (cp. социальное действие у M. Вебера) выступают здесь как нечто элементарное—«исходпое» и «конечное». И ти- пологизируются опи по способу, близкому веберовскому,— в зависимости от внутренней мотивации действия.

Подразделяются эти акты на две группы в зависимости от того, совершаются ли они по рациональной (телеологической) схеме — «для того, чтобы»—или HO иррациональной (Кондратьев называет ее алогичной), «консекутивной» схеме. B первом .случае можно говорить об утилитарной, гедонистической и «объективной» мотивации (по Веберу, это — целерациональные действия). Bo втором — о типах мотивации, в которых решающую роль играет не сознательно поставленная цель, а, так сказать, «пред»- или сверхсознателыіые мотивы — предметный, принципиальный, основной. Сюда же Кондратьев относит непосредственно потребиостиым (по принципу сти- мул—реакция) образом ориентированные действия, а также действия, совершенные «в силу подражания или социального заражения». Кроме того действия, предпринятые «в силу чисто принципиальных оснований и потребностей» («принциииальпой мотивации») лишь потому, что этого требует «долг, честь, правосознание». Это действия, которые Вебер назвал бы ценностно-рациональными. Что же касается первой группы действий этого (консекутивного, или алогичного) рода, то ее можно подвести под веберовский тип «аффективного действия». Ибо действия, относящиеся к этому «подвиду KOH- секутивпой мотивации» (его Кондратьев считает главным), в копечпом счете базируются на наиболее примитпвпых, но и наиболее мощных эмоционально- чувственных переживаниях человека. И только один веберовский тип социального действия — а именно традиционно ориентированный (традиционное действие) — не находит место в системе Кондратьева. (И это, как мы увидим далее, вовсе не случайно).

B основу своей типологии «актов действия» (поведения) Кондратьев кладет два критерия. (1) Тот или иной тип отношения потребностей, выступающих мотивами поведения, к созпаиню: более осознанный это мотив или менее осознанный. (2) Каков «психический состав», который сопровождает переживание той или иной потребности. Ho есть еще более важный, с точки зрепия Кондратьева, критерий различения актов поведения. Это — подразделение их в зависимости от того, заключаются ли они «в самом удовлетворении потребностей или, наоборот, лишь в создании условий для их удовлетворения» (43). Акты второго типа имеют отношение к хозяйственной (экономической) стороне жизни общества, которая интересует Кондратьева в первую очередь в аспекте актов действия людей, и прежде всего — их деятельности, связанной с созданием условий удовлетворения потребностей, из которой состонт «значительная часть человеческой деятельности», возникает социальная связь. Характер этой связи «всегда находится в тесном соответствии» (а) со структурой потребностей человека и (б) «типом актов поведепия», которые предпринимают люди для их удовлетворения.

Любопытно копдратьевское толкование понятия «социальной связи», важнейшего как для социологии, так и — как мы увидим — для «социальной экономии» H. Д. Кондратьева. «В самом общем смысле социальная связь сводится к тому, что ее участники на почве актов своего поведения включаются в новую обстановку, в новую среду, к которой принадлежат другие участники этой связи», и в такой мере испытывают се воздействие (47). Она, как видим, не линейна, а сферична: понятие «социальной связи» оказывается тождественным понятию «социальной среды». И проблема анализа этой связи расшифровывается в результате такого толкования как проблема включения индивида в «среду», его воздействия на нее, равно как и ее воздействия на него. Проблема социальной связи это прежде всего проблема сотрудничества людей, устойчивый характер которого и трансформирует «линейную» связь в объемную: связь как среда, среда как пространство жизнедеятельности индивидов.

Связьчютрудшгчество предстает на самом элементарном уровне как «материальная, физическая связь между людьми»: «не просто связь, а связь-взаимодействие» — действие людей, вступивших в связь, друг па друга. A это уже пе линия, нѳ цепь, а сфера, среда. B качестве среды, «обстановки», связь действует не только на «физику» (физиологию) человека, но и на его психику: это «вторая цепь» связи, в результате которой она приобретает также психический характер. B этом своем качестве материальная связь имеет значение уже не столько «как таковая», сколько «как раздражитель определенных психических переживаний у каждого участника сотрудничества» (48). Однако человек одарен не только психикой, но и сознанием, поэтому он нѳ только переживает свою связь с другими людьми, но и осознает ее — попимает и осмысляет. B этом своем аспекте социальная связь выступает уже не только как психофизическая, но и как идеальная. Te жѳ аспекты социальной связи — материальный, психический и идеальный — имеют место и в случае сотрудничества людей на расстоянии; только в этом случае основная нагрузка переносится на посредников материальной и психической связи, в особенности же — на связь идеальную.

H. Д. Кондратьев разделяет связи на пепосредствеп- ные и опосредованные, связь-взанмодействпе п связь- воздействие, горизонтальные связи современников и вертикальные связи современников с прошлыми поколениями. Он различает более устойчивые и менее устойчивые социальные связи, многосторонние, двусторошше II ОДІІО- стороннпе. И резюмирует свое рассмотрение: «Связи на почве поведения так или иначе охватывают и объединяют всю совокупность лиц, входящих в дапную совокупность или общество... B той или иной степени, B той или иной форме они существуют между всеми элементами общества, объедппяют все элементы в едішую объемлющую первоначальную совокупность, именуемую нам обществом» (54).

* * *

Здесь возникает, нарастая, другая тема, все дальше разводящая H. Д. Кондратьева с последовательным номиналистом M. Вебером. Co времен Гегеля, а особенно «левых» гегельянцев, она известна как тема «объективации» п «отчуждения» результатов человеческой деятельности. Кондратьев же вводит ее со ссылкой на «закон гетерономии целей» деятельности людей, как оп был сформулирован немецким мыслителем второй половины XIX в. В. Вундтом. Согласно этому закопу, цели, которые ставят перед собой отдельные лица, никогда не осуществляются в полном соответствии с их замыслами. B определенной мере результат действия индивида ускользает от его воли, оказывается независимым от нее. Это уже нечто новое, не сводимое к целям, преследуемым в каждом отделЫюм случае тем или иным индивидом, а потому не сводимое ші к ним, ни к «строю индивидуальной психики» действующего человека вообще.

Причина этой принципиальной несводимости результатов действий индивидов заключается, по Кондратьеву, в том, что каждый из них действует нѳ в безвоздупшом пространстве, а в человеческой жѳ среде. И его действия наталкиваются на более или менее значительное (в зависимости от «размеров» совокупности, в рамках которых протекает его деятельность) не только C0-, HO и проти- водействие со стороны соответствующих «актов» всех других участников этого общего процесса общественной жизпедеятельностп, так или ипаче модифицирующих результаты каждого из них. B каждом отдельном случае получается не совсем то (а подчас и совсем не то), чего хотел сознательпо действующий индивид. B отличие, например от M. Вебера, считавшего, что здраво действующий индивид заранее учитывает деформирующее воздействие со стороны окружающих его людей и потому стремится выстраивать свой «акт» с учетом их «ожиданий», чтобы в конце концов добиться ожидаемых результатов, Н.Д. Кондратьев акцентирует именно «гетерогенный»мо- мент каждого из этих результатов. B связи с этим к «закону гетерономии целей» он добавляет, усиливая его, также и закон «полной или частичной деперсонализации результатов» индивидуальных действий.

Ему важно подчеркнуть, что в результате такой «гетерономии» и «деперсонализации» действий отдельных лиц (личностей), совершающейся в условиях массового процесса их взаимодействия, возникает некая особая реальность, реальность специфически общественная, социальная. Она не может быть понята, «исходя из свойств отдельного человека», не может быть сведена к психическим характеристикам «действующих лиц». Она отражает и выражает свойства, характеризующие именно совокупность людей, а не их индивидуально-личностные особенности. И именно потому может быть охарактеризована как социальная. И изучать еѳ нужно способами, постигающими законы функционирования совокупностей, которые — в силу их массового характера — оказываются общими для любой совокупности, достаточно большой, чтобы в ней обнаружилось действие «закона больших чисел»,— все равно, идет ли речь о «большом числе» людей, животных, растений, молекул, атомов или еще более «элементарных» частиц. Ибо во всех случаях идет речь об одном и том же: об усредняющем действии «закона больших чисел», изглаживающего в поведении «элементарной частицы» все индивидуальное и особенное, выводя к тому, что может быть постигнуто лишь как «статистически среднее».

Как внднм, явления «деперсонализации» человеческих действий в (массовой) общественной среде, которые приводили в отчаяние еще немецких романтиков, полемически противопоставлявших человеческой «посредственности» (она же—«усредненность», если говорить объективным языком статистики) гениальную личность, предстают с точки зрения «статистического мировоззрения» Кондратьева как нечто неизбежное, эаслуживающее лишь трезвого исследования (с помощью математических методов), а не эмоциональных всхлипов. B этом и состоит задача социологии. Что же касается той типологии человеческих действий, иоразительно напоминающей здесь веберовскую, которую предложил Кондратьев, анализируя человека как «социальный атом», элементарную единицу общества, то к этой теме он больше не возвращается в своей рукописи. И не возвращается, очевидно, потому, что чувствует «зазор», остающийся между тем способом типологизации, который предлагает «качественно» ориентированная социология, и тем, который видится ему на путях развития «количественных» методов социологии, опирающейся на «статистическое мировоззрение».

Может быть, Кондратьев ушел от «качественно» ориентированной социологии, акцентировавшей созна- тельно-волюнтативные аспекты человеческого действия потому, что ему приходилось иметь дело как раз с издержками волюнтаристического подхода к социальной реальности, которую именно во времена его работы иад рукописью так упорно корежили в угоду «коммунистическому идеалу» и ведущим (якобы) к его осуществлению «пятилетним плапам». Он, положивший так много сил на критику «планового воМонтаризма», продолжал спор с ним и в тюрьме, акцентируя «стихийные», как он выражался, независимые от индивидуальных волеизъявлений людей, черты всякой социальной совокупности, как бы люди, ее составляющие, ни относились к «плановому началу». Поскольку «процесс взаимодействия по самому существу имеет массовый характер,— продолжает настаивать «зэк» Кондратьев, сознательно отметая мысль о том, чем грозит ему такого рода «капитулянтство»,— ...то в самой основе своей социальные явления имеют черты стихийности, подвержены естественной закономерности...» (56).

Соответственно этой общей предпосылке переопределяются и такие аспекты деятельности человека как «социального атома», о которых уже шла речь,— вещноматериальный, психический и идеальный. «Одним из самых основных» признаков идей, взятых в социальностатистическом измерении, оказывается именно их деперсонализация, выражающаяся в «отрыве идей от породивших их лиц, а также от судьбы отдельных лиц», разделяющих эти идеи. Идеи живут ие индивидуальным опытом своего создателя, а отразившимся в них «коллективным опытом». Идея «продолжает свое бытие» лишь до тех пор, «пока... отвечает наличному коллективному опыту». Да ц по происхождению своему «зідеи никогда не являются чисто индивидуальным созданием». И утверждается в культуре, укореняясь в ней, и сохраняется в ней, продолжая свое существование, идея лишь постольку, поскольку превращается из продукта индивидуальной психики своего создателя в достояние коллективной психологии, получая «признание многих».

Ho, хотя и нельзя оспаривать реальность «коллективных психических переживаний» («массового гипноза, внушения, заражения и подражания»), отсюда не следует делать вывода, будто существует некое «коллективное существо»—субъект такого рода переживаний. Речь идет о некоторых «закономерных отношениях» между «внешними раздражениями» и массовыми психическими реакциями людей, находящих свое отражение в некоторых однотипных переживаниях, сопровождающихся «массовыми акциями или массовым поведением человека». Так что субъект здесь не мистическое «коллективное существо», а некая статистическая средняя человеческих переживаний, получающих свое объективированное, т. ѳ. опять-таки деперсонализированное, выражепие в упомянутых «массовых акциях» и «массовом поведении» людей.

И изучать эти переживания (вернее, поскольку Кондратьев в духе времени избегает здесь этой «субъективистской» категории, психические состояния) следует «объективным методом»—таким, какой предлагает «коллективная рефлексология» Бехтерева. Правда, как тут же оговаривается автор рукописи, последовательное применение этой методологии (в случае ее развития и совершенствования) должно было бы обернуться изучением «не коллективно-психологического ряда как такового, а ряда социологического». И в самом деле: что такое «коллективные переживания» без «коллективного субъекта», их переживающего,—«коллективной души»? Это — общество как «реальная совокупность» индивидов, «душа» которой — нечто статистически среднее от индивидуальных человеческих переживаний, никакого отношения к их душам не имеющее. Тем более, что если и можно исследовать объективными методами «объективации» человеческих переживаний — действия и поведения, то сами эти переживания (движения души) этим методам не доступны. Ha месте «души» неизбежно оказывается среднестатистическое (массовое) от всех человеческих реакций на внешнее воздействие.

Трансформируется применительно к обществу, понятому как совокупность «большего числа» людей, н материально-вещественный аспект человеческого существования. «Втянутые» в общество нли возникшие уже в его лопе «вещи» приобретают — «помимо своего ординарного физического бытия»—еще и бытие, так сказать, экстраординарное: социальное бытие. Согласно H. Д. Кондратьеву, вещи «имеют социальный характер и входят в строеіше общества не в силу своих чисто естественных свойств, а в силу того, что... они вместе с тем становятся средоточием общественных отпошений и взаимодействия...» (64). B силу этого вещи в той или иной мере видоизменяют «свою чисто прнродную конфигурацию свойств» п «приобретают повые свойства», связанные с той или иной «общественной функцией», посителем которой стаповится вещь. Таким образом вещь предстает как «материализация общественного духа», сообщая в силу своей материальпой инертности «глубочайшую устойчивость» всей жизни общества. «Материализация об- щественпых отношений и духовпой культуры», обеспечивающая их преемственность,— форма их осуществления во времени, является также основой протяженности общества и его культуры в пространстве.

Отправляясь от этих соображений об «особых качествах» вещи, которая, являясь точкой пересечеиия человеческих взаимоотношений, получает одновременно с «вещественным» и «символический характер», Кондратьев предлагает расширительное толкование Марксовой концепции товарного фетишизма. Он говорит в данной связи о «вещном», а нѳ только о товарном, «фетишизме общественной ЖИЗНИ». Его ИСТОЧНИК ОН ВИДИТ B том, что вещи выступают неизбежным посредником между людьми, в силу чего их отношения «материализуются», принимая вид отношения вещей. Вещи предстают перед человеком как нечто «самодвижущееся» в социальпом пространстве, имеющее источник движения в самом себе, а не в людях, чьи отношения они опосредуют — И B TO же время скрывают. И в отличие от К. Маркса Кондратьев, во-первых, не связывает «вещный фетишизм» с товарной формой вещи, а потому, во-вторых, не считает, что он может исчезнуть вместе с исчезновением товарно- денежных отношений, как не исчезнет их функция посредника в отношениях между людьми. Нет никаких оснований, утверждает он, ограничивать явление фетишизма одной лишь средой товарного мира, коль скоро оно «проникает среду всей общественной жизни». И если в чем п может состоять «преодоление» фетишизма в отношении социально функцпональпых вещей, так это «в учете его и выявлении действительной основы социальной природы вещей». B общем же Кондратьев настаивает на том, что взгляд обычного человека, обращающего внимание па приобретение вещами качеств, физически им вовсе не свойственных, не столь уж далек от истины: «он отражает здесь подлинную реальность».

Подводя итоги философскому рассмотрению общества как «совокупности», как своеобразпого целого, Кондратьев делает следующие выводы. 1. «Бытие общества как реальпой совокупности предполагает связи и взаимодействия между людьми», возникающие, в свою очередь, «на основе их поведения». 2. Образование этпх связей — процесс, к тому же процесс массовый и в силу уже одного этого — стихийный, который пе может контролироваться целиком и полностью; хотя он вполне постижим с помощью статистических методов. 3. Он, этот процесс, «как бы складывается из трех рядов явлений: идеологического, коллективпо-психического и вещного». 4. Отсюда решающее зпачение для рассмотрения общества как целого трех основополагающих понятии: понятие «человека вообще как атома общественпой жизни»—номиналистический отправной пункт; понятие «актов поведения этого человека»; наконец, понятие «связи и взаимодействия вещей»—переход к «реалистической» точке зрения на общество как «совокупность», подчиняющуюся иным закономерностям, чем каждый, отдельно взятый, человек, являющийся ее «элементом». 5. Применительно к обществу существепно важпо понятие «организованной совокупности», предполагающей определенный порядок — как в отношении положения его «моментов» (людей, вещей, идей), так и в отношении распределенпя социальных функций.

III

Охарактеризовав с позиции статистического мировоззрения общество в социально-философском аспекте, H. Д. Кондратьев (в третьей главе—«Хозяйство и xo- зяйствеппые явлепия») переходит к рассмотрению хозяйственного измерения обществеппой совокуппостн. Речь идет о рассмотрении хозяйства не как отдельной области внутри общества, если даже не за его пределами, как это делали некоторые из экономистов, но об анализе его в качестве определенного «среза» общества в целом: социальная совокупность, взятая под углом зрения хозяйственной деятельности. Сам этот переход Кондратьева решительно исключает идею «чистого, или простого» хозяйства, взятого как бы отдельно от общества с его законами. Такое хозяйство, но его убеждению, «есть миф», ибо общественные условия — это «момент, вне наличия которого хозяйство нѳ существует». Здесь, как видим, позиция H. Д. Кондратьева опять-таки решительно заявляется как «реалистическая» в противоположность «номиналистически»^индивидуалистической.

B контроверзе двух теоретико-методологических подходов к изучению хозяйства, из которых один п;едпола- гает «социологическую точку зрения» и отправляется от признания «общественной природы хозяйства», а другой— «индивидуалистическую», «по существу отрицающую» его социальную природу,— оп решительно встает на позиции первого. Хотя в русле второго подхода двигалась экономическая мысль таких высоко ценимых им исследователей, как Крис и Шмоллер, Вагнер и Бём- Баверк, Кассель и Лифман, Струве и Туган-Баранов- ский⁹. Bce они, в конечном счете, исходят, по его словам, из деятельности («атомистически» взятого) человека, пытаясь установить, «какой из видов этой деятельности является хозяйственным». Понятие хозяйства, полученное в результате такого подхода,— это «понятие единичного хозяйства, понятие хозяйства человека как такового», которое явно не удовлетворяет его. Он обращает внимание на противоречие, которым чреват этот подход, приводящий к «несоответствию» между «признанием социального характера политической экономии как науки», с одной стороны, и «чисто индивидуалистическим понятием хозяйства, которое должно бы быть объектом ее изучения»,— с другой (80).

Это, кстати сказать, то же самое противоречие, которое на общесоциологическом уровне просматривалось и у самого H. Д. Кондратьева, когда он наряду с понятием общества как «реальной совокупности» вводил понятие индивида как («исходного» и «конечного») атома общества, дополпяя свой «социологический реализм» элемептамп «социологического номинализма». При этом он совсем пе случайно оказывался в своей типологии «актов действия» (поведешія) — поразительно близким к поэиции радикального «социологического номиналиста» M. Вебера. Здесь же в области, которую, следуя за С. Булгаковым, можно было бы назвать сферой «философии хозяйства», он более решительно самоопределяется на позициях «социологического реализма», отвергая как чисто индивидуалистическое понятие «одного единичного хозяйства», так и, соответственно, атомистически трактуемого «акта деятельности». Ибо и то и другое «снимаются», усредняясь, в «массе» единичных хозяйств и, соответственно, в массе индивидуальных «актов поведения», нейтрализующих всякое отклонение от среднестатистической «нормы».

Мотивом, побуждающим Кондратьева сделать свой решительный выбор именно в этом пункте, стал его вывод, согласно которому при «индивидуалистическом>> подходе не удается понятийно артикулировать именно переход «от единичного хозяйства к народному», «от одной области несоциальных в новую область социальных явлений». «Единичное хозяйство» фигурирует здесь как «категория техническая и преимущественно психологическая», а «понятия и законы, установленные относительно нее»,— это понятия «техники u пспхологпп». Как перейти от них к собственно социологическим (включая сюда и понятия политической — вернее, уточняет H. Д. Кондратьев, социальной — экономии) — оста* ется неясным.

Впрочем, Кондратьев вплотную подходит, рассуждая над этим противоречием, к пониманию того, что здесь идет речь, по сути дела, о двух социологиях, лежащих в основании двух трактовок хозяйства,-номиналисти- ческой и реалистической. По его словам, в рассматриваемом случае «мы имеем дело с члсто номиналистическим взглядом на общество и соответственно чисто номиналистическим признанием социального характера даже и в народном хозяйстве. Следовательно, чисто номиналистическим является и утверждение данного крыла авторов, что политическая экономия есть наука социальная» (84—85). Ho если существуют две радикально противостоящие друг ДРУгу социологические ориентации, то логично предположить, что у номиналистической социологии есть свой путь перехода от законов «техники и психологии» к собственно социологическому уровню рассмотрения, свой аспект решения отмеченной H. Д. Кондратьевым антиномии индивидуалистического толкования единичного хозяйства, с одной стороны, и «признанием социального характера политической экономии»—с другой. Однако в этом разделе рукописи ее автор не углубляется в рассмотрение номиналистического решения этого вопроса.

Вместо этого он обращается к историп экономических учений, свидетельствующей, по его мнению, O том, что еще до физиократов, у которых отмечаемая им тенденция проступает лишь в наиболее яркой форме, «по существу вся сумма общественных явлений рассматривалась как явления экономические и, следовательно, как предмет политической экономии...». Следуя за стоиками, выдвинувшими понятие «естественного порядка», распространив его на общество, физиократы развили идею «социального порядка», придя к выводу о необходимости специальной науки, занимающейся его изучением. Ее-то они и назвали экономической наукой. Фактически же, настаивает H. Д. Кондратьев, «если не по своему выполнению, то по своему плану это была общая теория общества, или социология». «Такпм образом,— делает он общий вывод,— по крайней мере по идее политическая экономия должна была охватить весь строи социальных явлений» (86—87).

Ho коль скоро общество и хозяйство — это «явления общественные», рассуждает далее H. Д. Кондратьев, то они должны обладать и «всеми основными свойствами» явлений социального порядка. A это значит, что «коп- струировать объект экономических наук» можно, лишь выделив «определенный круг отношений» между людьми, которые «целесообразно рассматривать именно как хозяйственную сторону общественной жизпи, как хозяйственный строй общества или как хозяйство». Главное — так сказать, категориальное — социальное свойство экономических явлений заключается, как мы уже убедились, рассматривая социалыю-философские воззрения H. Д. Кондратьева, в том, что это массовые явления, отражающие следующий фундаментальный факт: общест- во — это совокупность «большого числа людей»—доста- точно большого, чтобы обнаружилось действие закона больших чисел. Ho эти явления обладают и более специфическими свойствами, определяемыми их принадлежностью к особому «ряду» (или «рядам») среди всех других рядов, конструирующих общество.

B общем, Кондратьев выделяет при этом семь таких «рядов», из которых складывается общество: «ак- цпонный» (ряддействий), реляционпый (ряд отношений), вещный (материальная предметность, втянутая в социум), коллектиВно-пСйхический (то, что Бехтерев и его последователи относили к области «коллективной рефлексологии»), идеологический (ряд ИДЄЙ, понятий н общих представлений), «утилизационно»-организационный (связанный с упорядочивающим вмешательством в стихийные процессы), наконец, персональпый (отражающий вмешательство в эти процессы личностного пачала). Рядами, существенно важными для собственно экономического аспекта жизни общества, «для той категории социальных явлений, которая... относится к области хозяйства», Кондратьев считает «вещный ряд» и «акцпон- ный или ряд массовых актов поведения и деятельности людей» (88). Здесь характерен именно акцент на «массовости» этих «актов», предполагающей возможность их статистически «усредняющей» типологизации (в отличие, скажем, от аналитически «заостряющей» типологии M. Вебера).

B связи с тем, что «ряд деятельности», с одной стороны, предстает в классификации H. Д. Кондратьева как начинающий всю пирамиду «рядов», конструирующих общество, а с другой — является существенно важным именно для экономического аспекта жизпи общества, автор рукописи начинает аналитическое вычлепенпе этого аспекта с выяснения особенностей соответствующей сферы деятельности ¹⁰, определяемой по ее основной цели. Причем цели, объективно фиксируемой и взятой в самом общем виде. «Объективно каждый акт поведения является реакцией на ту или иную потребность» (104). Ho далеко — очень далеко!— не всякая человеческая потребность может быть удовлетворена сразу и непосредственно. Чаще всего, прежде чем удовлетворить ту или иную потребность, нужно найти или создать средства ее удовлетворения. Таким образом, все «акты поведения» (пли деятельности—«акты действия») людей распадаются на две группы. Одни имеют «своей функцией... непосредственное удовлетворение потребности», другие же — «только обеспечение средств для ее удовлетворения». Так вот: вся сфера действий людей по созданию средств для удовлетворения их потребностей, действий массовых, неизбежно связанных друг с другом в рамках общественной «совокупности» п представляющих собой существенно важный «разрез» ее,— и есть, по H. Д. Кондратьеву, «хозяйство или хозяйственный строй общества».

«...Круг взаимоотношений, охватываемых понятием хозяйства, действительно стоит под знаком глубочайшего едпнства п внутренней связп» людей (112). И связь эта вытекает как нз самого факта «общественного существования люден», так и из «безграничности» их потребностей прп «ограниченности материальных средств». Причем существенно важно подчеркнуть,'дабы избежать опасности вульгарно-материалистического толкования этих отправных понятий кондратьевской философии хозяйства: нод самими потребностями автор рукописи подразумевает совсем не только материальные потребпости. Столь же неотъемлемыми человеческими потребностями он считает и психические (душевные) и духовные (идеальные) потребности. Однако для его понимания средств обеспечения этих последних существенно убеждение, что «...на почве деятельности по обеспечению средств удовлетворения... духовных потребностей между людьми слагаются связи и взаимодействия, по существу однородные со связями и отношениями, возникающими п на почве обеспечения средств удовлетворения материальных потребностей» (112).

Как видим, и здесь, при определении специфики хозяйственного среза общественной «совокупности», Кондратьев идет от особенностей «актов деятельности», на ночве которых возникают «хозяйственные явления». Однако, явно опасаясь обвинения в методологическом «пндпвндуализме» (номинализме), он тут же оговаривается: «...для нас уже с самого начала эти акты деятельности представляются общественно обусловленными, представляют собой общественное явление» (113). Хотя специфика актов Яеловеческой деятельности, относимых к области хозяйства, определяется на основе ее телеологического характера (по целям «актов деятельности»), общие рамки и основополагающая структура этой деятельности определяется тем, что она предстает в конечном счете как функция «реальной совокупности людей, находящихся в тех или иных отношениях», которые возникают на почве указанной деятельности именно как массовой, а не индивидуальной.

Ha основе такого рода рассмотрения общества и хозяйства, которое нельзя охарактеризовать иначе как онтологическое, берущее и то и другое в аспекте их бытия, H. Д. Кондратьев намеревался проанализировать и основные экономические категории, которым была посвящена заключительная (IV) глава первой части книги. Однако глава эта явно осталась недописанной, раз- верпуть фундированную социальной онтологией систему категорий ему не удалось. Тем более показательно то немногое, что он сделал в этой главе, вернее ее наброске. Отправной тезис этой главы («экономическая наука изучает социальное хозяйство») ещераз подчеркивает принадлежность ее к кругу общественных — социологических, в кондратьевском понимании,— научных дисциплин. По этой причине он предпочитает называть ее не политической экономией, учитывая специфический — узко агрессивный — смысл, который получило в его времена слово «политика»,— а социальной экономией: наукой об общественной (статистически-массовой) природе хозяйственной деятельности.

B качестве «основной экономической категории» H. Д. Кондратьев называет «категорию ценности». Любопытно, что, обращаясь в связи с анализом этой категории к Адаму Смиту, он подвергает если не критике, то, во всяком случае, определенному «остранению» трудовую интерпретацию этой категории. Он обращает внимание на «несомненную противоречивость» классика политической экономии в этом вопросе. «...По Смиту,— констатирует H. Д. Кондратьев,— речь может идти одинаково, как о труде, который затрачен, так и о труде, который можно получить в обмен за товар» (122). A это — существенно разные вещи. Отсюда — возможность «двух глубоко различных концепций трудовой теории ценности», одинаково апеллирующих к А. Смиту. B целом же, согласно автору рукописи, «Смит нигде не доказывает своего положения, будто труд составляет сущность и масштаб меновой ценности» (122).— Вывод, соответствующий, кстати, убеждению H. Д. Кондратьева в том, что труд не может считаться самой общей (и в этом смысле отправной) экономической категорией хотя бы уже потому, что «экономические явления» складываются не только на основе «актов трудовой деятельности».

IV

B центре второй части рукописи H. Д. Кондратьева — вопросы гносеологические, теоретико-познавательные, которые исследователь вполне логично, в духе докантовской (а особенно донеокантианской) традиции, рассматривает после онтологических проблем — бытия общества и «социального хозяйства». Подобно тому как в первой части своего труда он отправляется от рассмотрения «совокупности» как таковой, чтобы — через рассмотрение человеческого общества как одной из подобного рода совокуп-

ностей — прийти к анализу (опять-таки совокупного) хозяйства, во второй части он начинает с внутренней сущности познания вообще, чтобы — через рассмотрение «внутренней сущности познания»—выйти к проблематике познавательных задач и методологии — социальной экономии. Об этом свидетельствует уже название главы V —«Познавательные задачи и проблемы метода социально-экономических наук», начинающей вторую часть книги, озаглавленную «Основные вопросы изучения социального хозяйства».

Любопытно, что, хотя общая схема кондратьевского философского введения в проблематику «социальной экономии» (от онтологии к гносеологии и методологии) соответствует скорее традиционному, чем неокантианскому пониманию философии, саму сущность познания он рассматривает в упомянутой главе в духе книги Эрнста Кассирера — одного из ведущих представителей неокантианства Марбургской школы—«1Іознание и действительность». Вслед за Э. Кассирером Кондратьев решительно отказывается от онтологпчески^убстанцио- налнстического понимания познания, согласно которому задачей его является постижение сущности самого предмета, его бытия. Он согласен с марбургским философом в том, что «сущность познания» заключается «в установлении отношений или связей между явлениями». He отношение предмета «к самому себе», не его «субстанция», дающая ему жизнь, должны исследоваться, а его «отношение к другому» (другим), его связь с ними, а сам он — всего лишь как функция этих связей. Вот что является действительным предметом познания. Познать предмет — значит включить его в систему связей с другими предметами, отношений к ним (чем он, собственно говоря, и исчерпывается). То, что раньше называли «сущностью», «субстанцией» предмета,— это в конце концов и есть его включенность в такую систему: функционирование в ней.

B фундаменте этого гносеологического вывода лежит опять-таки определенное онтологическое представление неокантианцев — оно-то и поразило теоретическое воображение наших крупнейших ученых точно так же, как и их коллег на Западе. Речь идет об обострившемся переживании бесконечности, на которую современная наука натыкалась буквально в каждой точке исследуемой ею действительности,— это переживание было философски артикулировано неокантианцами на рубеже ХІХ—ХХ вв.

Бескойечность, куда буквально на каждом тагу проваливался познающий разум, бросала вызов научному познанию, которое, с одной стороны, не в силах охватить эту бесконечность, а с другой — не может не пытаться овладеть ею и вынуждено овладевать ею «по частям», «кусок» за «куском», «отрезок» за «отрезком». Особенно остро переживала «парадоксы бесконечности» наша отечественная статистика, ощущавшая, подобно западной, потребность в пересмотре своих теоретических оснований. Акция, предпринятая у нас А. А. Чупровым¹¹, оказавшим, судя по рассматриваемой рукописи, весьма значительное влияние именно на мировоззрение H. Д. Кондратьева, которое — в очень важном его аспекте — можно назвать - «статистическим мировоззрением».

Вслед за Чупровым он рассматривает теоретико-познавательные проблемы бесконечности, ориентируясь уже не на кассиреровскую постановку проблемы, отражавшую позицию Марбургской школы неокантианства, а на формулировку ее Генрихом Риккертом — лидером (вместе C

В. Виндельбандом) неокантианцев баденской школы. Бесконечность в пространстве и времени служит, «по терминологии Риккерта, основанием бесконечности экстенсивного многообразия действительности»; ее «необозримая сложность» в пределах «каждого данного конечного отрезка» является «основой бесконечности ее интенсивного многообразия» (126). Ho это значит, что, пытаясь постичь явление под углом зрения его связей и отношений с другими явлениями, мы никогда не можем проследить всю бесконечную цепь его связей — все равно, берем ли мы их бесконечность на уровне «экстенсивном» или «интенсивном». Везде мы должны «обрубать концы», «стилизуя» действительность, «вырезая» из ее бесконечности ту или иную более или менее ограниченную «совокупность». Однако оперирование такими «совокупностями» открывало, казалось, возможность оперирования «множествами» («большими числами»), отвлекаясь от бесконечного многообразия индивидуальных черт, характеризующих каждую «единицу» этого множества, «элемент», «элементарную частицу» этой совокупности.

Поскольку научное познание, стремящееся включить исследуемые явления в «систему необходимых и однозначных связей между ними», необходимым образом «стилизует» действительность, постольку сопоставление научных выводов с действительностью оказывается весьма сложной проблемой. Оно вовсе не похоже на простое

m

сопоставление — сличение — изображения с изображаемым, «отражения» с его объектом; тем более, что даже па уровне научного описания, с необходимостью упрощающего объект, этот последний предстает как нечто существенно отличное OT того, чем он является в самой действительности. Л если даже «описательные части науки в той или иной мере строятся уже на выводах абстрактно-теоретической науки, сопоставление их выводов с конкретной действительностью будет уже неизбежно затруднительпо» (187). Так что не только выводы научного построения, но даже его исходные «материалы», предстающие в виде описания тех или иных аспектов изучаемого явления, требуют проверки, в связи с чем уже здесь встает вопрос о критериях. Причем сразу же бросается в глаза то обстоятельство, что — в явном диссонансе с господствовавшим в его времена обыкновением — Кондратьев вовсе не спегаил апеллировать здесь к критерию практики. Он начинает с другого.

«Критерием каждого научного понятия,— читаем мы в рукописи,— является в конце концов его очевидность». Однако u опа не представляет собой для Кондратьева нечто совершенно беспредпосылочное и «последнее», как ее трактуют пнтуптивисты. Сама эта очевидность опирается на факт «коллективного опыта и, соответственно, коллективного признания данного научного построения». Учитывая, однако, что н «коллективное мнепие» ученых может оказаться «субъективным и ошибочным», он ищет опору и для него самого. «Такую опору,— по его утверждению,— дает принцип единства п внутренней непротиворечивости науки» (138). Этот принцип требует, чтобы новое научное положенпе согласовывалось с «научным опытом в целом», в этом случае оно «может быть воспринято с очевидностью... в качестве истинного». Впрочем, и здесь Кондратьев ие ставит последнюю точку: ведь остается еще возможность того, что отсутствие противоречия предлагаемого теоретического положения с «научным опытом в целом» является следствием неза- вершепности этого опыта «именно в данном направлении». И здесь — но уже, так сказать, на новом витке спирали теоретического рассуждения — он вновь возвращается к мысли о том, что «опорой» для «реальных наук» (которые он отличает от абстрактно-математических) «в конечном итоге является все же действительность».

Здесь, естественно, встает вопрос об эксперименте, который обыденное представление склонно трактовать как прямую проверку теории действительностью. Эксперимент, возражает Кондратьев, дает нам всего лишь «отрезок действительности», причем «отрезок» — «никогда не конкретной, а трансформированной, идеализированной» действительности. B эксперименте эта действительность перестраивается в соответствии с требованиями, вытекающими «из исходных предпосылок теории». (В этом, надо полагать, и заключается «идеализация» реальной действительности). Так что экспериментальные результаты следует сопоставлять не с конкретной, а именно с идеализированной, «стилизованной» действительностью, «встроенной» в эксперимент с совершенно определенными— теоретически предуказанными—целями. Тем в большей степени это требование относится к проверке теории на практике, когда ее рассматривают как «критерий истинности теории». Практика — это не эксперимент; и, апеллируя к ней, необходимо тщательно сопоставлять апализ, с одной стороны, условий, «исходя из которых строит расчет теория», и, с другой стороны, обстоятельств, «в которых фактически протекает практическая деятельность, приводящая к тем или иным результатам» (140).

Сопоставлять и здесь приходится опять^гаки не теоретический вывод с «практикой», а перевод этого вывода на язык практики с результатами практических действий. Если эти результаты совпадают с теми, что предполагаются практическими выводами из теории, и успешны именно в силу соответствия с ними,— значит, можно говорить о (практической) истинности теории. «...Успех воздействия на действительность есть оправдание правильности теоретического предвидения результатов практического действия» (141). Одной из разновидностей этого случая «апелляции к действительности» Кондратьев считает и выдвижение в качестве критерия истинности теории возможности предвидения, на ее основе, будущего течения событий, исследуемых в настоящем.

V

Сведя вслед за Э. Кассирером сущность научного познания к установлению связей и отношений между явлениями ¹², которые в социологии вообще, и социальной экономии в частности, представали прежде всего как связи между действующими людьми, H. Д. Кондратьев не мог, разумеется, обойти принципиальный вопрос о «природе и характере» этих последних. Его-то он и рассматривает в главе VI рукописи «Категории целесообразности, необходимости и случайности в социально- экономических пауках». Он начинает это рассмотрение с констатации факта существования по этому вопросу двух противоборствующих точек зрения. Решительно отвергнув телеологическую точку зрения, автор рукописи приходит «к выводу, что социально-экономические науіш в своем объяснении могут опираться только па категорию причинности». При этом он подчеркивает, что B этом отношении науки об обществе «принципиально стоят на той же позиции, что и естествознание в широком смысле слова». B этом отношении его позиция была тождественна позиции основоположника российского варианта «статистического мировоззрения» А. А. Чупрова, в упомянутой выше книге которого мы встречаем апалогичные формулировки.

B свете этой принципиальной установки па причинное объяснение «природы и характера» соцпалыюй связи, прежняя формулировка Кондратьева о научпом познапин как включении явления в систему «необходимых и однозначных связей» получает уточнение: «каузально-необходимых». «...Объяснить социально-экономическое явление — это значит включпть его в систему каузально-необходимых однозначных связей, которая и представляет собой познанную нами социально-экономическую действительность» (149). Причем в этом — причинно-детер- министичеоком — подходе Кондратьев усматривает неизбежное следствие того, что «в социальных, и в частности социально^кономических науках, мы изучаем не индивидуально-психическую жизнь, а социальную и социально-экономические явления» (там же). A социальная жизнь, как жизнь «большого числа»—массы — людей, образующих «реальную совокупность», функционирующую по своим («естественным») законам, не допускает, по мнению ученого, телеологического объяснения. «Совокупность», состоящая из «большого числа» элементов, даже если каждый из этих «элементов»—познающнй индивид, сама по себе бессознательна («стихийна») н нс может руководствоваться осознанными целями, а потому доступна лишь причинному объяснению.

Однако тут жѳ обнаруживается, что в рамках «статистического мировоззрения», в каждой «точке» действительности, обнаруживающей «множественность», «бесконечно большое число» и в конце концов бесконечность «элементов», начинает трансформироваться и само понятие причины, причинности. Ведь, рассуждает H. Д. Кондратьев, «...строго говоря, каждое событие корнями своими уходит в общую предшествующую констелляцию явлений всей той сферы, к которой отпосится данное событие, а через [нее] в общую предшествующую констелляцию вселенной» (152). A в таком случае оказывается, что каждая нз установленных нами причин распадается на массу более «мелких» причин, каждая из них — на мас- му более «мельчайших», каждая из мельчайших — на массу совсем уж «микроскопических». И так далее — до бесконечности: бесконечности всех бесконечностей, которая и определяется с помощью предельного понятия «вселенной». Причинность оказывается под угрозой в ее собственном «домене»—там, где ее попытались определить со всей возможной серьезностью, скрупулезиостью и последовательпостыо. Этих — явно скептически-реля- тивистскпх — выводов и пытается избежать H. Д. Кондратьев, переводя вновь открывшуюся перспективу онтологического (и даже космологического) углубления в проблему, над которой бился уже Джордано Бруно, размышляя «0 бесконечпости, Вселенной и мирах»,— решительно обрывая его и переводя из измерепия онтологической трактовки причинности в план логико-гносеологический, теоротпко-позиавательный.

Λ гносеологическая проблема заключается здесь в том, чтобы «ограничить задачу» установления причинных зависимостей. И «первое ограшічение... состоит в том, что в качестве причин берутся лишь те явления, которые определяют данпое явление ближайшим образом...». Легко сказать «ближайшим образом»,'по не так-то просто дать определение того, что это значит, не говоря уже о трудностях, связанных с различением «ближайших причин» от более отдаленных. Тем более, что не всегда можно выяснить: а является ли «ближайшая» причина также и решающей. Вот тут-то и приходится апеллировать к чисто логической формулировке причинности, устраняющей ее важнейший—«материальный», пространственно-временной — момент и отождествляющей «физпче- скую» зависимость с «математически»-функциональной.

B таком логически (а вернее — математически) очищенном виде «задача причинного объяснения какого-либо данного явления A» и в самом деле «сама по себе не предполагает ...regressus ad infinituum» (153). Однако вопрос — чем это «причинное» объяснение будет отличаться от установления функциональной зависимости? Где здесь необратимость времени, позволяющая отличить первый тип связи от другого?

«Второе ограничение задачи установления причинной зависимости» заключается, согласно H. Д. Кондратьеву, в том, что и из ближайших причин «явления Л» принимаются в расчет не все, а «именно те», от которых оно «зависит в наибольшей степени». Ho и здесь остаются свои трудности: «Второй путь ограничения задачи» в свою очередь предполагает решение целого ряда «сложных методологических проблем». Среди них проблема «определения удельного веса тех или иных причин», «разграничения конкретного и абстрактного объяснения», установления «пределов абстракции» и т. п. Серьезные методологические трудности — особенно при недостаточно четком разграничении чисто логической (логико-матема- тической) формулировки причинной связи и ее более конкретной формулировки, учитывающей пространственно-временные параметры исследуемого события,— представляет случай, когда «A оказывается не только следствием своих причин, но и их причиной», т. e. случай «возвратного влияния следствия па причины». Пытаясь разрешить это противоречие, допустимое разве лишь в пределах диалектической логики, на путях уточнения понятий, используемых в данном случае, Кондратьев каждый раз оказывается вынужденным — фактически — отказываться от чисто логического, логико-математического его решения, сознательно или бессозпательно вводя категорию времени, позволяющую определить то, что произошло «до», от того, что совершилось «после». И тогда становилось очевидным, что следствие, превратившееся в причину, действует теперь, т. e. в новый момент времени, уже не на причину, вызывавшую его как следствие, а на совсем другое событие, вызывая в нем изменения уже не в качестве следствия, а именно в качестве причины, оказывающейся тем самым уже в ином причинно-следственном ряду — в ряду, другой временной фазы. Здесь нельзя сказать, что причина и следствие «поменялись ролями»: следствие, выступающее теперь в качестве причины,— это нечто совсем иное, чем то, о чем шла речь в предшествующий «момепт». Точно так же, как совсем иным будет и следствие этой — повой — причины.

Однако восьма показательно, что, только что затратив значительные усилия для того, чтобы «развести» причину и следствие, указав возможность требуемого наукой однозначного определения как первого, так и второй, H. Д. Кондратьев тут жѳ как бы релятивизирует результаты им же проделанной работы. Он тут же добавляет, что «в силу двусторонности» причинных связей между явлениями исследователь, берущий ряды этих явлений «как нечто целое, и, следовательно, отвлекаясь от их звеньев», в этом случае «уже не может сказать, какой же ряд является причиной, а который следствием». Коль скоро теперь уже пельзя с определенностью сказать, что является причиной, а что следствием —«например, техника или хозяйство, хозяйство или право, цена или спрос—предложение», поскольку однозначное решение этого вопроса возможно лишь в рамках точно фиксированных временных фаз, от которых исследователь абстрагировался, «характер его исследования логически приближается к исследованию тех зависимостей, которые имеют место в мире математических величин и образов, т. e. функциональных зависимостей» (160). Теперь все зависит от того, какой ряд явлений из упомянутых он примет за независимую переменную, а какой — за ее функцию. Ho тогда возникает новый вопрос: от чего будет зависеть мой выбор независимой переменной? Чем будет он оправдан?

Кондратьев нѳ углубляется в решение этих проблем, ограничиваясь замечанием о том, что вопрос о выборе независимой переменной «не является... материальнопринципиальным и нѳ может считаться решенным раз и навсегда. Он является вопросом методологическим» (160). Он полагает, что выбор «независимой переменной» в каждом данном случае определяется целями исследования — тем, что хочет выяснить исследователь. Если, скажем, Макс Вебер хочет «показать влияние религии на хозяйственную жизнь», то он, естественно, принимает за независимую переменную «ряд религиозных явлений». Когда же, например, К. Каутский и Г. Кунов стремились выяснить, как влияет на духовную (и, в частности, религиозную) жизнь общества хозяйство, они принимали за независимую переменную именно его; религиозные шѳ явления оказывались при этом функцией «хозяйственного строя». B рамках такого анализа социальных зависимостей, который Кондратьев предпочитает называть «причипно-функциопальным», выбор той или другой нсзавпспмой переменной, часто предопределяющий «результат и эффект исследования», в них же п получает свое конечное оправдание.

Однако в самом этом понятии «причинно-функцио- налыюй связи» и, соответственно, причинно-функцио- нального анализа таится внутреннее противоречие. Его чувствует и сам Кондратьев, когда тут же подчеркивает, что «функциональная связь, как она понимается математикой, говорит лишь о соотношении величин между собой» (161); собственно, благодаря этому-то она и «всегда обратима». Между тем, причинная связь «очень часто говорит о возникновении качественно новых явлений» и, «строго говоря, она никогда не обратима», в частности, π по этой немаловажной причине. B общем же это принципиальное различие между функционально толкуемой связью, с одной стороны, и причинно постигаемой связью — с другой (обусловливающее внутрепнгою противоречивость объединения их в общем понятии «причиннофункциональной связи»), коренится в том, что «математическая функциональная связь идеальпа», тогда как «причиниая связь имеет реальный физический, психический и т. д. характер». Поэтому гораздо более существенным вопросом, чем «вопрос о замене понятий и наименований», является, согласно Кондратьеву, совсем другой. A именно—«вопрос о том, в какой мере математический анализ функциональных зависимостей может оказать содействие при изучении причинных связей и их формулировок» (162). Проблема заключается в том, как могли бы социально-экономические пауки (по примеру «наук о внешней природе») использовать математические функциональные связи «как форму выражения причинной зависимости...», не подменяя «причинную связь функциональной». Так — на уровне теоретико-методологическом и гносеологическом — встает для автора рукописи «сфинксова проблема» использования математических методов в социальных пауках.

Кондратьев не хочет при этом снимать проблему «однозначного выражения» исследуемых связей (в особенности причинных), заостренную им еще в самом начале второй части рукописи. И, между прочим, выяснение — с применепием математических методов — функциональных зависимостей могло бы (в каждом конкретном случае) способствовать и отличению их от зависимостей причинных, содействуя логически более корректному пс- пользовапию понятий причины и следствия. Что же касается самого автора рукописи, то он в порядке уточнения этих понятий, в целях достижения ux болыией определенности u однозначности, начинает с того, что подвергает радикальной критике «учение о множественности причин и следствии». He оспаривая того, что «в математике один и тот же результат может получиться при различных исходных данных», Кондратьев считает, что ссылка на нее не может быть аргументом в защиту упомянутого учения, так как она просто «не знает понятия причины и следствия». Социально-экономические науки, настаивает он, «могут принять только принцип однозначности причинных связей при исследовании». Как видпм, цройдя до конца два круга «релятивизации» причинно- следственных отношепий — мировоззренческий, уводящий в бесконечность причин, и логико-математический, ведущий к отождествлению причинных зависимостей с функциональными,— Кондратьев вновь возвращается к попыткам уточнения соответствующих попятий в духе классического, едва ли не лапласовского ¹³, детерминизма.

Жестко детерминистский способ рассуждения последовательно ведет его к отрицанию того ослабления, так сказать, необходимой причинно-следственной связи, которым сопровождается включение в ее железную цепь случайности, толкуемой как результат пересечения не связанных друг с другом причинных рядов. B духе классического лапласовского детерминизма он вообще не допускает такого рода «несвязанность во вселенной». Λ раз это так, раз все причинные ряды связаны друг с другом и эта их связь не является случайной, то нельзя считать случайностью и их «пересечение», равно как и результат этого пересечения,— скажем, «событие X». Λ это означает, резюмирует Кондратьев, что «случая в объективном смысле нет, а категория случайности не может быть поставлена рядом с категорией причинной необходимости» (171). Затруднения, по его убеждению, возникают здесь из неверного «исходного представления» мировоззренческого порядка. Из представления о вселенной «как о сумме независимых причинных рядов, которые могут пересекаться или не пересекаться». Согласно же общемировоззренческому постулату, из которого исходил автор рукописи уже в первой ее части, где решались проблемы онтологического порядка — и, в частности, проблема бытия общества как реальной совокупности,—«за каждым данным событием A стоит не причинная цепь в виде замкнутого ряда». Вместо этой «линии» причин

H. Д. Коидратьев предлагает образ «все более разветвляющегося комплекса» причин, каждая из которых разветвляется ua множество других, ее обусловливающих, уходящих все «глубже» (интенсивная бесконечность) и одновременно раздающихся «вширь». B результате этот комплекс причин охватывает—«в пределе»—всю вселенную, взятую «в определенном разрезе» (курсив мой.— 10. Д.). Каждое данное событие, которое может показаться подчас и случайным, предстает при таком рассмотрении как «лишь определенная грань», момент «проявления всего подвижного комплекса как целого», как «искра», возникающая из его недр.

Ho это значит, что все в мире причинно обусловлено, и в самом универсальном комплексе причин, с необходимостью обусловливающих каждое данное событие, нет места случайности. И если все-таки и есть основания для признания категории случайности, то они — вовсе нѳ объективного, но субъективного порядка. Они относятся к нашей способности проследить фактические причины того или иного события, представляющегося нам случайным, к возможностям выявить и с достоверностью идентифицировать их, которыми располагает наука на каждом данном этапе своего развития. Стало быть, случайными, согласно Кондратьеву, являются «события, причины которых в научном смысле слова при данном состоянии научного знания и его средств не могут быть определены» (курсив мой.— іО. Д.). A не могут быть определены потому, что при попытке выяснить их с научной достоверностью мы наталкиваемся на интенсивную или экстенсивную бесконечность мира, открывающуюся перед пами в каждом отдельном событии. Ha интенсивную бесконечность явления мысль, ищущая его причины, наталкивается, открывая бесконечное многообразие его индивидуальных особенностей, целостность и B то же время уникальность сочетания которых могла бы пролить свет па его причину, если бы эту бесконечность мог поня- тийно артикулировать нам познающий разум. Экстенсивная же бесконечность, представляющая не меньшее препятствие на пути разума, озабоченного выяснением причины, открывается перед нами тогда, когда, двигаясь от одной причины происшедшего события к другой, OT другой к третьей и т. д., мы опять-таки убеждаемся, что целостность всех этих причин, оказывающихся в конечном счете решающей причиной этого события, нам явно не доступна, и мы, пытаясь успокоить пытливо ищущий

I

разум, даем этой нашей неспособности постичь ускользающую от нас совокупность причип имя случайности.

При этом опять-таки обращает на себя любопытный — π в высшей степени симптоматичный — факт. Решительно настаивая на том, что «если категория причинности есть категория самого бытия, то категория случайности есть в конечном счете категория нашего познания» (176), Кондратьев не закрывает окончательно дверь перед перспективой онтологического, а не чисто гносеологического толкования случайности; хоть и маленькую, но щель, дающую возможность взглянуть на им же запрещенную перспективу понимания случайности как события самого бытия, а не только нашего познающего мышления, он все-таки оставляет. Это становится очевидным в тот момент, когда в рукописи — как раз в связи с обсуждением категории причинности в отличие от понятия случайности — вступают в некую «конфронтацию» два тезиса. Первый — согласно которому «всякое событие, взятоб BO всей полноте характеризующих его признаков, индивидуально и неповторимо»; и это—«хотя бы уже потому, что необратим ход времени и мирового процесса». И второй — согласно которому «многие события», взятые «относительно данных условий»—повторяются; и «повторяются по крайней мере в основных своих признаках», свидетельствующих о том, «что речь идет об одних и тех же событиях». События второго типа Кондратьев считает возможным назвать «регулярными», тут же добавляя, что в качестве таковых они «не являются случайными». «Случайными,— настаивает он,— могут считаться только иррегулярные... события», хотя не всякое иррегулярное событие оказывается в то же самое время и случайным. Однако некоторые из такого рода событий он все-таки готов назвать случайными, пусть не без оговорок.

Ho тут-то и возникает вопрос: не является ли «ирре- гулярность»—пусть не всякая, а, скажем, наиболее резко выраженная,. проявившаяся в однократности произошедшего события,— лишь другим словом для все той же случайности, которая произошла в силу такой констелляции обстоятельств, вероятность повторения которой близка к нулю? Ho если это так, то здесь уже можно говорить о случайности совсем не только в гносеологическом, но и в онтологическом смысле, имеющем корни в самом бытии. B том, например, что некоторые события повторяются периодически, другие — редко, а третьи — не повторяются вообще; п в силу этой неповторимости, являющейся следствием уникального стечения обстоятельств, вызвавших к жизни это последнее, OHO-TO и оказалось случайным.

Проблема, следовательно, упирается совсем не в то, способны мы или нет постичь причины, вызвавшие данное однократное событие: случайность также не беспричинна, как и повторимость, и отсутствие знания причин еще не делает явление однократно случайным. Чаще Ece- го все обстоит как раз наоборот: именно однократность события затрудняет постижение его причин,— хотя это вовсе не свидетельствует в пользу вывода о его беспричинности. И идентификация события как случайного связана прежде всего с констатацией факта его однократности, которую, разумеется, можно принять за беспричинность. Ho ведь можно и не принять: здесь все зависит от того, считаем ли мы причинность универсальной категорией познания пли нет. Если считаем, то однократность события не будет свидетельством в пользу вывода о его беспричинности. Если же не считаем, то будет. Ho в обоих случаях случайность, понятая как однократность события, остается самой собою. И вся трудность, следовательно, заключается в том, чтобы удостоверить однократность случайного события — отсутствие аналогичного события в прошлом и его неповторимость в будущем. Л это значит, что случайное, как н отметил H. Д. Кондратьев, стоит в паре, образуя его реальную противоположность, не с дричинно-необходимым, а с повторяющимся, регулярным, закошхчерно-необходнмым. И удостоверяется оно по степени отклонения от закона, по противоположности «регулярному» и повторяющемуся. A тут уже встает другой вопрос: существует лп вообще в самом бытии (а пе в нашем представлении о нем) различие между связями более устойчивыми и менее устойчивыми, и если да, то существует ли принципиальная возможность возникновения настолько неустойчивых связей, что вероятность их возникновения близка к нулю, но все-таки не равна ему,— почему и остается возможность возникновения случайной связи, реализующаяся лишь однажды?

B только что рассмотренной главе книги — напомним: судя по ее названию, посвященной соотношению категорий целесообразности, необходимости и случайности именно «в социально-экономических науках»,— до этого специфического аспекта теоретико-методологического pac-

!

смотрения Кондратьев еще пе дошел. K тому же, вопреки замыслу, не все из названных категорий ему удалось проанализировать в рамках дошедшего до нас текста главы. Фактически ему удалось подвергнуть анализу лишь одну из них — категорию случайности, соотнеся ее лишь с одной из форм необходимости, а именно с причинной необходимостью. Центральной же проблемой главы оказалась, как мы убедились, проблема зависимости идентификации того или иного события в качестве случайного от уровня и состояния наших научных знаний, который, согласно Кондратьеву, тоже представляет собой нечто «объективное», т. e. причинно обусловленное, HO уже не в онтологически-бытийном, а в теоретико-познавательном смысле. B целом же, несмотря на ряд оговорок, оставляющих дверь приоткрытой для альтернативного решения, категория случайности настойчиво деон- тологизируется и переводится в чисто гносеологический план, где она прочно сопрягается с эволюцией наших знаний о событии, воспринимаемом как случайное: «корень случайности» усматривается «на стороне... точного научного познания», ее границы релятивизируются и ставятся в зависимость от изменения объема нашего знания и «эволюции средств познания».

Однако не представляет особой трудности констатировать внутреннюю связь кондратьевского подхода к анализу категории случайности с особенностями методологии Кондратьева-экономпста, с его пониманием смысла и содержания социологии вообще и «социальной экономии», как социологической дисциплины, в частности. Эта связь еще более отчетливо проступает в следующей главе (VIII) рукописи, где получают свою разработку и некоторые из тем, лишь названных, но еще не раскрытых в главе VII.

VI

Рассмотрение (а точнее — пересмотр) категории случайности, осуществленное Кондратьевым в русле той версии «статистического мировоззрения», которая была предложена жестким детерминистом А. А. Чупровым, с неизбежностью вело автора рукописи к конфронтации с трактовкой проблемы соотношения идиографического И HOMO- тетического методов, предложенной неокантианцами В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Об этом свидетельствует глава VIII труда Кондратьева «Природа закономерности экономической жизни и проблема номографии и нднографни в социально-экономических пауках», где — хотя и в новом повороте — продолжается развитие сюжета предшествующей главы.

Этот «новый поворот» задается четкой формулировкой парадокса, который уже чувствовался, представая в виде обнаружившегося противоречия между «регулярностью» закономерного и (принципиальной) «иррегулярностью», точнее — однократностью, случайного, где и первое и второе рассматривались как причинно обусловленные. Парадокс этот имел форму двух взаимоисключающих суждений, поставленных рядом. Суждепие А: «С научной точки зрения, все явления копкретной действительности, как она дана пам в восприятиях, строго и однозпачно иричинно обусловлены». Суждение Б: «...Действительность, взятая в конкретном виде, бесконечно многообразна в каждый данный момент, бесконечно изменчива во времени и потому всегда индивидуальна». Второе суждение подрывает фундамент первого: ведь последовательно проведенный принцип индивидуальности — уникальности — каждого события, явления и т. д. исключает принцип причинности, на котором базируется первое суждение. Если A_i B_i C_i D_i между которыми утверждается наличие причинной связи (В — причипа A_i C — причина B и т. д.), «абсолютно индивидуальны и никогда нигде пе повторяются, наука не могла бы установить подлинной причинной зависимости». Отсюда — необходимость введения других предпосылок, которые позволили бы устранить этот парадокс, преодолеть или по крайней мере «ослабить» обнаружившуюся антиномию. Эта теоретико-познавательная трудность преодолевается, согласно Кондратьеву, с помощью предположения вовсе не гпосеологи- ческого порядка. A именно предположения, согласно которому действительности—«помпмо причинной зависимости» — «присущи еще и иные структурные онтологические (курсив мой.— Ю. Д.) свойства»(178). Речь идет, как мы тут же убеждаемся, о том, что каждому явлению, каждой «реалии» действительности необходимо присущи черты не только неповторимо уникального, прихотливо изменчивого, HO и типичного (общего), устойчивого, HOBTO- римого и повторяющегося. Каждое явление, если продолжить кондратьевскую мысль, воспользовавшись гносеологически «остраненным» им термином, оказывается и случайным и необходимым, хотя и в разных отпошепиях, каждый раз подлежащих строгому разлпчеппю: «материя» (субстанция) этих различных сторон одного и того же явлепия — одпа п та же.

/

Это онтологическое обстоятельство открывает, согласно Кондратьеву, возможность двух различных подходов к изучению одних и тех же явлений: «Первый из них характеризуется ориентацией на изучение типичного, общего, второй же на изучение ипдивидуального» (178). Следуя традиции, освященной авторитетом А. А. Чупрова, первый подход автор рукописи называет «номографическим», второй—«идиографическим». B рукописи упомянутая возможность сосуществования этих двух типов научного познания, выделенных в качестве основных, утверждается применительно к «области изучения социального хозяйства». Однако вскоре мы убеждаемся, что она вполне допустима и применительно к естественным наукам,— убеждение, которое Кондратьев разделяет с Чупровым. И тот и другой исходят из того, что оба метода — и номографический, и идиографический — одинаково применимы и в естественных науках, и в общественных (Г. Риккерт называл их науками о культуре), между которыми они вообще не были склонны проводить сколько-нибудь существенных различий. Опасение нео- кантиаНцев баденской школы насчет того, что слишком тесное сближение наук о природе и наук об обществе (культуре) чревато опасностью «натурализма»—рассмотрением общества по аналогии с природой, их не беспокоили, во всяком случае в той мере, в какой они начали волновать их западных коллег. Что же касается Чупрова, то он вообще полагал: после того как естествознание начало активно примепять методы статистики, которые первоначально отрабатывались на социальном объекте (и были — по его убеждению — скорее идиографическими, чем номо- графическими), существует не столько угроза натурализации общественных наук, сколько, напротив, вполне резонная тенденция «социологизации» естественнонаучных дисциплин, лишний раз подтверждающая классический тезис о единстве науки.

Убеждение насчет «равноправия» идиографического и номографического методов в рамках единой науки, одинаково разделявшееся Чупровым и Кондратьевым, у второго, судя по его рукописи, базировалось и на вполне отчетливо артикулированном логико-методологическом постулате. Согласно этому постулату, «идеи тожества и различия относительны: о различии можно говорить, только имея перед собой возможность тожества или идею его, и наоборот... Уже одно это говорит о неотделимости общего и частного» (181) . Причем этот постулат имеет и вполне отчетливо осознаваемый Кондратьевым онтологический фундамент: «...Β основе общих понятий оптологически лежит наличие общих признаков различных явлении». Однако традиционно онтологический ход ею мысли оказывается существенно ограниченным, более того — деформированным под влиянием теории образования поня- тий,— заимствоваішой Кондратьевым (и здесь опять-таки следовавшим за Чупровым, идя, однако, гораздо дальше него) у неокантианцев. B первую очередь речь идет о пе- окантианцах баденской школы — прежде всего о Г. Рик- керте, но не только о них; некоторые мотивы кондратьевских размышлений в данной связи заставляют вспомипать и о теоретиках марбургской школы, и прежде всего — об

Э. Кассирере. Принимая кассиреровскую критику классической теории абстракции ¹⁴ и риккертианское толкование образования естественнонаучных понятий^І5, Кондратьев утверждает, что «точные науки... выявляющие связи явлений и дающие объяснение этих явлений, работают не с понятиями вещей, а с понятиями отношений. Поэтому они не могут опираться и не опираются на теорию абстракции, не когут ставить понятия отношения в подчиненное положение по сравнению с понятием вещи» (183).

Тем пе менее он не хочет заходить по пути «деонтоло- гизации» (или «десубстанционализации») понятий настолько далеко, чтобы вообще элиминировать «вещь» («предмет») как носителя, «субъекта» отношений. «...От- пошение,— пишет он,— всегда предполагает то, между чем оно устанавливается... И если вещами и понятиями вещей считать то, между чем устанавливается отношепие, тогда нужно признать, что понятие вещи и отношения взаимосвязаны»¹⁶ (184). Правда, саму эту вещь оп радикально «развеществляет», «десубстанциализует», оставляя ей лишь логическую функцию посредствующего звена в системе отношений — то самое «что», по поводу которого эти отношения возникают и которое является их носителем. По его утверждению, наше знание о вещи само, в свою очередь, «выражается неизбежно в виде отношения и, в частности, в виде отношения между теми элементами, на которые была разложена вещь, служившая ранее лишь термином отношепия» (Там же). Ho ведь отношения, на которые разлагается в таком случае вещь, рассуждает далее Кондратьев, сами «в свою очередь опираются на какие-то свои термины, предполагают в качестве них свои вещи...» Λ это значит, что без «категории вещи» здесь все-таки не обойтись. Отсюда — соотносителъ- пость понятий пещи и отношения. «Вещь,— по Кондратьеву,— оказывается лишь комплексом отношений», вернее— «комплекс, не разложенный на отношения, разлагаемый на них», однако «еще не выраженный в терминах отношений». A отношение — это лишь «форма связи между вещами», «некристаллизованная вещь».

Ho чем дальше заходила новейшая теория познания в «десубстанциализации» общих понятий, тем меньше удовлетворяли они исследовательскую мысль. Общие понятия, писал находившийся под таким впечатлением Кондратьев, «лишь указывают явления и позволяют систематизировать их на роды и виды. Между тем наука стремится познать их необходимость, необходимость их возникновения, существования, изменения. Этой задаче общие понятия кактаковые не удовлетворяют» (186—187).Удов- летворить эту свою потребность наука может лишь в том случае, если, оперируя общими понятиями, она одновременно «опирается на принцип причинности», в свете которого чисто формальная повторяемость, фиксируемая ими в явлениях действительности, устанавливаемая как необходимая связь, выступает «в качестве основы закономерностей или законов этих явлений». Категория причинной необходимости, сохранившая полноту субстанционального смысла, таким образом как бы выражает его функционалистски «десубстанционализованным» общим понятием. Что же касается основывающейся на них «номографической науки», то, как пишет Кондратьев, «формулируя законы, она достигает высшего познавательного торжества и законченности».

Ho что такое закон? Как трактуется это понятие в труде Кондратьева? Закон, по его определению,— это «единообразие свершения явлений»; он опирается не на индивидуальную, а на общую причинную связь, т. e. предполагает «наличие общих элементов действительности, находящих выражение в общих понятиях». Только при наличии таких общих понятий — и на их уровне — формула причинной зависимости (зависимости A от В) указывает на возможность повторяемости явлений, превращается в формулировку закона. Что все сказанное означает более конкретно — это Кондратьев показывает, выделяя два типа законов —«законы соотношения и законы изменения явлепий»,— основополагающее различение, которое необходимо ему, чтобы подвести теоретико- методологическую базу для разграничения социальпой (социально-экономической) статики и динамики, вообще, как известію, являющееся цеытральпой проблемой его теоретического построения. He случайпо ей отводится (как мы еще не однажды сможем убедиться в этом) столь зпачительное место уже во «вводном» общеметодологическом труде.

«...Законы соотношения явлений,— пишет H. Д. Конд- ратьев,— указывают едипообразпе в осуществлении явлений, вызываемых определенными причинами, единообразие связи причины и следствия, единообразие в строении того или ипого целого или в сочетании ¹⁷ его элементов» (192). B качестве примеров такого рода законов в рукописи — в одном ряду — упомипаются и закон всемирного тяготения, и «законы равновесия рынка». Вскрывая «единообразие элементов» того или иного целого («совокупности»), «законы соотношепия», согласно ее автору, «ничего не говорят об их изменении BO времени», оно берется безотносительно («вне») к категории времени,— термин, который будет неоднократно возникать в размышлениях Кондратьева о «социально- экономической статике». «В отличие от законов соотношения,— читаем мы далее,— законы изменения выражают единообразие хода явлений во времени» (193). При их формулировке категория времени играет решающую роль, без нео здесь никак не обойтись. Примеры законов этого типа опять-таки берутся как из наук о природе, так и из «социально-экономических паук: сюда одинаково относятся и все «механические законы динамики», и законы наследственности Менделя, и законы социально-экономической интеграции и дифференциации, равно как и закон концентрации производства и закон тенденции нормы прибыли к понижению.

Ho если на самом отвлеченном — общеметодологическом — уровне Кондратьев и не различает законов внешней, так сказать, природы от законов социально-экономических, подчеркивая тем самым единство науки, то на уровне более конкретном, связанном с различением предметных сфер различных наук (или целых комплексов научпых дисциплин), ему приходится это делать. Отсюда уже его самое общее различение законов на абстрактные (общезначимые) и эмпирические (необщезначимые). Затем следует еще более дробное подразделение — самой (эмпирически фиксируемой) «реальной действительности» па сферы, подвластпыс своим эмпирическим законам: (1) внешпий мир, (2) мир органических явлений, (3) мир социальных явлений. B принципе каждый из этих миров ужс представляет собой реалытую совокупность; и в первой части своего труда Кондратьоп уже рассмотрел один из таких мпров — общество как реальную совокупность. Каждый «элемент» этого мира разлагается — согласно основному кондратьевскому воз- зрению — на более простые элементы, представляет «реальную совокупность» этих последних, представая по отношению к ним как целое. И хотя, как мы помним, протестуя против понимания случайности как точки пересечения независимых друг от друга причинных рядов, он подвергает сомненпю эту их «независимость»—пусть даже относительную (зависящую от степени их разнородности), здесь он вынужден отказаться от своей преж- пей категоричности. Ведь если на место слова «ряд» поставить слово «совокупность», принципиальная суть вопроса о пересечении разнородных причинных связей, результатом которого и оказывается случайность (в онтологическом, а не «гносеологическом» смысле), от этого не меняется. И если в качестве «элемента» совокупности одного порядка и уровня, стирающей его «случайные черты», данное явление предстает как нечто закономерное, то — оно же — взятое в качестве совокуппо- сти, хотя уже совокупности другого порядка и уровпя, предстает в свою очередь уже как уникальная «констелляция» бескопечного множества составляющих его элементов, т. e. как нечто случайное. He предстает ли таким образом случайность как нечто вроде точки пересечения совокупностей двух различных порядков и уровней-«макро»- и «микро»уровня? Так или ипаче, но вопрос о случайности, казалось, уже решенный на путях сведения его к проблеме нашего познания, а не самого бытия, не зависящего ни от человека, ни от человечества в целом, вновь всплывает на новом уровне рассмотрения теоретико-методологических проблем, опять обнаживших свой мировоззренческий подтекст.

B сфере неорганической, рассуждает Кондратьев в данной связи, «единичным явлением можно считать прежде всего всякое событие, связанное с отдельным атомом как элементом неорганического атомно-молекулярного мира, в частности—те или иные движения его» (196). Взятое в пределах этого мира, оно, по егоутверж- дению, «будет событием иррегулярным», а «пока мы не знаем всех причин этого события,— продолжает он настаивать на своем «гносеологическом» толковании слу- чайности,— оно является для нас случайным» (Там же).

Однако, как мы тут же убеждаемся, дело здесь пе только в недостатке наших знаний о причинах этой (кажущейся) случайности. Взятое в другом его аспекте-- в качестве некоторой целостности, рассмотренной «в отношении к себе», как сказал бы Гегель, а не в отношении к объемлющей ее совокуппости, как что-то самодовлеющее («бытпе-в-себе», а не «для-другого», если условно применить здесь гегелевскую терминологию), то упомянутое «единичное явление не будет уже единичным явлением». «В некоторых случаях,— добавляет Кондратьев,— оно представляет собой реальную совокупность непосредственно элементарных единичных событий, совокуппость действующих атомов» (197). B этом аспекте, являющемся другим не только в гносеологическом, но и в онтологическом смысле,— ибо речь идет O другой стороне самого этого явления (события), так сказать, «внутренней» его стороне,— опо уже пе будет случайным. He только не будет представляться таковым, но и реально не будет, так как в качестве «микро»со- вокупности своих собственных элементов, а не элемента объемлющей его «макро»совокупности оно представляет собой сферу действия закономерностей, хотя и нового уровня и порядка, «парализующей» хаотичность образующих ее «моментов». Одним словом: то, что естъ случайность как элемент «макро»совокупности, не является (а не только кажется, представляется,— в силу недостаточности наших знаний) таковым как совокупность «микро»элементов.

Ho того, что демопстрирует нам сама реальность, можно добиться и искусственным путем, с помощью научного эксперимепта. Например, в «первичной реальной совокупности, которую представляет собой атомно- молекулярный мир в целом», можно искусственно изолировать определенный «отрезок» — «даиную массу газа, воды», «данное количество электроэнергии и т. д.». И тогда его можно будет рассматривать уже «не только как конкретное единичное событие, но и как совокупность, как результат взаимодействия большого числа атомов». Этот «отрезок» будет уже не просто элементом атомно-молекулярного мира, но целым миром (по сравнению с первым) уже не «макро»-, а «микро»миром (если брать эти «макро»- и «микро»- не в их изначально физическом, а скорее в метафизическом смысле), причем — не естественным, а искусственно сконструированным — так сказать, квазммиром. Однако именно так поступает паука; так поступила, по словам Кондратьева, u *кинетігческая теория газов. Oua рассматривает каждую дашіую массу газа именно как результат взаимодействия большого числа отдельных атомов. Исходя из этого и беря движение отдельных атомов как большое число случайных событий, она, опираясь на принципы теории вероятностей, получает законы, характеризующие состояние каждой данной массы газа...» (197).

Теоретики статистики, и среди них Л. Л. Чупров, считают весь этот ход мысли, приведший к открытию закона Бойля—Мариотта, которое повлекло за собой целую серию выдающихся открытий¹⁸, результатом применения статистических методов в современном естествознании и, прежде всего, вследствие ориентации на закон больших чисел. Между тем, прежде чем получить такое блестящее применение в науках о природе, методы эти (и определенный тип миросозерцания, на который они опирались) возникли и развились, достигнув зрелости, в лоне наук социально-экономических. Тем логичнее всячески содействовать их широкому использованию в этих научных дисциплинах, обогатив статистическую методологию опытом ее естественнонаучного применения. Теоретическое обоснование «условий возможности» применения статистических методов в социальных науках предлагает, со своей стороны, и Кондратьев, показывая, как выглядит общество сквозь ириз- му «статистического мировоззрения».

«...Общество и общественное хозяйство,— пишет ou, возвращаясь к теме, обозначенной в самом начале книги ^І9,— можно рассматривать как реальную совокупность, как явления, происходящие в силу наличия такой совокупности. C этой точки зрения (Кондратьев пазовет ее «статистически-вероятностной».—10. Д.) в сфере общественно-экономических явлений принципиально мы можем говорить об элементарных единичных явлениях. И такими явлениями, естественно, должны были бы считаться акты поведения отдельных людей» (199). B качестве примеров такого рода явлений в рукописи, естественно, фигурируют производство, обмеп, цены, кредит и т. д. Хотя каждое из них представляется чем- то общеизвестным, для экономически развитых стран Запада — это реалии, с которыми каждый сталкивается в повседневной жизни, но понять их более или мепее конкретно довольно затруднительно; здесь уже требуется помощь экономической науки с ее специальными методами. Дело в том, что каждое из этих явлений — иродукт взаимодействия людей, их совместной деятельности, и потому никак не может быть сведено к «атомарному» действию, действию человека, взятого в обособленности от других. Явления эти — в точном смысле «продукты» общества как совокупности, свойства этой совокупности, взятой под хозяйственным углом зрения и подчиняющейся, как и всякая совокупность, закону больших чисел.

И хотя как общество, так и общественные явления существуют вполне реально, однако их существование «лишено конкретности и наглядности». Трудности их постижения «вытекают из факта дискретности социально-экономической жизни». Хотя общество и есть известное единство, «но реально это единство находит свое выражение во множестве и в связях внутри этого множества». «Так,— разъясняет свою мысль H. Д. Кондратьев,— если мы берем такой бесспорно социально-экономический феномен, как цена, то мы знаем, что этот феномен — сложный феномен. Мы знаем, что он не является элементарным единичным событием. Наоборот, подобно состоянию данной массы газа он всегда возникает в результате взаимодействия большого числа людей...» (200). A потому конкретно этот предмет «дан нам всегда... как множество, лишенное предметности». Такого рода «множественностью» и «дискретностью» характеризуются, по Кондратьеву, «все социально-экономические явления». Отправляясь от этой фундаментальной — онтологической —характеристики, и нужно подходить к проблеме закономерности экономической жизни, к ответу на вопрос о том, «возможно ли, и если да, то в какой форме, проявление закономерности событий».

Ответ на него — утверждается в рукописи — «следует искать в так называемом законе больших чисел», которому явления общественной «совокупности» подчиняются точно так же, как и все другие совокупности, состоящие из числа элементов, достаточно большого для того, чтобы упомянутый закон мог реализоваться. Поэтому иллюстрируется этот закон на классическом примере с подброшенной вверх монетой, о которой заранее известно, что она можем упасть либо орлом, либо решкой кверху, но никогда нельзя сказать с уверенностью, какой из этих двух вариантов выпадет в каждый данный момент. (Пример, без которого пе удавалось обойтись іш в статистике, ни в теории вероятности.) Однако чем большее число раз подбрасываем мы монету, тем с большей очевидностью выявляется общая тенденция, которую можно было бы дедуцировать умозрительно, HO которая именно в данном случае поддается чисто количественному выражению. A именно — тенденция примерно равного числа выпадений орла или решки, которое, однако, всегда остается лишь приблизительно равным и «стремится» к абсолютному равенству как к идеальному пределу, приближаясь к нему тем больше, чем большее число подбрасываний монеты совершилось. Необходимость такого приближения и выражает закон больших чисел, «действие которого вскрывает закономерность там, где на первый взгляд царит сплошной хаос и беспорядок, где каждое индивидуальное событие... непосредственно не обнаруживает закономерности» (218).

Ho, рассуждает дальше Кондратьев, если в случае многократности подбрасывания монеты, бросания игральных костей или приведения в действие механического игрового аппарата мы сами создаем ситуацию, при которой в конце концов вступает в силу закон болыпих чисел, то в действительности, которая позсюду оперирует с бесконечным множеством явлений, организующихся в необозримое многообразие «совокупностей», мы имеем дело с теми же самыми играми. Только «играет» здесь сама действительность, и делает это безо всякого намерения производить эксперименты. «Тѳ условия, которые мы создали для эксперимента со случайными играми и при которых вступает в силу механизм действия 8ако- на большого числа, в основном даны нам во всех областях реальной действительности». B этом смысле такой еѳ «отрезок», как человеческое общество, нѳ составляет в глазах H. Д. Кондратьева, и здесь идущего за А. А. Чуп- ровым, никаких исключений. «Закономерность явлений,— курсивит Кондратьев вытекающий из этого вывод,— есть результат действия закона большого числа и она проявляется в той мере, в какой действует закон больших чиселъ (219). Речь идет, следовательно, о фундаментальном законе—«об условиях и формах реализации закономерности как таковой» о еѳ «онтологической природе».

Любопытно, что в этом пункте кондратьевского рассуждения возникает проблема случайности в онтологическом смысле, с которой автор рукописи, казалось, уже покончил, решительно перенеся еѳ из сферы самого бытия в область человеческого познания и его ограничен^ пости па каждом этапе псторического развития. He говоря уже о том, что сам язык постоянно навязывает ему эту проблему, побуждая ставить слово «случается» даже там, где можно было бы употребить слово «происходит», говорить о «случайпых событиях», имея B виду уникальную констелляцию вызвавших их условий, и т. д., теоретическая ситуация побуждает Кондратьева ставить вопрос о «случайных причинах», имея в виду далеко не только те причины, о которых мы пока не знаем. Понятие «индивидуальные, или случайные, причины» вводится для того, чтобы отличить их от причин другого типа—«общих, или постоянных», а это уже онтологическое, а не гносеологическое различение. Случайное предстает здесь не как синоним неизвестного, по крайней мере, при данном уровне наших знаний н состоянии познавательных средств, а как неустойчивое, непостоянное, обладающее уникально-неповторимыми чертами, а потому неповторимое в том же самом виде. Проблема случайности раскрывается здесь как проблема индивидуальных черт каждого уникального явления, события и т. д., которые «стираются», «нейтрализуются» или «парализуются», когда оно оказывается среди достаточно большого .числа других столь же уникальных явлений и событий. A это u есть процесс, в котором — в силу которого и посредством которого — пробивает себе дорогу «закон больших чисел». Вот почему фундаментальная структура закономерности вообще оказывается идентичной структуре (и, так сказать, механике) закона больших чисел.

Различая два выделенных им — онтологически различных — типа причинных связей и вскрывая корни, глубинные основания их различия, Кондратьев рассуждает так. Неповторимость «индивидуальной, или случайной», причинной связи — это результат «неповторимости в полном виде» всего комплекса условий, «который служит причиной данного явления». Что же касается причинной связи «общей, или постоянной», которую он характеризует — в отлнчие от первой — как закономерную (закономерность в отличие от случайностп), то она «не требует повторепия всего комплекса условий, составляющих совокупность причин единичного явления». Она опирается на то, что повторимо, воспроизводимо в индивидуальных явлениях. Индивидуальное, если продолжить эту мысль,— это даже пе столько результат «уникальности» сочетания, образовавшего «комплекс условий», вызвавших его к жизни, сколько именно множественности, бесконечности этих условий. Точнее: сочетание условий, вызвавших к жизни данное явление (и обусловивших его случайность), оказалось уникальным именно в силу самой их множественности, сделавшей невероятным повторение их «в полном виде». «Онтологический корень» индивидуально-случайного — это бесконечность «элементов», вошедших в «комплекс условий», вызвавших его к жизни. Нетривиальная перспектива, открывающаяся в рамках «статистического мировоззрения», которая, к сожалению, пе получила своей реализации в рамках незавершенного труда Кондратьева. Хотя последовательность, с которой он продумывал основополагающие принципы этого миросозерцания, не оставляют сомнения в том, что он смог бы сделать надлежащие выводы п из этой перспективы его дальнейшего развития.

Однако вернемся к тем выводам, которые уже делались самим Кондратьевым из предложенного им вероятностно-статистического толкования закономерности и случайности. Хотя автор и иастаивает на устойчивости закономерного течения событий (в отличие от «индивидуальных, или случайных», причин каждого отдельного события, которые могут меняться), он утверждает B TO же самое время что «закономерности по существу имеют исторический характер». Ho и этот кондратьевский историзм имеет вероятностно-статистический подтекст. Ведь закономерность набирает силу лишь по мере того, как те или иные отвечающие ей явления (события) приобретают массовый характер, а массовость событий, совершающихся в таком «отрезке» бесконечности, каким можно считать человеческое общество, на много — очень много — порядков ниже, чем множественность явлений «высшей» для нас природы. Отсюда и обусловленность этой массовости, открывающей дорогу для действия закона больших чисел, целым рядом «временных» факторов, ограничивающих период его действия, измеряемый не миллиардами или миллионами лет, а тысячелетиями, столетиями, а часто даже еще более краткими временными отрезками.

Такого рода «историчность» закономерности, вообще характерная для ее эмпирической действительности, но особенно — для действительности быстротекущего (так сказать «мотылькового») «века» общества,— выражеине ее, этой действительности, исторически релятивного xa- рактера, связанного с тем, что разворачивается она в пространственно-врелгетшыд: границах и измерениях. B этом смысле «всякая закономерность лишь вероятна», так как закон больших чисел начинает действовать лишь при вполне определенных (математически фиксируемых) условиях, однако чем больше число событий, в котором она себя реализует, тем в большей степени вероятность «стремится» к достоверности,— никогда не достигая, однако, идеала абсолютной достоверности, который предстает, таким образом, как предел этого «стремления». Однако отсюда же следует, что если эмпирические законы больших чисел относительны и даже, если говорить об исторически развивающемся обществе, исторически условны, то логически, по своей идеальной структуре, имеющей вневременной характер, они абсолютны. И эта их абсолютность находит свое выражение в том, что она начинает действовать с непреложной необходимостью везде и всегда, где возникают для этого соответствующие условия. При этом хотя «идеально точный характер» такого рода закономерности «является все же продуктом познающего духа», однако говорить об «известной степени вероятности приближения фактической закономерности к идеальной» вполне возможно.

Хотя в рамках рассматриваемой главы книги — одной из важнейших именно в мировоззренческом отношении — основной упор делается на том, что социально- экономические явления — как явления совокупности — «онтологически имеют общую природу с явлениями других областей действительности», поскольку их закономерность «опирается на закон больших чисел» и, следовательно, «имеет статистико-вероятностный характер», тем не менее Кондратьев предполагал здесь же проанализировать и специфику осуществления этой закономерности в общественной жизни людей. Причем и B этом елучае он отправлялся прежде всего от онтологических особенностей общественной совокупности, чтобы затем перейти к специфическим трудностям ее познания, отличающим его от познания совокупностей, элементами которых не являются живые люди с их сознательными действиями. Впрочем, суть дела связана здесь вовсе не с тем, что в одпом случае элементами совокупности являются самосознающие существа, а в других — существа бессознательные, а то и вовсе мертвые тела. Хотя этот «момент» и входит в число тех, которые определяют особую пластичность человека как элемепта совокуппос- ти социального порядка, которая обусловливает неизмеримо большую изменчивость общественной (человеческой) совокупности, нежели какой-нибудь иной. Прежде всего онтологическое своеобразие такой совокупности, какую являет собой общество, Кондратьев связывает с тем, что, несмотря на достаточно большое число элементов²⁰, из которых состоит совокупность, предстающая как человеческое общество, и, соответственно, число событий, вызываемых нх взаимодействиями, фактически оно, это число, «даже отдаленно не напоминает своей величиной величину большого числа событий, которое имеет место в сфере физико-химических явлений» (240)²¹.

По этой причине в обществе «вероятность закономерного хода явлений значительно ниже, а вероятность уклонения событий от закономерной линии их хода гораздо выше, чем в мире физико-химических явлений» (242). Кроме того, «социально-экономические события», лежащие в основе вероятностных закономерностей общества, дискретны и «протекают относительно медленно»: Bce это, подчеркивает Кондратьев, «объективные черты» рассматриваемых закономерностей, «как они проявляются в действительности». Особенности эти «не могут быть устранены путем усовершенствования приемов и методов познания». Отсюда — специфические трудности социального познания, отличающие его от познания естественнонаучного. Разделенные друг от друга как во времени, так и в пространстве, относительно медленно текущие элементарные события социальной совокупности исключают возможность непосредственного постижения закономерностей, которым подчиняется их общее взаимодействие — «результирующихъ этого взаимодействия. Вот почему расхождения между элементарными событиями (социально-экономическими явлениями) и «реально появляющимися закономерностями» неизбежно будут «весьма значительны и часты». Взять ли акт купли—продажи или ссуды — в каждом случае мы имеем дело со «слитностью» закономерности, ими управляющей, «с чертами элементарного единичного явления», которая не позволяет вскрыть ее непосредственно, вынуждая прибегать к сложному научному инструментарию ее косвенного постижения. Такую ориентацию в рамках «статистико-вероятностного» мировоззрения получает общеизвестный тезис о том, что случайность — это «форма проявления» необходимости.

B этой связи Копдратьев возвращается к знаменитому

рактера, связанного с тем, что разворачивается она в пространственно-вреліе/шш: границах и измерениях. B этом смысле «всякая закономерность лишь вероятна», так как закон больших чисел начинает действовать лишь при вполне определенпых (математически фиксируемых) условиях, однако чем больше число событий, в котором она себя реализует, тем в большей степени вероятность «стремится» к достоверности,— никогда не достигая, однако, идеала абсолютной достоверности, который предстает, таким образом, как предел этого «стремления». Однако отсюда же следует, что если эмпирические законы больших чисел относительны и даже, если говорить об исторически развивающемся обществе, исторически условны, то логически, по своей идеальной структуре, имеющей вневременной характер, они абсолютны. И эта их абсолютность находит свое выражение в том, что она начинает действовать с непреложной необходимостью везде и всегда, где возникают для этого соответствующие условия. При этом хотя «идеально точный характер» такого рода закономерности «является все же продуктом познающего духа», однако говорить об «известной степени вероятности приближения фактической закономерности к идеальной» вполне возможно.

Хотя в рамках рассматриваемой главы книги — одной из важнейших именно в мировоззренческом отношении — основной упор делается на том, что социалыю- экономические явления — как явления совокупности — «онтологически имеют общую природу с явлениями других областей действительности», поскольку их закономерность «опирается на закон больших чисел» и, следовательно, «имеет статистико-вероятностный характер», тем не менее Кондратьев предполагал здесь же проанализировать и специфику осуществления этой закономерности в общественной жизни людей. Причем и B этом случае он отправлялся прежде всего от онтологических особенностей общественной совокупности, чтобы затем перейти к специфическим трудностям ее познания, отличающим его от познания совокупностей, элемептами которых не являются живые люди с их сознательными действиями. Впрочем, суть дела связана здесь вовсе пе с тем, что в одноад случае элементами совокупности являются самосознающие существа, а в других — существа бессознательные, а то и вовсе мертвые тела. Хотя этот «момент» и входит в число тех, которые определяют особую пластичность человека как элемепта совокуппос- ги социального порядка, которая обусловливает неизмеримо большую изменчивость общественной (человеческой) совокупности, нежели какой-нибудь иной. Прежде всего онтологическое своеобразие такой совокупности, какую являет собой общество, Кондратьев связывает с тем, что, несмотря па достаточно большое число элементов²⁰, из которых состоит совокупность, предстающая как человеческое общество, и, соответственно, число событий, вызываемых их взаимодействиями, фактически оно, это число, «даже отдаленно не напоминает своей величиной величину большого числа событий, которое имеет место в сфере физико-химических явлений» (240)²¹.

По этой причине в обществе «вероятность закономерного хода явлений значительно ниже, а вероятность уклонения событий от закономерной линии их хода гораздо выше, чем в мире физико-химических явлений» (242). Кроме того, «социально-экономические события», лежащие в основе вероятностных закономерпостей общества, дискретны и «протекают относительно медленно».¹ Bce это, подчеркивает Кондратьев, «объективные черты» рассматриваемых закономерностей, «как они проявляются в действительности». Особенности эти «не могут быть устранены путем усовершенствования приемов и методов познания». Отсюда — специфические трудности социального познания, отличающие его от познания естественнонаучного. Разделенные друг от друга как во времени, так п в пространстве, относительно медленно текущие элементарные события социальной совокупности исключают возможность непосредственного постижения закономерностей, которым подчиняется их общее взаимодействие — «результирующих» этого взаимодействия. Вот почему расхождения между элементарными событиями (социально-экономическими явлениями) и «реально появляющимися закономерностями» неизбежно будут «весьма значительны и часты». Взять ли акт купли—продажи или ссуды — в каждом случае мы имеем дело со «слитностью» закономерности, ими управляющей, «с чертами элементарного единичного явления», которая не позволяет вскрыть ее непосредственно, вынуждая прибегать к сложному научному инструментарию ее косвенного постижения. Такую ориентацию в рамках «статистико-вероятностного» мировоззрения получает общеизвестный тезис о том, что случайность — это «форма проявления» необходимости.

B этой связи Копдратьев возвращается к знаменитому

рассужденпю Максвелла об особенностях обычной познавательной ситуации, которая только и делает возможным постижение закономерности там, где мы фактически имеем дело с великим множеством индивидуальных явлений. Чтобы прояснить ее, Максвслл прибегает к приему «остранения» этой ситуации, заставляющего, как мы сможем сейчас убедиться, вспомнить о приеме эстетического остранения (или, как выражался Б. Брехт, «отчуждения», «очуждения» и т. д.). Он (а следом за ним и Кондратьев) конструирует некую гипотетическую ситуацию, отличающуюся от той, с какой мы привыкли иметь дело в естественнонаучном познании. «Что было бы с закономерностью физико-химических явлений, если бы человеческое сознание имело иное устройство, если бы мы были в состоянии следить за каждым... молекулярным событием явлений и замечать пространственно-временные промежутки между ними?» (236). Эту гипотетическую ситуацию разыгрывает Максвелл, предлагая исследователю предположить существование неких «демонов», обладающих мистической (с нашей точки зрения) способностью видеть в отдельности каждую молекулу данной массы газа, фиксируя непосредственным образом все их случайные взаимодействия.

B таком случае, делает вывод Кондратьев, «демоны Максвелла были бы уже не в состоянии воспринимать массу газа, как единое достаточно сплоченное тело» (237). Им, этим «демонам», уже не было бы необходимости всякий раз иметь дело «с безгранично многочисленной совокупностью (курсив мой.— Ю. Д.) единичных молекулярных событий». «Поэтому, хотя ход событий в газах объективно... подчинялся бы тем закономерностям, которые мы знаем, но демонам Максвелла было бы значительно труднее установить эти закономерности и, может быть, это оказалось бы для них даже совершенно недоступным» (237). Если предположить человека, обладающего этой «демонической» способностью, то очевидно, что он «охватывал бы лишь очень ограниченное число единичных молекулярных явлений и, следовательно, не наталкивался бы на... „непреложность“ известных нам физико-химических закономерностей». Ибо она, эта «непреложность», дытекает — по словам Кондратьева — «именно из закона большого числа единичных молекулярных событий и непрерывного (курсив мой.— Ю. Д.) следования пх, друг за другом, как во времени, так п в пространстве» (238).

Однако не оказывается лп исследователь именно в этой «демонической» познавательной ситуации, когда обращает свой взор на явления социальных совокупностей, которые характеризуются именно «дискретностью», разделенностыо как в пространстве, так и во времени? И не с этим ли связаны наиболее существенные отличия социального познания от естественнонаучного, несмотря на то что первое имеет возможность опереться — подобно второму — на закон больших чисел? He отсюда ли, кстати, и специфические трудности в постижении механизма действия этого закона в совокупностях, элементами которых выступают люди? Вот вопросы, к которым шаг за шагом подводит Кондратьев своего читателя в рассматриваемой главе. Однако как раз в этом решающем пункте, где читателю предстояло узнать ответы на эти — столь же глубокие, сколь и актуальные до cux пор — вопросы, глава обрывается. Обрывается на только-только начавшемся рассуждении о том, что «познающий ум человека (далее неразборчиво.—10. Д.) в отношении социально-экономических явлений в значительной мере находится как бы в том положении, в каком демоны Максвелла находились в отношении поведения отдельных молекул газа» (242). И нам остается лишь строить догадки о том, в каком направлении могло бы двинуться далыпе развитие этой идеи, оборванное буквально на полуслове: «Познающий ум человека может следить за единичными элементарными событиями и регистрировать их. Правда, ...»

Это ли не трагедия репрессированной мысли.

VII

B связи с отсутствием в дошедшем до нас тексте рукописи последней части главы VII мы не имеем возможности непосредственно проследить логический переход к следующей за ней главе («Категория сущного и должного в социально-экономических науках»). Однако памятуя, что, судя по названию главы, в ней — именно в связи с центральным вопросом о природе закономерности экономической жизни — должна была также идти речь о «проблеме номографии п идиографии в социаль- но^кономических науках», можно предположить, что тема главы, следующей за нею, должна была возникнуть из того общего комплекса идей неокантианцев баденской школы, в котором проблематика идиографии сопрягалась

с проблематикой «отнесеипя к ценности», а последняя способствовала ожнвленпю споров о «сущем и должном» в науках об обществе и человеке.

Макс Вебер, на которого ссылается Кондратьев пмоп- но в связи с сюжетами главы VIII, был как раз тем социологом и историком хозяйства, чья теоретико-методологическая мысль формировалась в русле, прорытом В. Виндельбандом п Г. Риккертом, н который был более, чем кто-лпбо другой, восприпмчив к этому сопряжению антиномии «номографического» и «идиографического», с одной стороны, и «сущего» и «должного» (в особенпо- сти применительно к социальным наукам) — с другой. A ведь у Кондратьева подобное сопряжение отразилось уже в последовательности двух названных глав рукописи, поставленных рядом друг с другом несмотря на (кажущуюся) удаленность друг от друга предметов, в них обсуждаемых.

«В 1904 году,— читаем у Копдратьева,— приняв па себя редактирование журнала «Archiv fiir Sozialwissen- schaft imd Sozialpolitik», M. Вебер опубликовал в нем статыо²², в которой, опираясь отчасти на некоторые стороны философии Виндельбанда и Риккерта, оп определенно признал, что все построения под категорией должного, все положения политики, ориентированные на известный социальный идеал, так же, как и защита того или иного идеала, пе могут обладать общезначимостью и объективностью научных суждений. Появление.статьи Вебера послужило поворотным пунктом в смысле оживления внимания и интереса около проблемы категории должного в социально-экономических науках и соответственно около вопроса так называемых суждений ценности» (245). Совершенно очевидно, что восприимчивость к этой проблематике возникла у Кондратьева не без влияния M. И. Туган-Барановского. Дело в том, что последний, по словам Кондратьева, определенно находился «под влиянием школы Вппдельбапда — Риккерта»²³. Однако, как констатируется в рукописи, «в конце десятых годов настоящего столетия под сильным влиянием философии Капта и неокаптианцев Виндельбанда и Риккерта» Туган-Барановский высказался «за необходимость для политической экономии категории должного» (247).Аэто значит, что, находясь в атмосфере тех же влияний, что и Вебер, этот «выдающийся русский экономист» сделал вывод, противоположный веберовскому. Bo всяком случае, тому, который Кондратьев извлек пз статьи Вебера «Объективность социально-научного и социально-политического познания».

Из книжки Кондратьева о Туган-Барановском можно заключить, насколько объемно понимал ее автор всю широту и объемность проблематики, составляющей подтекст вопроса о сущем и должном в социально^кономических науках, специально тематизированной им впоследствии в главе VIII тюремной рукописи. Уже этот учитель Кондратьева мог побудить его к первым размышлениям о «необходимости» (как полагал сам Туган-Барановский) или, наоборот, сомнительности и даже «необоснованности» (как будет утверждать молодой автор книжки о нем) «телеологического образования понятий в науках вообще и в социальных науках в особенности». A ведь в основе этого способа образования понятий лежит категория должного, что превращает вопрос о «телеологическом образовании понятий» в часть общей проблематики соотношения категорий сущего и должного и их применимости в «социально-экономических науках». B работе о Туган-Барановском обращается внимание на то, что он заходит гораздо дальше Виндельбанда и Риккер- та, оуличаясь от них тем, что «во-первых, ...распространяет принцип телеологического образования понятий на все науки (а пе только идиографические.— Λλ Д.), во- вторых, ...высшим критерием понятий в общественных науках... считает не риккертовское отнесение явлений и пх признаков к культурным ценностям, а кантовскую идею верховной ценности человеческой личности»²⁴. Ha этом основании автор книжки о Туган-Барановском заключает, что «эти воззрения M. И. с научной точки зрения вызывают всю ту сумму, и даже больше, возражений, какие вызываются построениями школы Виндельбанда—Риккерта. Ни стремление распространить принцип телеологического образования понятий на все науки, ни попытку положить в основание конструирования в частности, соцпальшьэкопомических наук еще более шаткую этическую, практическую идею нельзя признать у M. И. научно обоснованными»²⁵.

B этом отношении Кондратьев гораздо ближе к другому своему учителю (хотя с ним ему вряд ли приходилось оказаться в тесном общении) — А. А. Чупрову, на работы которого он ссылается в своей тюремной рукописи. Чупров также пе оказался вне «сферы влияния» неокантианцев баденской школы, чьи пмепа былн, что называется, «на слуху» у многих русских ученых-обще- ствоведов в начале нашего века. Однако влияшге это было весьма своеобразным: баденцы, в особенности Г. Риккерт, чаще вызывали у него полемическое отношение, нежели безоговорочное прнятие,— хотя их точку зрения он пытался учесть, обосновывая свою собственную позицию. «Тот протест против пренебрежительного отношения к знанию, не укладывающемуся в рамки «естественно-научного образования понятий», с которыми выступили Виндельбанд u Риккерт, затрагивает ближайшим образом интересы статистики»,— писал Чупров в 1910 г. Ho тут же делал многозначительную оговорку: «Построения немсцких философов, освобождая мысль от гипноза традиционных шаблонов, вызывают представителей социальных областей знания на участие в пересмотре общей теории науки с тем большей настойчивостью, что во многом далеко не отвечают (курсив мой.— Ю. Д.) действительным запросам «идиографических», как гласит виндельбандовский термин, дисциплин, под которые они стремятся подвести новый философский фундамент»²⁶.

Отдавая должное Виндельбанду u Риккерту за их борьбу с односторонностью «номографиэма» и восстановление в правах идиографического знания, к которому причисляет себя и статистика, Чупров возражает против возпикающих при этом преувеличений. Λ именно — против стремления «обосновать идиографшо как науку о культуре, на точках зрения, чуждых наукам о природе»²⁷. Между тем задача состоит вовсе не в том, чтобы, опираясь на ойределенное философское толкование «идиографизма», использовать его для противопоставления наук о культуре и наук о природе, а, наоборот, в том, чтобы «сосредоточить внимание на обобщении приемов той идиографической работы, которая составляет действительное содержание не только культуроведе- ния, но также и целого ряда естественнонаучных дисциплин»²⁸.

A это означает, что на передний план должны выдвигаться не те понятия идиографии, которыми пользуется наука о культуре в отличие от естествознания, но те, какие одинаково применимы в обеих научных сферах. Отсюда — весьма критическое отношение Чупрова к тенденции Риккерта придавать особое значение в идиографии понятию «отнесение к ценности». Он считает, что понятие «общеобязательных культурных ценностей», выступающее в системе Риккерта» в качестве коренного устоя идиографической науки», «быть может, и полезно, по с существом идиографической работы, как она складывается в научной практике естествоиспытателя, не связано»²⁹. Общий же вывод Чупрова заключается в том, что «для выяснения основных проблем теории идиографической науки, к числу ответвлений которой принадлежит и наука статистики, необходимо в происходящей иыне реабилитации идиографии вернуться к взглядам Лапласа и Курно и переложить важнейшие из выводов Виндельбанда и Риккерта в иной логический тон»³⁰.

Мы были вынуждены специально остановиться на чупровском толковании проблематики идиографизма, актуализированной неокантианцами, потому, что, судя по дошедшей до нас тюремной рукописи H. Д. Кондратьева, он не был склонен противопоставлять социальные науки естественным, рассматривая статистико-вероятностное мировоззрение как общее для них поле, на котором могут быть удовлетворены и номографические, и идио- графические потребности. Тем более, что и потребность в постижении общего — законов, управляющих совокупностью «большого числа» элементов, и потребность в познании индивидуального, взятого в его неповторимом своеобразии, в однократности сочетания причин, вызвавших его к бытию,— и то и другое одинаково ставят познающего перед лицом бесконечности: в первом случае экстенсивной, во втором — интенсивной, требующих применения статистических методов исследования. По той же причине -Кондратьев не акцентирует, как это делал Г. Риккерт, проблему «отнесения к ценпости» (к ценностям культуры), когда заходит речь об идиографии и индивидуализирующих понятиях.

Вот почему в главе VIII рукописи, специально посвященной категориям сущего и должного, взятым в их отношении к социально-экономическим наукам, ни слова не сказано о принципе отнесения к ценности, всесторонне обосновываемом M. Вебером именно в той его программной статье, на которую ссылается Кондратьев. Акцентируя хорошо известное стремление Вебера отделить науку от идеологии, от политики, ориентированной на социальный идеал, автор рукописи оставляет вне поля зрения именно своеобразие веберавского обоснования «общезначимости и объективности научных суждений» в социальных науках, связанное с идеей отнесения их к основополагающим культурным ценностям. И здесь он поступает точно так же, как поступал Чупров, не считавший этот принцип универсально значимым для идпо- графических наук, включающих в свой ареал статистику с ее методами. Взятый в его «статистическом» истолковании, принцип отнесения представал всего-навсего ,как «отбор по ценпостям», поставленный в одном ряду со «счетом по категориям» как один из способов «вырезки» из бесконечной действительности «куска», поддающегося статистико-вероятностной обработке³¹. Л потому он не заслуживал специального рассмотрения в связи с вопросом о месте категорий «сущего» и «должного» в социально-экономических науках. Как для Чупрова, так н для Кондратьева достаточно было здесь ссылки на то, что социально-экономическая наука может быть объективной и общезначимой лишь в том случае, если она апеллирует к сущему, а не к должному, к тому, что есть независимо от наших предпочтений.

Эту мысль и проводит Кондратьев в главе ѴІІІ своей книги со всей возможной последовательностью. «...Пока мы рассматриваем предмет под точкой зрения категории бытия, мы и находимся в сфере объективной реальной действительности, можем высказывать о ней суждения, которые поддаются проверке на основе опыта»,— рассуждает он, определяя границы своей постановки вопроса. Когда же рассматриваем его «под точкой зрения категории должного», мы уходим из сферы «реального бытия» в «область идеального», где выстраиваем «идеальный, долженствующий быть образ» этого предмета, с которым сопоставляем его. Λ здесь уже мы лишены возможности проверки своих суждений путем опыта и рискуем оказаться во власти «личного усмотрения и субъективизма» (243). Поскольку «результаты знания о любом предмете выражаются в суждепии», постольку Кондрагь- ев сводит эти два способа рассмотрения предмета к двум типам суждений—«суждения теоретические» и «суждения практические, или суждения ценности». Первые или констатируют, или объясняют, или предсказывают факты действительности; «все они рассматривают действительность под категорией бытия и только бытия»; в них «мы выражаем то или иное знание действительности как таковой; «рассматриваем ее совершенно независимо от себя», т. e. объективно. B суждениях же второго типа «нет ни одного признака, характерного для теоретических суждений»; в них «ничего не утверждается и не отрицается относительно свойств, которые принадлежат действительности». Основная структурная особенность этих суждений заключается в том, что все опп «в своем развернутом виде предполагают признание или наличие какой-то руководящей исходной нормы (критерия, идеального требования или масштаба), в свете которой суждение только и имеет свой смысл и свою значимость». Речь идет, следовательно, о двух коренным образом отличающихся друг от друга типах суждений, и суть проблемы, вызывающей постоянные споры, заключается в том, могут ли «суждения ценности... входить в состав науки», в данном случае в состав экономической науки.

Кондратьев отвечает на этот вопрос отрицательно. «Просто взять соответствующие суждения ценности, как оіш сложились и циркулируют в обществе»,—«это означало бы ввести в науку, как ее элемент, обыденные мнения». He говоря уже о том, что «суждения ценности, как они сложились в обиходе практики»,— обывательские суждения,— всегда остается проблема их общезначимости. «Чьи именно суждения нужно было бы взять?»— ведь «общественных кругов много, много у них и разноречия в суждениях ценности» (260). Однако несостоятельна и другая попытка доказать оправданность включения такого рода суждений в систему теоретических суждений науки. Эта попытка предполагает образование «новых паучных суждений ценности» или, по крайней мере, «паучпую переработку» этих суждепий, заимствованных из обыденного сознания. Задача создания «науч- пых суждений ценности» представляется Кондратьеву «принципиально неразрешимой» именно в виду принципиального различия структуры «теоретических суждений, с одной стороны, и суждений ценности—с другой. «Суждеппя ценности и в руках ученого остаются суждениями цепности»; теоретические элементы суждения ценности (на наличие которых ссылаются сторонники их «онаучивания») «являются таковыми лишь постольку, поскольку дана норма, обосновывающая суждение ценности» (Там же). И, таким образом, вопрос об образовании научных суждений ценности — в конечном счете — сводится к все той же проблеме научного обоснования норм, «притом, точнее,— высших норм». Однако всякая, пусть даже высшая, норма суждения ценности сама представляет собою в свою очередь тоже суждение ценности, а потому может быть обоснована опять-таки лишь нормой.

Этот ход мысли сближает Кондратьева с Вебером настолько, что в тексте главы VIII непроизвольно возникают почти текстуальные переклички с веберовскими высказываппями. «Жпзненная практика, пропитапная суждениями ценности,— читаем мы в рукоинсп,— не обосновываетсуждений и норм; онатворитих». Религию, нравственность, искусство н т. д. можно научно изучать. Ho задача создания научной религни, научной нравственности совершенно равносильна задачесоздания нравственной науки, религиозной, художественной и т. д. науки» (260—261).«Поставленный перед задачей обоснования высших норм, на которых держится вся система принятых им суждений ценности, ученый, как и всякий другой человек, будет вынужден в конце концов принять те или иные, пусть еще более высокие п объемлющпе, нормы как таковые, без доказательства» (261). Λ вот и свидетельство о том общем первоисточнике, который обусловил поразительную близость «ходов мысли» Кондратьева и M. Вебера: «Уже Кант... пришел к непреклонному выводу... что перед вопросом об идеальном (должном, к которому апеллирует всякая норма.— 10. Д.) теоретический разум останавливается в бессилии. И он рекомендовал обратиться здесь к практическому разуму, приняв его указания только на веру» (там же).

Общий вывод Кондратьева относительно сознательных или бессознательных попыток внедрения суждений ценности в науку однозначен и категоричен—«внедрение пх в социально-экономическую науку (как и во всякую иную,— так как он и в этом отношении не склонен подрывать защищаемое нм единство научного знания.— I0.. Д.) является результатом смешения теоретической и практической точки зрения...»; наука от него «только теряет, ничего не приобретая» (263). Тем не менее, он вынужден признать, что вопреки этому история экономической мысли, начиная с Ксенофонта, Платона и Аристотеля, отмечена рассмотрением социальных и эКономи- чеоких^ проблем «преимущественно под категорией долж- пого». Ty же тенденцию он констатирует в подходе к экономическим проблемам отцов церкви и схоластиков. Физиократы — по его наблюдению — также «не проводят грани между чисто теоретическими п практическими (экономико-политическими) суждениями. Последние для них столь же паучны, как и первые». Согласно Кондратьеву, попятие «естественного закона», которое стоики развивали применительно к общественно-экономической жизни, «совпадает с современным понятием естественнонаучного закона только одной своей стороной. Взятый с другой стороны, пх закон есть вместе с тем моральная норма долженствования... Вот почему вся пх научно- аналнтическая деятельность была одновременно п пропагандой известного общественного идеала, в который оііп верили» (266—267).

Ho и это не все. Даже классики политэкономии, «и в особенности Рикардо», так много сделавшие «для построения здания чисто теоретической социальной экономии», не проводили «строгого разделения теоретических и экономико-политических оценочных построений». Их учение — в такой же мере «теория капиталистического строя, строя свободной конкуренции», в какой и «проповедь хозяйственного строя, опирающегося на принцип свободы индивидуальной хозяйственной деятельности как идеала. Это особенно видно на воззрениях Смита», который был не только экономистом, но и философом, и в качестве последнего «находился под влиянием философско-этических идей Шефтсбери и более всего Хатчесона и Юма», не говоря уже о влиянии «старых доктрин естественного права, представленных Гроцием, Гоббсом, Пуфендорфом и Локком». И в общем «основная установка» этого классика политэкономии «собственно не чисто теоретическая, а практическая». Тем меньше удивления должен вызывать «еще более резко экономико-политический п практический уклон», который идеи классической школы получили у ее «крайних приверженцев»: «с одной стороны, у манчестерцев во главе с Коб- деном, с другой — например, у таких экономистов, как Бастиа». *^j - ***M

Перед лицом этой общей тенденции H. Д. Кондратьев задается вопросом, который является для него самым главным в его историческом экскурсе: «...Вытекали ли... оценочные практические тезисы классиков с пеобходи- мостыо из их теоретического анализа, или они принимались ими в значительной мере независимо от этого теоретического анализа в силу общих возэрений на условия идеального общежития, отвечающего их представлению о естественном праве?» (270). Опираясь на критику, которой подвергли веру классиков «в единый и наиболее благодетельный строй свободной хозяйственной деятельности» Сисмонди и Лист, в особенности же представители исторической школы, "Кондратьев последовательно ведет читателя к заключению о том, что эта вера не вытекала из теоретического учения Λ. Смита, Д. Рикардо и их последователей, а прпвносилась в него извне, вопреки логике их научной теории. Причем, как свидетельствует его же изложение процесса углубления критики классиков, протекавшего в этом направлении, главным ее орудием (и одновременно основным научным приобретением) был все более последовательный историзм. По его словам, уже «самое формирование исторической школы в противовес классической было фактом огромного значения для развития методологии социальной экономии. Это формирование, происходившее под знаком оппозиции классикам, потребовало, по существу, в истории социальной экономии впервые отчетливого и критического осознания самой проблемы метода экономического исследования» (271).

B этом контексте вполне закопомерно как с исторической, так и с логической точек зрения, возникает в главе VIII рукописи проблема соотношения «чисто теоретических» и «оценочно-практических» суждений у К. Маркса. Теоретически, отмечает H. Д. Кондратьев, Маркс «встал полностью» на позицию классиков, «развил их и, развивая, трансформировал. Ho вместе с тем Маркс пришел к совершенно иным выводам и оценкам капиталистического общества». Автор рукописи ясно дает понять читателю, что Марксовы «оценки», как это было и у самих классиков политэкономии, имели источники, отнюдь не вытекавшие из его «теоретических изысканий». Это для H. Д. Кондратьева тем более несомненно, что «оценки» предшествовали этим изысканиям, а не следовали за ними. A поскольку «в отличие от классиков Маркс уже отчетливо различал сущность чисто теоретического объективного научного исследования и оценоч- но-практическйх суждений, отражающих лишь идеологию автора», подобное противоречие не могло не представляться Кондратьеву весьма показательным. И даже марксистская критика привнесения идеологически-оце- ночных суждений в политэкономию не колеблет его общего вывода, согласно которому «до второй половины XIX века в социальной экономии нет сознательного п отчетливого разделения и различения теоретических суждений и суждений ценности, или практических. Как правило, авторы (и в их числе оказывается также и К. Маркс³².— Ю. Д.) убеждены, что те же суждепия, которые фактически являются суждениями ценности, являются столь же научными и обоспованнымп, как и те, которые являются суждениями теоретическими» (272-273).

Делая серьезный шаг навстречу веберовскому подходу к этой проблеме, который был программно заявлен в упомянутой статье M. Вебера, опубликованной в 1904 r., Кондратьев подытожпвает свой исторический экскурс общпм выводом, согласно которому «фактически роль суждений ценпостп в социальпой экономии прошлого чрезвычайно велика». Их значение связано прежде всего с тем, что опи «служат одной пз основных плоскостей, в ,которых происходит борьба идей», причем происходит она в лоне самой «социальной экономии», в чем находит свое выражение социальное содержание этой научной дисциплины. Более того (вывод, тождественный веберовскому) : «эта борьба идей имеет... характер борьбы мировоззрений»,— и, стало быть, не может быть адекватно представлена без осозпания глубинных основ миросозерцания носителей этих идей, на чем с такой решительностью настаивал M. Вебер в своей программной статье. Поскольку же «практические суждения» ученых- экономистов зачастую выступают «в качестве стимула для чисто теоретических изысканий», постольку, надо полагать, не исследуя мировоззрений, их порождающих, невозможно дать адекватную картину истории экономической науки.

K великому сожалению, имеппо здесь, где Кондратьев начинает подводить теоретические итоги своего исторического экскурса в историю вопроса о роли ценностных суждений в социально-экономических науках, очень близко подходя к веберовской идее относительно, так сказать, избирательного сродства между этим типом суждений (сколь бы непаучными они ни были) и специфическим содержанием этих наук, обусловливающим их глубокое отличие от наук естественных, глава VIII рукописи обрывается, подобно предыдущей. A ведь от того теоретического пункта, к которому подошел Кондратьев, остался всего один шаг до признания специфики образования понятий в социальных науках, связанной с важнейшей ролыо в этом процессе акта «отнесения к ценностям», высшим принципам культуры. И соответственно до понимания того, что в этом комплексе наук, которые M. Вебер — вслед за Г. Риккертом — относит в своей упомянутой статье к «паукам о культуре», встает особый теоретиконметодологический вопрос о разграничении акта «отнесения к ценностям» от акта вьшесения «суждепия ценности»³³.

Незаконченность восьмой главы рукоппсп и здесь препятствует реконструкции логического перехода OT нее к следующей — «Экономическая статика, дииамика п генетика». Л реконструировать эту связь тем более псоб- ходимо, что вместе с новой главой Кондратьев вводит существепно новую тему. И хотя она тоже теоретико-методологическая, по но содержанию и способу его подачи уже настолько специальна, что в такой же, если даже не в большей, степени тяготеет к третьей части кингн («Теория экономической статики»), как и ко второй, к которой она была отнесена по первоначальпому замыслу. Это общее впочатление подкрепляется также тем, что в основном она посвящена критическому изложению существующих теорий экономической статики, более уместному в качестве введения (или даже первой главы) третьей части книги. Что жо касается общсмстодологи- ческого изложения связи категорий статики, дипамнки и генетики, предполагаемого названием главы (и раздела, в котором она помещена), то в рукописпом тексте эта тема осталась неосвещенной. Об этом первоначальном замысле, оставшемся нереализованным, здесь свидетельствует лишь заключитсльпый абзац вводного параграфа главы IX, в котором говорится о трех точках зрения, «с которых номографическая теория рассматривает экономическую действительность»,—«точки зреиня статики, динамики и генетики». Отмечая, что «современная методология экономической науки выделяет и стремится констатировать лишь понятия экономической статики и динамики», Кондратьев обращает внимание на незнание ею «экономической генетики». «Ввиду этого,— формулирует оп свой замысел книги,— мы сосредоточим внимание прежде всего на понятиях экономической статики и динамики и затем выдвинем понятие экономической генетики и установим основания необходимости трехчленного деления номографической экономической теории». Ho поскольку по обстоятельствам, не зависящим от автора, он не смог это сделать³⁴, замысел такого ее обоснования остался неосуществленным. Из трех категорий ему, по сути дела, удалось осветить только одну—категорию статики. Уже категория экономической динамики оказалась освещенной в дошедшем до нас тексте главы лишь частично, в той мере, в какой это позволяли рамки исторического экскурса в историю теоретических споров о категории социальной статики.

Что же касается категории экопомической генетики, то к ее сиециалыюму рассмотрению Копдратьев подойти так и не смог: ей еще только предстояло найти место в рамках данной главы³⁵. A в той мере, в какой его первоначальный замысел остался переализованным, и глава в целом утрачнвала свое значение общеметодологической, и потому выглядит (в споем незавершенном виде) как более уместная в части III книги, специально посвященной «теории экономической статики»³⁶.

Подчеркивая роль социологии в формировании таких важнейших понятий экопомической науки, как статика п динамика, Кондратьев напоминает, что первым из экономистов, кто «ввел понятия статики и динамики в социальную экономию, был Дж. Ст[юарт] Милль», который сам, в свою очередь, сделал это «под влиянием Конта». Одпако сам осповоположник социологии заимствовал эти нонятия из мехапикп, к которой Кондратьев апеллирует, стремясь найти по возможности болеѳ точную дефиницию u в первую очередь—«более общее и адекватное» определение статики. Механика, по его утверждению, определяет статику «как учение о равновесии тела (точки, системы)». Аналогичным определением оп считает контовское, в котором статика характеризуется как «консенсус», т. e. согласие, соответствие элементов системы. Так что в социальпых науках «анализ общества с точки зрения консенсуса его элементов и есть статика». B экономической науке, по мнению Копдратьева, «большинство авторов... связывает понятие статики с состоянием равновесия народного хозяйства».

«Определяя понятие статики как ветви экономической теории,— читаем мы в тюремной рукописи Кондратьева,— мы вынуждены указать на объект еѳ изучения и в качестве такого объекта берем состояние экономического равновесия. Если бы понятие равновесия было вполне яспо и бесспорно, то задача определения экономической статики была бы разрешена. Ho этого нет, u потому мы вынуждены продвинуть анализ понятия статики дальше п фиксировать самое понятие равновесия. Таким образом, мы все время имеем дело с двумя ноиятиями: одно, определяемое,— понятие экономической статнки как теории, и другое — определяющее — понятие экономического равповесия как объекта статики. O терминах, разумеется, спора нет. Термин „статика” можно было бы заменить термипом „теория равновесия”» (300). И если Кондратьев не видит особого смысла в такой терминологической замспе, ппчего пс меняющей в существе дела, то (кроме этого соображешш) еще u потому, что хочет акцентировать различие между теорией статики и ее объектом³⁷. Никаких политических ассоциации такая замеиа у него не вызывает. B точном соответствии с тем различением теоретических суждений и «суждении ценности», о каком шла у пего речь в предыдущей главе, он отстаивает право социальной пауки на рассмотрение категории равновесия, без которой пс обойтись в теории экономической статики, рассматривать свой объект, не примешивая сюда оцепочных суждений.

Формулируя приведенный выше тезис, Кондратьев резюмирует теоретические споры, которые шли среди западных экономистов, начиная с 70-х годов прошлого века, когда обнаружился «существенный сдвиг» в отношении к идее «разграничения экономической статики и динамики», предложенной Миллем. Сдвиг этот, подчеркивает он, «произошел под влпяпием выступления виднейших представителей математического направления в политической экономии». Первым среди UHX Кондратьев называет Джевонса, который обнаружил «поразительное сходство» построений теории статической механики и законов обмепа, которые аналогичны законам рынка. Тот же ход мыслн автор рукописи констатирует у Вальраса, который, по его мнению, пришел к выводу о необходимости разграничивать статику и динамику «несомненно так же па почве математического метода.анализа экономических проблем и напрашивающихся в связи с этим аналогий с механикой. Как механика широко оперирует понятием равновесия, так и Вальрасу... пришлось опереться на понятие экономического равновесия» в том разделе социальной экономии, который он относил к области экономической статики. «Дальнейший шаг впедрения идеи разграничения экономической статики и динамики» сделан, как отмечает Кондратьев, в 80—90 годах XIX в.— главным образом работами Кларка, Маршалла и Парето. (Кстати сказать, два последних имени упоминаются обычно, когда наряду с M. Вебером и 3- Дюркгеймом называют теоретические источники синтетической социологической теории Г. Парсонса). Продолжая эту традицию, Кондратьев и определяет свою позицию в позднейших снорах о понятии экономической статики и ее предмете.

Господствующим в этих спорах экономистов (как западных, так и российских) ему представляется «взгляд на статику как на теорию равновесия», приверженцы которого продолжают линию, отчетливо прочертившуюся, как показал он в своем историческом экскурсе, еще в прошлом веке. Неслучайность этого общего результата длительного развития социально-экономической мысли в XIX — первой половине XX вв. для Кондратьева очевидна. Для отождествления «статического хозяйства с состоянием равновесия хозяйства» имеются, по его словам, «серьезные и бесспорные основания», и прежде всего — основания методологического порядка. Первое основание заключается в том, что экономическая наука, имеющая дело с таким объектом, находящимся в состоянии непрерывного изменения, испытывает неустранимую потребность опереться на исходное представление о его предельном состоянии, «которое возможно лишь при определенных условиях и которое выражается в каких- то определенных соотношениях элементов народпого хозяйства». Ибо только отправляясь от него, можно ставить вопрос об измерении этих изменений, предстающих как некоторые колебания, отклонения от этого состояния. A оно-то и есть состояние равновесия. «Всюду, где дано равновесие, дано это предельное состояние хозяйства, даны тѳ условия, при которых равновесие только и мыслимо, даны и те соотношения элементов народного хозяйства, которые свойственны состоянию равновесия... Указанные черты предельности п определенности, свойственные состоянию равновесия и элементам хозяйства, находящегося в таком состоянии, делают экономическое равновесие предметом адекватной, специфической и строгой экономической теории, именно теории статики» (298). И никакому иному состоянию, кроме состояния равновесия, они, эти черты, не свойственны. Второе методологическое основание, побуждающее большинство теоретически мыслящих экономистов рассматривать в качестве объекта «особой адекватпой теории статики» именно равновесное состояние хозяйства, заключается, согласно Кондратьеву, в том, что экономические проблемы, взятые применительно к условиям равновесия хозяйства, выступают в своем «простейшем виде».

Приступая к конкретной расшифровке понятия равновесия как равновесия народного хозяйства, он прежде всего выделяет его «центральный связующий узел», каковым, по его утверждению, «является действительно рынок», где встречаются спрос и предложение и формируется цена. Последняя оказывается, таким образом, «цептральньтм итоговым фепоменом, пли элементом». Вокруг этого центрального элемента организуются, образуя своего рода концентрические круги, все другие элементы пародного хозяйства. (1) Прежде всего непосредственно связанные с нею спрос и предложение. (2) Затем — связаниые с ценой «уже во вторую очередь» и опосредованпо («через посредство спроса—пред- ложения») — доходы и производство. (3) Наконец («еще более отдаленно» и уже «в третью очередь»)—«с одной стороны, потребление и накопление, с другой — основные факторы производства». Так выглядит общая картина системы взаимосвязанных элементов народного хозяйства, если иметь в виду товарный рынок. Если жѳ рассматривать «связи элементов» хозяйства, отправляясь от рынка капиталов и рынка труда, то и здесь «мы найдем равным образом концентрическое расположение связанных элементов», нричем и здесь эти связи ведут B конечном счете ко все тем же «исходным для экономиста» факторам — таким, как «основпые факторы производства, естественные и социальные условия, техника и т. д.» Λ сама общая схема отчетливо выявляет связь товарного рынка, рынка труда u рыпка капиталов.

Набрасывая эту схему, Кондратьев особое внимание читателя обращает на симметричность расположения названных элементов народного хозяйства относительно цены (соответственно, процента, заработной платы) — на схеме, развернутой на плоскости, они располагаются слева и справа от цепы (там же),— так что уже здесь зздается зрительный образ «качелей», концы которых могут подниматься то выше, то ниже неподвижной «оси равновесия» (заставляя вспомнить и о «рычаге» Дже- вонса). B этой схеме отчетливо фиксируются три «основных концентра»: «снрос—нредложенпе дают первый наиболее узкий концентр, доходы и производство дают второй, более широкий концептр, факторы и организа^ ция производства — третий, и наиболее широкий, концентр» (305). Симметрия дает воззрителыюе представление о характере взаимосвязи элементов хозяйственного целого, при котором «цзмснеіше одних элементов так пли иначе отражается на других элементах». Причем,— и это здесь самое важное,— общий характер всей совокупности взаимосвязей таков, что «при данном исходном положении эти элементы обнаруживают тенденции изменения, которые ведут к установлению соответствия между ними», т. e. к тенденции в направлении равновесия. И хотя равновесие, выступающее как идеальный предел, никогда не реализуется с абсолютной точностью в действительности, устремление к нему постоянпо воспроизводит «децентрализованное хозяйство».

B этом пункте, где формулируются теоретические основания всего экономического построения Кондратьева, вновь проступает наружу его «статистико-вероятностный» мировоззренческий подтекст. Уже анализируя равновесие, устанавливающееся между спросом и предложением,— т. e. в пределах первого, и наиболее узкого, «концентра», причем делая это на примере всего-навсего одного товара, Кондратьев заключает: «Чем полнее реализованы... предпосылки, из которых исходит вероятностная интерпретация равновесия, тем точнее действительность воспроизводит это равновесие. Ii пределе при очень большом числе покупателей—продавцов наиболее вероятное состояние спроса, предложения и средней рыночной цены было бы такое, как если бы спрос и предложение идеально покрывали друг друга, все покупатели и продавцы имели бы одинаковые оценки товаров и совершали бы сделки по одной и той же цене, и притом именно по цене равновесия» (310).

Однако аналогичным способом Коидратьев подводит читателя к этому же выводу и при анализе рынка, «со всем многообразием товаров»— второго случая в рамках «первого концептра» (в отличие от первого случая, названного им «частным равновесием первого порядка», он именует его общим равновесием того же порядка). Резюмируя теоретические результаты анализа этого второго случая, он так расшифровывает применительно к нему понятие равновесия³⁸: «Равновесием системы элементов в виде спроса, предложения и цен совокупности всех товаров при прочих неизменных условиях является то состояние этой системы, которое наиболее вероятно и, следовательно, изменения которого наименее вероятныі» (314). Аналогичным образом он считает возможным определить и равновесие, устанавливающееся в пределах «второго концентра», включающего «в сферу нашего внимания» не только цены, спрос и предложение, но также и элементы, в совокупности характеризующие производство, «то есть количество производимых благ (Q) и издержек (С), с одной стороны, и валовой доход — с другой»; он называет его равновесием второго порядка»³⁹. «...Под равновеспем выделенной системы элементов P, S, Q, C, D, У,— пишет он,— мы понимаем такое состояние ее, которое на основе припятых предпосылок является наиболее вероятным и самостоятельное пзмепение которого, наоборот, весьма маловероятно» (317). Одним словом, и в рамках первого, н в рамках второго «концентрических кругов» закоп больших чисел, на который опирается Кондратьев в своем «вероятностно-математическом» аналпзе (дополняемом «общеэкономическим»), толкает хозяйственную жизнь в сто- ропу равновесия, так как внутри этпх кругов, если взять их обособленпо, пет условий, обеспечивающих доминирование противоположной тенденции. Эти условия порождаются факторами, лежащими уже за пределами экономики в собственном смысле слова,— в рамках третьего «концентрического круга», охватывающего уже такие динамические факторы, как рост населепия, развитие техники п т. д. He случайно этот «концентрический круг» Кондратьев выносит за пределы экономической статики — в область экономической динамики, счптая (для себя) его специальный анализ делом будущего.

Итак, если в двух, собственно экономических, «концентрических кругах» домипирует тенденция равновесия, то в третьем круге возникают, главным образом, «динамические факторы», оказывающие «пертурбирующее действие» на стихийный процесс складывагощиейся системы экономического равновесия, препятствуя «действительному устаповлепию равновесия». «Правда,— оговаривается Копдратьев,— всякое вмешательство таких сил нѳизбежпо создает повое исходпое положение для системы экономических элементов, отправляясь от которого эта система обнаруживает новые тенденции к состоянию равновесия» (319). B результате возппкает, как отмечал он еще в своем докладе о «больших циклах экономической конъюнктуры», «равновесие третьего порядка», которое представляет собою «равновесие не только спроса— предложепия, не только размеров производства на основе данного уровня производительных сил, но и равновесие в распределепии изменившегося запаса основных капитальных благ»⁴⁰. Впрочем, «пертурбиругощие силы» вновь и виовь нарушают это равновесие, побуждая силы стабилизирующие снова и снова его восстанавливать — каждый раз на новом уровне. Так что в общем, «если бы мы мыслепно произвели горизонтальный срез народного хозяйства», обнаружилось бы, что в целом даже «система экономических элементов, которая охватывается понятием общего равновесия второго порядка, никогда не находится в равновесии» (320). Что уж говорить тогда о равновесии «третьего порядка»... Вот почему H. Д. Кондратьев пишет в даппой связи: «С точки зрения экономической теории, построение понятия равновесия применительно к системе элементов еще более широкого (третьего.— Ю. Д.) концентра невозможно. Оно невозможно, во-первых, потому, что этот третий концентр элементов по существу охватывает уже преимущественно элементы, которые (повтор) уже не являются экономическими или прежде всего экономическими... Во-вторых, потому, что, поскольку в третьем объемлющем концентре есть чисто экономические элементы, как количество капитала, накоплеппе капитала, поскольку, далее, другие, сопредельные C хозяйством элементы, как знание, техника и np., находятся в тесной взаимной связи с хозяйством, эти элементы по самой природе своей, как правило, динамичны и являются основными причинами нарушения равновесия» (320-321).

Тем не менее именно на фоне идеи трех «концентрических кругов» п соответствующего каждому из них типа равновесия проступают общие коптуры целостного построения Кондратьева, в рамках которого получает не только теоретико-методологическое, но, как мы убедились, и философско-мировоззренческое обоснование идея связи колебания (волн) трех типов. Колебания на уровне установления равновесия между спросом и предложепием, средние колебательные циклы — экономические кризисы и, наконец, большие циклы, каждый из которых состоит из двух длинных волн — «кондратьевских волн», как пазвал их Й. Шумпетер.

ІО. //. Давыдов

*

¹ По причинам, которые еще предстоит выяснить, это название носит явно предварительный и несколько условпый характер, так как нс вполне отвечает своему содержанию и отчасти скорее прикрывает его (от постороннего взгляда), чем раскрывает. Быть может, оно сохрапяет на себе следы первоначального замысла, который трансформировался в ходе его рукописного осуществления. И пе исключено, что, если бы H. Д. Кондратьев сам довел до издания этот свой труд, он уточнил бы его заглавие.

² Как свидетельствуют сравнительно недавно опубликованные материалы (см.: «Коммунист», № 11 за 1990 r.), инициировалась эта кампания «с самого верха». Хотя, учитывая «критику» H. Д. Кондратьева, в которой к концу 20-х годов начали доминировать политические «квалификации» и открытые угрозы, логично заключить, что сама эта инициатива «Вождя и Учителя» вов- никла не без злонамеренной подсказки «снизу».

³ См. сборники докладов п выступлений против H. Д. Кондратьева: Кондратьевщина. M., 1930; Кондратьевщина, чаяновщина и сухановщина: Вредительство в сельском хозяйстве. M., 1930; Кондратьевщина в Казахстане. Алма-Ата, 1931; Кондратьевщина в борьбо за кадры. M., 1931.

⁴ B июле 1930 г.

⁵ По повторному приговору — в септябре 1938 г.— ему была определена «высшая мера наказания» и он был расстрелян.

⁶ «Гл. I. Основные проблемы теории экономической динамики; Гл. II. Тренд, или проблема теории экономической динамики; Гл. III. Состояние учения о тренде в теории социальной экономии».

⁷ Первый вариант ее названия, впоследствии измененного,— «Стохастический анализ временного ряда и проблема тренда». Более поздиий вариант названия главы — «Стохастический анализ времепного ряда и определение формы тренда».

⁸ Романовский E. Статистическое мировоззрение Ц Вестн. статистики. Кн. 8. M., 1922.

⁹ Последпего, воззрепиям которого он посвятил небольшую книгу (Кондратьев H. Д. Михаил Иванович Туган-Барановский, Пг., 1923), вышедшую явно пе ко времени, в обстановке, когда о Тугап-Барановском говорилось и писалось только в ругательски- ругательном ключе, он считал своим учителем, а себя — его ближайшим учеником.

¹⁰ Обратим внимание: исходной категорией оказывается здесь «деятельность», а не труд. Дело в том, что, по H. Д. Кондратьеву, «...экопомические явления слагаются не только на почве актов трудовон деятельности».

¹¹ См.: Чупров А. А. Очерки по теории статистики. 2-е изд. СПб., 1910.

^ ¹² При этом H. Д. Кондратьев особенно настаивал на том, что «наука должна стремиться выделять именно необходимые и однозначно фиксируемые связи», причем дает систему таких связей, считая нознанным лишь явление, включенное в эту систему, коль скоро она подтвердила свою истинность.

¹³ Имя Лапласа возникло здесь вовсе не случайно. Открывая новые перспективы на путях разработки «статистического мировоззрения», А. А. Чупров, оказавший влияние на H. Д. Кондратьева, чаще всего апеллирует, как это ни парадоксально, именно к Лапласу.

¹⁴ См.: Кассирер Э. Познание и действительность: Понятие о субстанции и понятие о функции. СПб., 1912.

¹⁵ Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. СПб., 1903.

¹⁶ Это слово в рукописи написано неразборчиво.

¹⁷ B рукописи это слово написано неразборчиво, возможно, что там стоит и слово «соединении», несущее ту же смысловую нагрузку.

¹⁸ От кинетической теории газов к кинетической теории материи, от кинетической теории материи к атомистической концепции электричества и т. д. B этот же общий ряд Кондратьев, следуя за Чупровым, развившим эту мысль в статье «Закон больших чисел в современной науке» (см.: Статистический в^стник. Кн. 1 и 2. M., 1914), ставит и идею M. Планка о прерывности излучения энергии, и эйнштейновскую «копцепцию атомистического строения энергии и света в абсолютной пустоте». И все это здание завершается, по его словам, «представлением об атомистическом строении времени».

¹⁹ Это подчеркивается созвучием кондратьевских формулировок, взятых из этой кульминационной части рукописи, с теми, с которыми мы уже встречались в первых ее главах.

²⁰ Ибо число их достаточно велико, чтобы вступил в силу закон больших чисел.

²¹ По самым грубым и приблизительным выкладкам H. Д. Кондратьева, количество людей, живущих на Земле со времени возникновения человечества (он взял условные 10 тыс. лет), можпо было бы выразить числом порядка 4 · 10^п. «Между тем, число молекул газа в 1 куб. сантиметре при 0 ⁰C и 760 миллиметрах давления определяется в 4 · IO¹⁹. Оно больше приведенного общего числа людей в 100 млн раз. Отсюда видно, в какой мере порядок большого числа событий в мире социальпых явлений уступает порядку его в мире физико-химических явлений. B действительности, однако, этот контраст еще значительно глубже. Он глубже прежде всего потому, что реальпые социальные явлепия вовсеі не являются продуктом взаимодействия всех людей, когда-либо живших на Земле» (241). Ведь человечество в целом «не является или во всяком случае долго не являлось единой реальной совокупностью». B силу радикальных исторических трансформаций, которые оно переживало, менялись п «общие условия жизни общества п характер составляющих его индивидов». И поскольку в связи с этим «единичные события различных исторических эпох уже не могут входить элементами B одну и ту же совокупность», постольку но может нс ограничиваться и число «событий обществеппой совокупности». Ибо сужаются рамки времепи, «которым должны удовлетворять» разрозненные совокупности, замепявшие собой совокупное человечество.

²² Речь идет о статье M. Вебера «Объективность социально- научиого и социально-политического познания» (Weber M. Die «Objektivitat» sozialwissenschaftlicher und sozialpolitischer Er- kenntnis Ц Archiv fiir... 1904. Bd. XIX, Heft 1. S. 22—87).

²³ Кондратьев H. Д. Михаил Иванович Туган-Барановский. С. 54.

²⁴ Там жс.

²⁵ Там ще. С. 54—55.

²⁶ Чупров А. А. Очерки по теории статистики. СПб., 1910, С. 3.

²⁷ Там же. С. 36.

²⁸ Там же.

²⁹ Там же.

³⁰ Там же. С. 36—37.

³¹ Чупров А. А. Указ. соч. С. 5.

³² Ведь он также «наряду с глубокими теоретическими изысканиями приходит к оценочно-практическим заключениям» (272).

³³ M. Вебер говорит в этой связи об «оценочных суждепиях», чтобы провести более четкую границу между актом «отнесепия к цепности», представляющим собою общее условие возможности позпапия в «пауках о культуре» вообще, в том числе — научного, с одной стороны, п единичными актами оцепкн, имеющими субъективный, необщезпачимый характер, а потому требующими к себе в высшей степени критического отиошения (кстати, совср- шоппо аналогичного тому, что продемонстрировал в своей тюремной рукоппсп H. Д. Копдратьев).

³⁴ Судя по всему, Копдратьев намеревался сделать это, вер- пувшись к доработке рукописи «вводной» книги после завершения четвертой из задумапных им няти книг. Подготовить же ему удалось, кроме рассматриваемой пами, еще только одну кпигу, да и то не целиком.

³⁵ И лишь после этого (судя по его письму жепе OT 7/ХІ 1934) он должен был приступить к нанисапию пятой книги, специально носвищоішой «синтетической теории социально-экономической гспетики или развития».

³⁶ Можпо предположить, что фрагмептарпость освещения категории экономической динамики в главе IX рукописи связапа с тем, что он должеп был всестороппс рассмотреть ее во второй кпигс задумаипой нм серии — кпиге, в которой, судя по упомянутому письму жепе, первая глава была посвящена «основным проблемам теории экономической дипамики», вторая — тренду как «проблеме теории экономической динамики». A после этого рассмотрения уже легко было бы сделать теоретико-методологическую «выжимку» для соответствующей главы первой книги серии.

³⁷ «Определяя статику как теорию равновесия,— разъяспяет Копдратьев свой тезис,— мы во всяком случае избегаем терминологической тавтологии. Ho избегаем не только ее: и без дальнейшего апализа понятия ранповесия ясно, что, вводя это попя- тие в определение статики, мы вводим новое понятие, указываем объект статики» (301).

³⁸ B своем докладе «Большие циклы экономической конъюнктуры» оп уже назвал (правда, «условно») апалогичную ситуацию «равновесием первого норядка» (Кондратьев H. Д. Проблемы экономической динамики. M., 1989. С. 216).

³⁹ Точпо так же оп определяет соответствующую систему равновесия в упомяпутом докладе.

-- ⁴⁰ Кондратьев H. Д. Проблемы экономической дипамики. С. 217.

*