§ 1. Проблема прародины алан: анализ научных концепций.

B советской сарматологии существовала прочная традиция, связывающая происхождение сарматов исключительно с регионом Поволжья и Южного Приуралья. Основание этой традиции было заложено работами маститого советского археолога К.Ф.

Как справедливо отметил в своей книге Л.А. Ельницкий: археологи стремятся истолковать геродотовское размещение скифских племен так, чтобы исследованная ими территория оказалась как раз в центре реконструируемой ими геродотовской Скифии [Ельницкий. 1977]. Аналогичная ситуация сложилась и в сарматологии, где подавляющее большинство раскопок было проведено археологами, близкими по взглядам к К.Ф. Смирнову, и при том в тех регионах, в которых этот мэтр советской археологической школы усматривал прародину савромато-сарматских племен.

Часть исследователей, в основном не имеющих специализации археологов, пошла еще дальше и на основании реального факта, что античные письменные источники практически не знают сарматов за Волгой и Уралом пришла к парадоксальному выводу, что прародиной сарматов, начиная со второй половины I тыс. до н. э., стали именно донские, приазовские и северокавказские степи. Этот вывод обычно подкрепляется ссылкой на Геродота и на поведанную им легенду о происхождении савроматов [Геродот. IV. 110-117]. Ссылаются также на Диодора Сицилийского, который предполагал, что родина савроматов находится у Танаиса СДона).

Сегодня, опираясь на огромный фактический материал, накопленный сарматологией, необходимо окончательно признать, что долгое время господствующая в науке гипотеза о прародине сарматов в степях Приазовья, Предкавказья и Южного Приуралья нуждается в коренном пересмотре.

И, наконец, если прародиной сарматов со второй половины I тыс. до н. э. стали степи Волго-Донского междуречья и Южного Приуралья, то куда же тогда исчезли из этих мест скифы и как они могли позволить совершенно чуждому им народу сделать принадлежащие им земли своей “прародиной”? A если скифы таинственным образом освободили большую часть своих лучших земель специально затем, чтобы сарматы превратили их в свою колыбель, то почему же потом они столь яростно противостояли им на всем протяжении огромной дуги от Арала до Дуная?

Совершенно очевидно, что заведомо упрощенный (или навеянный какими-то сторонними, далекими от науки мотивами) вывод о “прародине” сарматов в степях ВолгоУральского региона или Предкавказья - что с концептуальной точки зрения одно и то же, на самом деле не делает картину этногенеза сармато-алан более четкой и яркой, а, напротив, резко сужает горизонт научного поиска, более того - лишает историю аланского народа плодотворной и требующей значительного научного труда гипотезы о прародине сармато-алан на далеком азиатском Востоке.

' I '

данные новейших археологических раскопок (еще Аммиан Марцеллин объяснял этноним “аланы” как производный от названия каких-то далеких гор на востоке). Еще в конце XIX столетия немецкие ученые Нейманн³ и Мюлленхофф,⁴ изучая этимологию слова “алан” пришли к выводу, что оно происходит от маньчжурского alin - горный хребет. Независимо от них австрийский ученый Сестренцевич-Богуш пришел к выводу, что под именем “ален” древние маньчжуры понимали Алтайский хребет.⁵

Рассматривая чрезвычайно сложную проблему происхождения сармато-алан, необходимо специально остановиться более подробно на вопросе об исходных этнических компонентах, давших начало сарматской волне и аланам в частности. Без этого анализа, являющегося краеугольным камнем для постижения процесса этногенеза любого народа, дальнейшая история алан будет представлять в глазах исследователя не целостную и последовательную картину жизнеописания одного из самых ярких народов Земли, а хаос случайных эпизодов, не имеющих ни начала, ни причин, ни, что главное, — смысла.

Совсем недавно подавляющее большинство российских (прежде всего советских) историков, исключая, пожалуй только М.И. Ростовцева и Г.В. Вернадского (к их школе из современных авторов принадлежит по-видимому Д.А. Мачинский и новая плеяда ученых, последовавшая за ними)⁶, вслед за К.Ф. Смирновым, считала сарматов некой сложносоставной этнической общностью, в основе которой, говоря словами известного археолога: “органически слились савроматские племена Подонья — Поволжья, пришельцы из Приуралья — носители прохоровской культуры - и, возможно, Приаралья” [Смирнов. 1984. С. 18]. Развивая далее свою мысль, К.Ф. Смирнов отмечает, что ядра сложения различных сарматских племен были далеко не одинаковы: “где-то ведущую основу составляли прежние савроматы Геродота (сирматы), где-то — родственные племена степногб Предкавказья и Восточного Приазовья (сираки и языги, последние - от яксаматов)”.

Следует заметить, что все эти предположения (равно как и предположения других сторонников складывания сарматских племен по типу “сборной солянки”) имеют под собой весьма шаткое основание и должны рассматриваться только как рабочие гипотезы для нынешнего и последующих поколений археологов. Поясняю сказанное.

Письменные источники древности (как античные, так и восточные) не дают никаких оснований считать, что сармато-аланы как этнос образовались путем почти механического слияния других племен, упомянутых в источниках. Это, разумеется, не исключает очевидного факта, что в состав аланского этноса (замечу - вполне этнически, идеологически и социально сформировавшегося на своей исторической прародине) по мере его продвижения с востока на запад могли входить и постоянно ассимилироваться в аланской среде осколки иных племенных формирований из числа покоренных сарматоаланами, либо союзных им народов.

Открытые на сегодняшний день археологические материалы в свою очередь не дают оснований не только для предположений о происхождении, например, алан от массагетов, исседонов, саков и кого бы то ни было еще, но даже для четкого разграничения по племенной принадлежности скифских и савроматских могильников (а ведь последние, по К.Ф. Смирнову, якобы составили первооснову сарматской волны). Более того, на основании данных археологии невозможно определить (и вряд ли это удастся в обозримом историческом будущем) принадлежность того или иного захоронения к конкретному сармато-аланскому племени. Если уж археологическая наука пока бессильна дать обоснованный ответ на эти, несомненно, первичные вопросы, то как можно на основании этнически обезличенного археологического материала переходить к таким фундаментальным обобщениям как происхождение сарматских племен путем полиэтнического слияния?! Весьма показательно, что сам К.Ф.

B противоположность мнению К.Ф. Смирнова, B.A. Кузнецова и других сторонников гипотезы о полиэтничности раннего этногенетического ядра сарматских

племен, М.И. Ростовцев еще в 1918 году сформулировал тезис о полной этнической независимости сарматов не только от скифов, но и савроматов Геродота [Ростовцев. 1918. С. 33-35]. Современный исследователь Д.А. Мачинский на основании сравнительного анализа античных письменных источников пришел к достаточно обоснованному мнению о резкой отличности роксалан и аланов не только от савроматов, но даже от других сарматских племен [Мачинский. 1974]. .

Для оценки вышеуказанных, абсолютно не согласующихся между собой точек зрения попробуем рассмотреть только одну, но зато ключевую проблему сарматских истоков: тезис о формировании сарматских племен вокруг некоего ядра савроматов (сирматов) - положение активно отстаиваемое ныне всеми сторонниками гипотезы полиэтничности раннего сарматского этногенеза, и, соответственно, европейской (волгопредуральской) автохтонности сарматов.

К.Ф. Смирнов по этому вопросу высказывает следующее мнение: “Многие более поздние античные авторы, особенно римские, отождествляют савроматов и сарматов. Такое отождествление объясняется, видимо, не только близостью самих терминов, но и действительным родством этих племен.

Выше я уже имел возможность привести мысли К.Ф. Смирнова о том, что, во- первых, скифские археологические памятники практически не отличимы от савроматских, а по погребальному обряду сарматов невозможно понять - к какому конкретно сарматскому племени относится каждое конкретное захоронение [Смирнов. 1984. С. 12; 122]. Поэтому совершенно непонятно, на основе каких критериев К.Ф. Смирнов определяет не только собственно савроматскую археологическую культуру, но и находит “хорошее подтверждение” (?!) формирования именно народа аорсов вокруг савроматского племенного ядра. Что же касается отождествления римскими авторами савроматов и сарматов, то необходимо отметить, что в то время, когда римляне впервые тесно столкнулись с сарматами (П в. до н. э.) никаких савроматов в степях Причерноморья уже не было, а были лишь сарматы и два разгромленных ими и едва уцелевших субэтноса скифов - один на Крымском полуострове и в низовьях Днепра, другой в - Добрудже. Поэтому единство обозначаемого предмета и чрезвычайное сходство звучания обоих терминов позволяло римским авторам пользоваться терминами “сармат” и “савромат” как синонимами.

Античные источники IV-III вв. до н. э. ни разу не отождествляли сарматов с савроматами, наоборот, они даже отличали первых от “женоуправляемых савроматов” (псевдо-Скимн, псевдо-Скилак). Слияние этих этнонимов происходит только во II в. до н. э. (т. e. после того как савроматы были частью уничтожены, частью поглощены сарматами), да и то далеко не у всех античных авторов.

Полибий, описывая современное ему событие 179 г. до н. э. - заключение мирного договора между рядом государств Малой Азии ^Іонтийское царство, Пергам, Вифиния и Каппадокия), упоминает Гатала - царя европейских (т. e. северо-причерноморских) сарматов.⁸ Полиен, сообщая о политических событиях на Понтийском побережье, подробно рассказывает о деятельности сарматской царицы Амаги. Великая сарматка “сама расставляла гарнизоны в своей стране, отражала набеги варваров и помогала обижаемым соседям”. Одними из этих обижаемых являлись херсонесцы, которых видимо уже долгое время притесняли скифы, вымогая с города дань. Амага вступила в союз с Херсонесом, разгромила скифское ополчение и, ворвавшись со своим отрядом во дворец царя скифов — “убила царя и бывших с ним родственников и друзей, страну отдала херсонесцам, а царскую власть вручила сыну убитого, приказывая ему править справедливо” P*olyen. Str. VIII. 56]. Полиен не упоминает — о каком конкретно сарматском племени идет речь, однако, с учетом географической локализации Херсонеса, сарматами Амаги могли быть либо языги, либо (что более вероятно) роксаланы. B рассказе Полиена перед нами разворачивается одна из локальных военных операций сарматов в их движении на запад, когда они вооруженною рукой вытесняли скифов с их жизненного пространства, брали под свой протекторат (фактически данничество) греческие города-государства, уничтожали пытавшихся организовать сопротивление врагов и ставили во власть над смирившимися послушных и робких марионеток. Это обычная борьба заведомо враждебных друг другу, вступивших в непримиримую борьбу этносов и непонятно почему К.Ф. Смирнов, так же ссылаясь на этот эпизод сармато-скифской войны в своей книге, считает его легендарным [Смирнов. 1984]. По данным М.И. Ростовцева повествование Полиена об Амаге основано на свидетельствах местных херсонесских источников эллинистического времени. B их числе Ростовцев считает труд историка Филарха, описывавшего события 272-220 гг. до н. э. [Ростовцев. 1925]. Если такая хронологическая привязка является верной, то в этот исторический период сарматы уже прочно утвердились на “Понтийском побережье”, т. e. на берегах Черного моря. Центр территории их кочевий, откуда Амага предприняла набег на крымских скифов, чтобы защитить Херсонес, лежал в 1200 стадиях (около 200 км) от “двора” царя крымских скифов [Мачинский. 1971. С. 46]. Поскольку “двор” скифского царя мог находиться только в Неаполе Скифском или, во всяком случае, вблизи от него, то центр зимних кочевий сарматов должен был находиться на побережье Черного моря, вероятнее всего между устьем Днепра и Перекопом.

Геродот ничего не знает о сарматах и не упоминает о них на страницах своей “Истории”. Однако он хорошо наслышан о савроматах и массагетах, которым в его труде

9

уделено достаточно много места.

Самое раннее упоминание о сарматах датируется концом IV века до н. э. (Гераклит Понтийский), а первое сообщение о стране “Сарматия” - возможно еще более ранним временем. Оно принадлежит Теофрасту (372-287 гг. до н. э.), ученому-естествоведу и ученику Аристотеля. B своем сочинении “О водах” он упоминает “Скифию” и “Сарматию”, - четко разделяя эти две страны, населенные разными народами. Следовательно, не позже начала III в. до н. э. древним грекам была уже известна рядом со Скифией страна, населенная сарматами.

Рубеж первого вторжения сарматов в Скифию (достаточно мощного и необратимого, чтобы о нем могли узнать греки) приходится на промежуток времени между 325 и 290 гг. до н. э. Мы можем судить об этом потому, что еще Скилак Кариандский ничего о сарматах не знает. Сохранившееся под его именем сочинение “Описание моря, прилегающего к населенной Европе, Азии и Ливии” было написано между 356 и 335 гг. до н. э. и отражает ярко выраженный интерес автора к восточной части Северного Причерноморья. “70. Савроматы. Om реки Танаиса начинается Азия, и первый народ ее на Понте — савроматы. Народ савроматов управляется женщинами. 71. Меоты. За женоуправля-емыми живут меоты”.¹⁰ Скилак отмечает, что восточнее савроматов находятся меоты (а не сарматские племена, как это представлялось К.Ф. Смирнову), следовательно (возьмем наиболее позднюю дату) около 335 г. до н. э. сарматы еще не пересекли рубежей Скифии. K 300 г. до н.э. этнополитическая панорама Северного Причерноморья резко изменилась, поскольку Теофраст ^мер около 287 г. до н. э.) уже знал о стране “Сарматии”.

Таким образом, очевидно, что савроматы, в которых К.Ф. Смирнов видит будущих аорсов, еще в середине IV века до н. э. никак не подозревали об этой предуготовленной им роли и спокойно проживали на берегах Дона, имея своими ближайшими соседями скифов и меотов. К.Ф. Смирнов считает савроматов - древнейшим населением восточной части Приазовья, утверждая об их автохтонном происхождении для этих мест [Смирнов. 1984. С.

11]. Одновременно ученый поясняет, что савроматы говорили на одном из скифских диалектов [Там же. С. 11], входили в скифскую орду “хозяйничавшую в Закавказье и Малой Азии” [С. 12], принимали участие в войне с персами Дария на стороне скифов, имели культурно-экономическую и политическую ориентацию на Скифию [С. 18]. Следует подчеркнуть, что теснейшая этногенетическая связь скифов и савроматов, равно как и различие последних с сарматами хорошо подтверждается сведениями античных авторов. Так римский географ Помпоний Мела, размышляя об этногеографии Скифии, пишет, что скифы и савроматы “одно племя, но разделенное на несколько народов с разными названиями” [Мела. 1, 115]. Псевдо-Скимн, напротив, четко разделяя сарматов и савроматов, сообщает следующее: “На Tanauce, который служит границей Азии, разделяя материк на две части, первыми живут сарматы, занимая пространство в 200 стадий. За ними, по словам Диметрия, следует меотийское племя, называемое язаматами, а по Эфору оно называется племенем савроматов” [Псевдо-Скимн. 874875].

Если это так, то становится совершенно непонятно, что же в конечном итоге побудило савроматов, по мнению К.Ф. Смирнова, объединиться с “восточными пришельцами” против своих родовичей - скифов и, не теряя времени даром, начать подготовку к “крупным завоеваниям” [Смирнов. 1984. С. 66]. T. e. объединившись с невесть откуда взявшимися чужаками, разорвать все отношения с генетически самым близким союзным народом и начать готовиться к завоеванию фактически самих себя?! ·

Также трудно признать обоснованными утверждения К.Ф. Смирнова о будто бы имеющимся другом “ядре”, вокруг которого якобы сформировались сарматы - племенах массагетов, исседонов и дахов. Массагеты во всех своих этно-социальных проявлениях, детально описанных Геродотом и Страбоном, предстают как народ сугубо скифский (сакский), причем имеющий гораздо большую склонность к оседлости, нежели сами скифы. “[Массагеты]-прекрасные конные и пешие воины; вооружены луками, мечами, панцирями и медными секирами” [Strabo. XI, 8, 6]. Схожую информацию о скифском типе вооружения этого племени находим у Симния Родосского: “Массагеты, ездящие на быстрых копях, вооруженные скорострельными луками” [Simmias Rhod., fr. 1, Duntzer]. “Они (массагеты - Н.Л.) ничего не сеют, питаясь домашними животными и рыбой (которая в изобилии добывается ими из реки Аракс)” [Herod. I, 216]. “Жители равнин (массагеты - H.JI.), хотя и владеют зелтей, не занимаются земледелием, но питаются бараниной и рыбой, подобно кочевникам и скифам” [Strabo. XI. 8, 9]. Ни одного из этих вышеуказанных признаков, изначально присущих массагетам (бой в пешем строю, скифский набор вооружения с очевидным приоритетом лука, значительный рыбный промысел, владение землей), невозможно найти ни у одного из подлинно сарматских племен, впервые появившихся на исторической сцене как совершеннейшие, безусловные кочевники. И.В. Пьянков в специальном исследовании о массагетах отметил, что исконно массагетским погребальным обрядом следует считать особый вид трупосожжения, оставивший археологический след в виде знаменитых “шлаковых” курганов, одним из которых на территории Хорезма стал грандиозный погребальный курган Койкрылган-кала [Пьянков. 1975. С. 70]. Как эту информацию можно согласовать с давно уже общепризнанным в науке фактом о специфически сарматских погребальных обрядах, ни в один из которых трупосожжение и “шлаковые курганы”, конечно, не входят?! Очевидная необходимость каким-то образом разрешить это противоречие приводит порой сторонников “савромато-массагетской” гипотезы происхождения сарматов прямо-таки к курьезным выводам. Так B.A. Кузнецов, размышляя о генетических (!) связях скифо- савроматских катакомб с катакомбной культурой эпохи бронзы, пишет: “Сако-массагетский подбойно-катакомбный обряд погребения, по-видимому, формируется под влиянием савромато-сарматского” [Кузнецов. 1992. С. 37]. Поскольку чуть выше тот же B.A. Кузнецов утверждает, что - “среднеазиатские массагеты ... сыграли важную роль в формировании и этнической истории алан” [С. 29], то не враждующий с элементарной логикой читатель легко поймет, что в результате изначально неверных построений ученый пришел к абсолютно абсурдному выводу, что массагетские прадеды восприняли похоронный обряд у своих “савромато-сарматских” внуков!..

Сторонников гипотезы о массагетском протоэтническом ядре сарматов почему-то не обескураживает факт вполне самостоятельного национального присутствия массагетов в Истории - как до прихода сарматов (война массагетов с персами Кира [Herod. I, 205-214]), так и после сарматского завоевания азиатской и европейской Скифий [Гмыря. 1988]. Непонятно, как могли массагеты участвовать в формировании сарматских племен, сами при этом не только не теряя собственной национальной индивидуальности и своего этнического имени, а напротив, продолжая играть самостоятельную политическую роль в древней Истории? Ведь для того, чтобы сохранить имя и место массагетов как народа и, одновременно, выступить в качестве “соучредителей” сарматов, им пришлось бы буквально раздвоиться или же разделить свой этнос на части... Ссылки некоторых исследователей на указание античных источников о многоплеменном характере массагетского этноса вряд ли способны помочь в преодолении этого противоречия, хотя бы уже потому, что все эти

племена имели общие этногенетические корни, единые религиозные воззрения и сходный социальный быт (иначе они вряд ли получили бы у древних авторов единый этнический определитель — “массагеты”).

B сочинении армянского историка VII века Анания Ширакаци вместе с аланами, наряду с мидянами, албанами, лбинами, чилбами, армянами, упоминаются и массагеты [Абрамян. 1944. С. 360]. Византийский писатель Иоанн Цец, живший в XII в., пишет : “Колхи суть индийские скифы, они называются также лазами и живут вблизи абасгов, прежних массагетов”. B другом месте Цец повторяет почти тоже самое: “Колхи, называемые и лазами, переселены из Египта, они живут вблизи абасгов, называемых также . массагетами”.¹¹ Оставляя заинтересованным исследователям вопрос о географических координатах местообитания колхов, отмечу лишь, что где бы ни локализовать это племя (в регионе Колхиды Черноморского побережья или в районе прикаспийского Абхаза - современный азербайджанский город Куба),¹² очевидно, что и массагеты и аланы сосуществовали в истории как два вполне независимых друг от друга этнических субъекта.

B I веке н. э. на прикаспийском побережье массагеты создали свое царство, известное как государство массагетов - маскутов (страна “Махелония” надписи Кааба-и- Зардушт). Царство массагетов граничило на западе с Албанией по линии: река Геокчай - Ширванская степь (современная железнодорожная станция Уджары, Азербайджан), и в той или иной степени контролировало прибрежную полосу Каспия от устья Волги до устья Куры. B период властвования царя Шапура I (242-272 гг. н. э.) Иран полностью подчинил себе Великую Армению, Иберию и Албанию. От царства массагетов была отторгнута вся территория южнее Кавказского хребта и, с учетом важнейшего военно-стратегического значения этого региона, превращена в северный военный форпост Сасанидской державы. B 297 г. н. э. сасанидский Иран, впервые потерпев серьезное поражение от римлян, вынужден был заключить в Низибисе сорокалетний мирный договор, ключевым положением которого было признание политического status quo между Западом и Востоком, закрепленное римско-парфянским Рандейским договором 62 г. н. э. После Низибиского договора царство массагетов вновь обрело на юге свои прежние границы и сохраняло относительную политическую самостоятельность вплоть до 338 года, когда в регионе Закавказья вновь жестко столкнулись стратегические интересы Ирана и Рима [Еремян. 1967. С. 57].

Таким образом, гипотеза о массагетской этнической основе последующих алан, бывшая некогда (в силу своей подчеркнутой “восточности”) важным конструктивным элементом перспективного научного поиска, ныне должна быть признана безнадежно

устаревшей и уже никак не вмещающей всю полноту накопленного в последние десятилетия научного материала.

Тоже самое можно сказать и об исседонах - известные еще Геродоту в середине V века до н. э.¹³ в качестве самостоятельного этнического субъекта, они том же качестве приняли участие на стороне Иберии в войне с Арменией и Парфией в 35 г. н. э. (кстати, действуя против парфян вместе с аланами, участие которых в конечном счете определило победу иберской коалиции).¹⁴

Д.А. Мачинский, подробно разбирая этнокарту Северного Причерноморья по указаниям античных источников, отметил, что первые сведения об исседонах приурочены к периоду: вторая половина VII в. до н. э. - начало IV в. до н. э. (сообщение Алкмана, Аристея, Гекатея, Геродота, Дамаста и Ктесия Книдского). Затем, указывает ученый, - “от начала IV в. до н. э. до начала I в. н. э. включительно, ни один автор не сообщает оригинальных сведений об исседонах да и повторение старых как будто не имеет место”. Почти одновременно с прекращением известий об исседонах, живших за Волгой в приуральских и приаральских степях, появляются сведения о сарматах, пришедших в степи Подонья и Приазовья. Из контекста статьи Д.А. Мачинского можно сделать вывод, что исследователь усматривает определенную взаимосвязь между временным этноисторическим забвением одного (и притом давно уже известного!) народа и неожиданным появлением другого - доселе никому в античной ойкумене неведомого [Мачинский. 1971. С. 54].

Археологические исследования последних двух десятилетий XX века со всей очевидностью показали, что именно на рубеже начала ГО в. до н. э. натиск сарматских племен на запад принял особо массовый и уже необратимый характер. Исседоны, занимавшие приблизительно географический центр приуральских и приаральских степей, несомненно попали поперек этого сарматского потока и вряд ли прохождение многотысячных сарматских орд по землям исседонов было мирным и безмятежным. Разгромленные передовыми отрядами языгов и роксалан, исседоны вынуждены были отойти к северу - в сторону от генеральных путей сарматских миграций. Затем, став по- видимому союзниками аланской орды, исседоны вновь появляются (в I-II вв. н. э.) на страницах античных летописей, вероятно только затем, чтобы вскоре вновь и уже окончательно кануть в историческое небытие.

Что же касается дахов, то по многочисленным свидетельствам античных авторов, в числе других сакских (скифских) племен они стали родоначальниками парфян. Причем участие дахов в процессе сложения Парфянского государства было далеко не абсолютным, а происходило путем медленной, уже по сути внутригосударственной консолидации с другими сакскими и мидийскими племенами. Помпей Tpor пишет по этому поводу: **Язык y них — средний между скифским и мидийским, помесь того и другого”}*

Стефан Византийский оставил подробное описание происхождения парфян: **Партиэи — племя издревле скифское, впоследствии бежавшее или переселившееся к мидийцам и получившее у них такое название от свойств принявшей их земли, болотистой и богатой ущельями, или вследствие их бегства, так как скифы

называют беглецов

Примечательно, что подчеркивая значительную роль скифского компонента в консолидации парфянского этноса античные авторы буквально ничего не говорят об

17

участии дахов в раннем этногенезе сарматских племен.

Б.А. Литвинский локализует племена дахов в последней трети ГѴ в. до н. э. на берегах реки Сырдарья к северо-западу от Чордарьинской степи и в Согдиане, что вполне согласуется с указанием античных источников [Curt. VII. 7.32; VIII. 1.6, 8; Arr. Anab. III. 28.8, 10] [Литвинский. 1972. С. 173]. Ha рубеже IV-III вв. н. э. область расселения дахов смещается к западу - дахи занимают в Восточном Прикаспии Присаракамышскую дельту Амударьи и восточные окраины Устюрта [Балахванцев. 1998. С. 155]. Несколько десятилетий спустя апарны (парны) - одно из племен дахской конфедерации откочевывает на юг, где расселяется в северо-западной части гор Копет-Дага. Только этими двумя районами, сравнительно небольшими по масштабам Азии, и ограничивается область этнического ареала прикаспийских дахов. За исключением курганных погребений с катакомбой или подбоем в погребальной культуре дахов не удается выделить каких-либо специфических сарматских особенностей, и уж тем более нет никаких оснований считать сугубо локальную культуру дахов праматерью глобальной культуры сарматов. Могильники дахского типа отличаются небольшими размерами и ни один из них не встречается западнеемеридианаАшхабада [Сорокин. 1956. С. 98, 102;Марущенко. 1959. С. 110-115].

A.C. Балахванцев на основании анализа сообщений Тацита, подкрепляемых свидетельствами других античных источников, выдвинул достаточно обоснованную гипотезу о существовании племен юго-восточных дахов, обитавших южнее Гиндукуша, в восточной части Арахозии и Гандхаре вплоть до реки Синд, за которой в области Аберия жили племена ариев (современный район Пакистана - правобережье Инда от устья реки Кабул до южных отрогов Сулеймановых гор) [Балахванцев. 1998. С. 158]. Если это предположение верно, то тогда тем более трудно предположить, что арахозийские и гандхарские дахи, разгромленные в 44 - 45 гг. н. э. парфянскими войсками Вардана I, могли оказать сколько-

нибудь существенное влияние на этногенез находящихся далеко на севере сарматских племен. .

Таким образом, необходимо еще раз подчеркнуть, что концепция раннего этногенеза сарматов К.Ф. Смирнова, изложенная в наиболее развернутом виде на страницах его обобщающей книги "Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии” (M., 1984) и констатирующая значительное консолидирующее участие племен массагетов, исседонов и дахов в сложении сармато-аланского этноса является только концептуальной точкой зрения ученого, не подтверждаемой, к сожалению, ни историческими источниками, ни археологическим материалом.

Вернемся к савроматам. Геродот в своей “Истории” рассказал очень любопытную легенду об их происхождении.

ЛЕГЕНДА O ПРОИСХОЖДЕНИИ CABPOMATOB (Геродот. Книга IV, гл. 110-117)

110. O савроматах рассказывают следующее: когда эллины вступили в борьбу с

; это название в переводе на значит“муж”,а 7LtfTTcX

амазонками (амазонок скифы называют

• W

эллинский язык значит “мужеубийцы ”, так как 0 L 0f> “убивать”, то, какгласит предание, эллины, победив их в сражении при Термодонте,¹* отплыли обратно, везя с собой на трех судах амазонок, которых им удалось захватить в плен. Последние в открытом море напали на мужчин и изрубили их; но они не знали судов и не умели обращаться ни с рулем, ни с парусами, ни с веслами и поэтому после избиения мужчин, стали носиться по волнам по воле ветра и прибыли к Кремнам на Меотийском озере: эти Кремиы лежат в земле свободных скифов. Сойдя здесь с судов, амазонки отправились в обитаемую местность; встретив первый табун лошадей, они захватили его, сели на лошадей и стали грабить владения скифов.

111. Скифы не могли объяснить себе случившегося, так как не знали ни их языка, ни одежды, ни народности и недоумевали, откуда они взялись; они приняли амазонок за мужчин одинакового возраста и вступили с ними в битву. B битве скифы овладели трупами амазонок и таким образом узнали, что они — женщины. Тогда скифы на совете порешили никоим образом не убивать более амазонок, а послать к ним coAtbuc младших из своей среды, приблизительно в таком числе, сколько бьто амазонок; юношам приказано бьто стать лагерем по соседству с ними и делать все, что они будут делать, а в случае преследования с их стороны не вступать с ними в сражение, но убегать; когда же они прекратят преследование, — возвратиться и

расположиться лагерем по соседству. Так решили на совете скифы, желая иметь детей от этих женщин.

112. Посланные юноши стали исполнять приказание; амазонки, заметив, что они пришли без всякого злого умысла, оставляли их в покое; с каждым днем оба лагеря все более и более сближались. Юноши, подобно амазонкам, ничего не имели с собою, кроме оружия и лошадей, и потому вели одинаковый с ними образ жизни, занимаясь охотою и грабежом.

113. Около полудня амазонки делали следующее: они расходились по одной или

по две, отходя далеко друг от дружки для естественной надобности. Заметив это, скифы стали делать то же ссшое; один из них приблизился к одной из уединившихся амазонок; последняя не оттолкнула его и отдалась ему без сопротивления. Она не могла с ним говорить, так как они не понимали языка друг друга, и потомууказала ему рукою на следующий день прийти на то же место и привести с собою еще другого, знаками показывая, чтобы их было двое и что она также приведет другую. Юноша, удалившись от нее, рассказал об этом товарищам. Ha другой день он сам явился на то же место и привел с собою другого; он застал амазонку вместе с другою уже поджидающими. Остальные юноши, узнав об этом, также приманили к себе прочих амазонок _

114. После этого они соединили свои лагеря и зажили вместе, причем каждый юноша имел женою ту, с которой впервые вступил в связь. Мужчины не могли научиться языку женщин, но женщины переняли язык мужчин. Когда они стали понимать друг друга, мужчины сказали амазонкам следующее: “У нас есть родители, есть и имущество, не будем же дольше вести такую жизнь, но вернемся в наше общество и будем жить в нем; женами нашими будете вы и никакие другие женщины”. Ho амазонки возразили на это следующее: “Мы, пожалуй, неуживемся с вашими женщинами, так как у нас не одинаковые с ними обычаи: мы стреляем из луков, бросаем дротики, ездим верхом, а женским работам не обучены, тогда как ваши женщины ничего не делают из того, что мы перечислили, а занимаются женскими работами; они постоянно сидят на повозках, не ходят на охоту и вообще никуда не показываются; стало быть, нам с ними не поладить. Ho если вы хотите иметь нас своими женами и показаться честными людьми, то. пойдите к вашим родителям, возьмите свою долю имущества, затем вернитесь к нам и будем жить сами по себе”.

115. Юноши послушались их совета и поступили согласно с ним. Когда же они, получив следовавшую им долю имущества, явились обратно к амазонкам, жены сказали им следующее: “Нам делается боязно и страшно при мысли о том, как нам жить в этих местах, с одной стороны, потому, что мы отняли у вас отцов, а с другой потому, что сильно разорили вашу страну; но так как вы желаете иметь нас своими женами, то вместе с нами сделайте следующее: снимемся с этой земли, переправимся за реку Танаис и там поселимся^м.

116. Юноши и на это согласились; переправившись через Танаис, они шли к востоку три дня спустя от Танаиса и mpu же om озера Меотиды к северу. Пришедши таким образом в местность, которую занимают и. теперь, они поселились там. Отсюда савроматские женщины исстари ведут свой образ жизни: они ездят верхом на охоту с мужьями и без них, выходят на войну и носят одинаковую с мужчинами одежду.

117. Савроматы говорят на скифском языке, но издревле искаженном, так как амазонки не вполне его усвоили. Относительно браков соблюдается у них следующее правило: ни одна девушка не вьѵсодит замуж, пока неубьет врага; некоторые из них и умирают в старости безбрачными, потому что не могли выполнить этого требования.

Надо сказать, что уже древние авторы не очень-то верили в реальный исторический подтекст многочисленных легенд об амазонках, имевших широкое хождение во всем античном мире. Страбон, в свойственном ему назидательном ключе, так пишет об амазонках.

“Сказанию об амазонках выпала какая-то особенная судьба. B остальных сказаниях баснословное и историческое разграничены: сказания древние, неверные и чудесные, называются баснями, история же ищет истины, будь это древнее или новое событие, и чудесного или вовсе не допускает, или лишь изредка. Об амазонках же и прежде и теперь существуют одни и те же сказания, полные чудес и далекие от вероятия. B самом деле, кто может поверить, чтобы когда-нибудь составилось войско, город или народ из одних женщин без мужчин? И не только составилось, но и совершало походы на чужбину и покоряло не только ближние земли, дойдя даже до нынешней Ионии, но предпринимало и заморский поход до Аттики? Ведь это все равно, как если бы кто-нибудь стал говорить, что тогдашние мужчины были женщинами, а женщины — мужчинами. A между тем и теперь о них рассказывается то же самое, и своеобразность сказаний увеличивается тем, что древним сказаниям верят больше, чем нынешним” [Strabo. XI, V, 3]. .

Скепсис Страбона относительно легенд об амазонках очевиден. Тем не менее дыма без огня не бывает. Без сомнения мифы об амазонках явились своего рода поэтическим отображением реальных пережитков матриархата, имевшихся в социальной среде савроматов, а также карийцев, лидийцев, ликийцев и ряда других малоазийских племен. Эти пережитки, видимо достаточно сильные, позволили Скилаку Кариандскому назвать савроматов “женоуправляемыми”. Грекам, давно забывшим (а возможно счастливо миновавшим) прелести собственного матриархата эти отношения казались чрезвычайно удивительными, почти невероятными. Hac пережитки матриархата у савроматов интересуют несколько с иной точки зрения - как явный признак малоазийских корней савроматов (что прямо согласуется с указанием Геродота на местонахождение родины савроматских амазонок).

Диодор Сицилийский, уроженец города Агирия на Сицилии, живший во второй половине I века до н. э. в одной из книг своей “Библиотеки” приводит другую, гораздо более реалистичную версию происхождения савроматов, связанную также с территорией Малой Азии. · '

“Поработив себе многие значительные племена... они (скифы - Н.Л.) распространили господство скифов с одной стороны до восточного океана,¹⁹ с другой до Каспийского моря и Меотийского озера; ибо это племя широко разрослось и имело замечательных царей, по имени которых одни были названы саками, другие массагетами, некоторые аримаспами и подобно им многие другие Этими царями были переселены и многие другие покоренные племена, а самьѵс важных выселений было два: одно из Accupuu в землю между Пафлагонией и Понтом, другое из Мидии, основавшееся у реки Танаиса; эти переселенцы назывались савроматами” [Diodori Bibl. II. 43, 5-7].

Это сообщение Диодора представляет для истории савроматов большую ценность, поскольку оно полно и непротиворечиво объясняет и “искажение” савроматами скифского . языка, и уход обремененных детьми и мужьями амазонок за Танаис, и последующую тесную родственную взаимосвязь между скифами и савроматами. Вряд ли, конечно, скифы, основным хозяйственным занятием которых было кочевое скотоводство и коневодство, вдруг пожелали переселить с собой из Малой Азии (Мидии) целые племена. Любому человеку для жизни нужен хоть малый, но свой клочок земли, а пастбищ для кочевника никогда не бывает с избытком: скифы никогда не стали бы переселять с собой из Мидии лишние рты. Под “племенами” Диодора нужно понимать толпы малоазийских рабов, преимущественно молодых женщин и зеленых юнцов, которые могли стать сильными рабынями и прыткими пастушками. Именно их — красивых рабынь и крепких пацанов - гнали в своих обозах вперемешку с захваченным скотом торжествующие победители. B легенде Геродота нашли отражение реальные подробности организации кочевого быта того времени: лагеря рабынь и молодых рабов размещались по соседству с ордой полноправных членов племени. Эта мера была вынужденной: в условиях кочевого хозяйства большое количество рабов просто невозможно разместить вблизи хозяев, поэтому их кибитки размещали поодаль - ближе к выгонам для скота. Более-менее свободный быт рабов требовал постоянного наблюдения и бдительности со стороны хозяев — отсюда вторая характерная черта геродотовской легенды: отряд юношей постоянно находящийся вблизи лагеря “амазонок”. Взрослым воинам невмоготу было заниматься столь малопочетным занятием - поэтому посылали юношей. Эффект непринужденного общения сильных, истосковавшихся по семьям рабынь с простодушными молодыми кочевниками не замедлил сказаться уже через 15-20 лет - скифы получили в самом центре своих владений большую колонию бастардов - как все бастарды скорее чужих, чем родных, и как все бастарды более прытких, живучих и наглых, чем родные дети. Тогда, чтобы не доводить дело до кровопролития (ведь кровь-то была все же своей!) бастардов с постаревшими матерями и молодыми женами проводили подобру-поздорову за Танаис, на шесть дней пути к северо-востоку — чтобы и пастбища родовые не вытаптывали, и при необходимости были легко досягаемы. Социальное (пожилые матери) и видимо численное (плюс молодые невестки) преобладание женщин в новом протоплемени заморозило на долгое время те пережитки малоазийского матриархата, что принесли с берегов Термодонта в своем сознании и социальных привычках бывшие скифские рабыни. Последнее обстоятельство навечно наложило на савроматский народ малопочетную в глазах настоящих мужчин печать - “женоуправляемые”...

Николай Дамасский (I в. до н .э.) и Исигон Никейский (I в. н. э.) отмечают, опираясь по-видимому на сведения из более ранних источников, что савроматы во всем повинуются своим женам как госпожам [Nic. Dam., fr. XXI; Isig. Nic., fr. 50]. O столь высоком социальном положении женщины в структуре собственно сарматского (а тем более аланского) общества источники не сообщают. Ничем неограниченное господство женщины у савроматов находит полную аналогию только в скифско-сакском этносе, а также у ликийцев [Heracl. Pont., Derepubl. XV] и кантабров в Иберии [Straeo. III. 4, 17-18]. Специально исследовавшая проблему матриархата применительно к обществам ираноязычных кочевников Евразии T.B. Мирошина делает вывод о совершенно одинаковом социальном статусе женщины у саков, савроматов и скифов [Мирошина. 1990. С. 174].

Античные источники засвидетельствовали только у саков непосредственное участие значительного числа женщин в боевых действиях. Так в рассказе Диодора о войске сакской царицы Зарины сообщается, что женщины саков совместно с мужьями “участвуют в военных опасностях” [Diod. И, 34, 1]. B войске царицы амюргийских саков (около 30-40 гг. VI в. до н. э.) Спареты состояло 300 тысяч мужчин и 200 тысяч женщин [Phot. 3]. Ha этом фоне особенно контрастным выглядит свидетельство Полиена о сарматской царице Амаге (властвовала над роксаланами или, возможно, над языгами), которая хотя сама и отличалась чрезвычайной воинственностью, но бойцов-амазонок у себя в войске по- видимому не имела [Polyen. Str. VIII, 56]. Женщины савроматов по склонности к вооружению и личному участию в войне во всем соответствуют скифскому женскому “военному стандарту”: они отправляются в боевые походы вместе с мужчинами, ездят в мужской одежде на охоту, стреляют из луков и мечут дротики. B своем стремлении обрести ловкость подлинно профессионального воина савроматки не останавливаются даже перед членовредитель-ством: чтобы укрепить и сделать более свободной правую руку, они выжигают себе еще во младенчестве правую грудь. He убив врага, савроматки не могли вступить в полноценный брак и некоторые из них так и жили до старости в безбрачии, поскольку не имели удачи в войне [Herod. IV, 117]. Однако даже создание семьи не могло помешать этим вооруженным фуриям принимать личное участие во всеобщих военных походах своего племени [Ps.-Hipp. De aere, 24].

Свидетельства античных писателей о массовой вооруженности скифо-сакских и савроматских женщин подтверждается данными археологии. Как отмечает T.B. Мирошина, у савроматов процент женских погребений с оружием и конской сбруей к числу всех женских погребений приблизительно одинаков во все савроматское время (конец VII-IV вв. до н. э.) и составляет - 29-38%. “Он подобен, - делает вывод T.B. Мирошина, - количеству женщин с оружием у скифов (25-37%), что и неудивительно, так как это родственные народы и савроматов вполне можно считать, как их называл Гиппократ, - “скифским народом”. Важно отметить, что у сарматов процент женских погребений с оружием значительно ниже, причем этот показатель постепенно уменьшается почти до нуля (от 14% в прохоровское - до 0,04% в среднесарматское время) [Мирошина. 1990. С. 168].

Сопоставление вышеприведенных цифр с аналогичными показателями по женским захоронениям тасмолинской культуры Центрального Казахстана (предположительно

культура исседонов или агриппеев) приводит к немаловажному выводу об отсутствии специализированной женской военной субкультуры в среде сарматских (аланских) племен Азии. Так, если все тасмолинские женские погребения периода VII-VI вв. до н. э. имели военную атрибутику (конную сбрую), то для рубежа III века н. э. (т. e. после прохода по этим землям сармато-аланской орды) не было раскопано ни одного женского захоронения, которое содержало бы оружие или конный инвентарь [Маргулан и др. 1966]. (Примечательно, что в территориально достаточно близком сакском могильнике Уйгарак для периода ѴП-Ѵ вв. до н. э. около 42% женских погребений имело оружие и соответствующий конный инвентарь [Вишневская. 1973. С. 8-59].) B другом промежуточном центре раннего этногенеза аланов - в Семиречье - среди погребений усуней периода V в. до н. э. - III в. н. э. также нет ни одного женского погребения с уздой или оружием [Акишев. Куннаев. 1963].

Еще в 1947 году Б.Н. Граков пришел к заключению об отсутствии в социальном быту и культуре аланского этноса своеобразной субкультуры вооруженных женщин- амазонок. (Ученый считал, что наибольшее количество вооруженных женщин имелось у савроматов на так называемом блюменфельдском этапе (VI-IV вв. до н .э.), их число резко уменьшается для прохоровской культуры (IV-II вв. до н. э.), чрезвычайно мало в среднесарматской культуре (II в. до н. э. - II в. н. э.) и совсем нет амазонок в собственно аланской культуре (II-IV вв. н. э.) [Граков. 1947. С. 121]. И хотя сегодня открыты богатые женские погребения с оружием, несомненно принадлежащие аланам І-ГО вв. н. э. [Прохорова. Гугуев. 1988. С. 40-49], все же главный вывод Б.Н. Гракова, разумеется, с внесением необходимых корректив, сохраняет и доныне свою актуальность.

М.И. Ростовцев и другие исследователи полагали, что в основе легенды о происхождении савроматов лежат действительные события. По Геродоту, местом формирования этого объединения кочевников были степи на побережье Меотиды, около торжища Кремны [Herod. IV, 110-117]. Это торжище, как справедливо указывает Мачинский, могло возникнуть на пустынном северо-западном берегу Меотиды (Азовское море) только в результате контактов греков с местным скифо-савроматским населением. Проникновение же греков в эту окраинную область ойкумены трудно представить ранее, чем в самом конце VII в. до н. э. Исходя из этого, формирование савроматского этноса могло произойти никак не ранее рубежа VII-VI вв. до н. э.

Таким образом, представляется очевидным, что ни происхождение савроматов, ни их отмеченная в античных источниках история (совместные военные походы со скифами), ни культурно-политическая ориентация (на союз со Скифией), ни даже материалы

археологических раскопок не дают никаких оснований к тому, чтобы оторвать савроматов от собственно скифов (по отношению к которым савроматы безусловно являются самыми близкими родовичами), а уж тем более заподозрить их в возможности стать ядром объединения неких антискифских сил. Д.А. Мачинский, разбирая в своей статье основные положения “автохтонистской” концепции К.Ф. Смирнова, приходит к аналогичному выводу. Он пишет: “... Нет никаких оснований отводить всю огромную область вплоть до зауральских степей савроматам и приписывать им какие-либо памятники VIII-VII вв. до н. э., а также вводить новое, расширенное, “археологическое” понимание названия савроматы, отличное от понимания его античными авторами” [Мачинский. 1971. С. 37].

Вообще, следует заметить, что современная историческая наука должна, наконец, подвергнуть основательной ревизии ранее принятую методологию — непременно выводить родословную новых народов из племен уже известных, и, либо обитавших ранее в точке начала нового этногенеза, либо лингвистически близких. Данные этнографии (и шире этнологии) свидетельствуют: сколь бы малым и экономически тщедушным ни было бы каждое конкретное племя, однако оно будет всеми силами поддерживать свою этническую индивидуальность пока и поскольку у него имеется возможность сохранять властную этническую иерархию, а следовательно сохраняется некоторая степень внешнеполитической свободы. Заставить полноценный этнос (а уж тем более этнос древний, имеющий богатую историю и достаточно развитую внутреннюю иерархическую структуру) забыть самого себя и добровольно стать “ядром” для формирования некоего нового этноса - невозможно. Как верно заметил осетинский ученый Ю.С. Гаглойти в приложении именно к истории алан: “До тех пор, пока аланы сохраняли свое этническое название, они не растворялись ни в гуннской, ни в готской, ни в вандальской среде и сохраняли свою этническую индивидуальность.” [Гаглойти. 1966. С. 121-122.] Именно поэтому вызывают обоснованное недоумение те положения К.Ф. Смирнова (и, к сожалению, некоторых его последователей), в которых известный археолог пьггается продекларировать (именно продекларировать, поскольку обосновать невозможно) заведомо противоречивую “полиэтническую” концепцию раннего этногенеза сарматских племен, которые будто бы могли произойти от слияния вполне полнокровных племен массагетов, исседонов и дахов. Обаяние научного имени К.Ф. Смирнова (внесшего, без всякого сомнения, огромный вклад в развитие сарматологии) способствует, к сожалению, тому печальному факту, что главные тезисы его “полиэтнической” концепции тиражируются некоторыми учеными без должного критического осмысления.

To же самое следует сказать и о “социальных” версиях происхождения алан. Одну из таких версий в наиболее завершенном виде выдвинул B.A. Кузнецов на страницах своей последней по времени издания монографии “Очерки истории алан” рСузнецов. 1992. С. 11; 19-20].

Суть этой концепции в следующем.

Исследователь считает, что в конце I тыс. до н. э. - в начале I тыс. н. э. племя аорсов не было единым и монолитным (“исследования советских археологов показали, что об этом единстве не может быть и речи”), а представляло собой некое объединение племен. Причину этого B.A. Кузнецов, кроме уже упомянутой полиэтничности (археологический фактор), видит в факторе географическом - “одно племя, как бы велико оно ни было, не могло занимать и контролировать такую огромную территорию”. Исходя из этих посылок, B.A. Кузнецов, вслед за Страбоном²⁰, делит аорсов на два территориальных отдела - нижних аорсов и верхних аорсов. Нижние аорсы, по его мнению, занимали большую часть равнинного Предкавказья, включая Ставропольскую возвышенность, Северо-восточный Кавказ и предгорья Кавказского хребта. Верхние аорсы населяли междуречье Волги и Дона, Северный Прикаспий и Южное Приуралье. Эти аорсы, по мнению B.A. Кузнецова, вели караванную торговлю, были богаты и многочисленны. Затем “сираки, аорсы и другие сарматские племена слились в одно полиэтническое объединение под новым и общим для всех именем “аланы”. Это соображение B.A. Кузнецов подкрепляет свидетельством римского историка Аммиана Марцеллина о том, что аланы “подчинили себе в многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя, как сделали это персы”.²¹

Далее то ли среди аланов, то ли среди аорсов - понять этого не удается, поскольку эту часть своей “социальной” концепции B.A. Кузнецов излагает весьма непоследовательно и зыбко - выделилась некая социальная группа, которая вела караванную торговлю и потому стала особенно богатой. Эта социальная группа взяла на себя особое самоназвание “аланы” - “благородные”, которое “было призвано подчеркивать особое значение и социальное превосходство носителей этого имени среди окружающих их народов” [Кузнецов. 1992. С. 19]. B подтверждение последнего тезиса неожиданно приводится сообщение Аммиана Марцеллина о том, что все аланы одинаково благородного

4Λ ■

происхождения. Заканчивая изложение своей концепции, B.A. Кузнецов делает парадоксальный вывод, что после сирако-аорской войны 49 г. н. э. термин “аланы” теряет свое социальное значение и “становится популярным этниконом”.

При ближайшем рассмотрении “социальная” концепция происхождения этнонима “аланы” не выдерживает ни малейшей критики.

Выше мне уже приходилось цитировать мнение известного советского археолога - сарматоведа К.Ф. Смирнова о том, что ни один признак погребального обряда сарматов нельзя соотнести с конкретным сарматским племенем ввиду большой близости погребального обряда всех сарматских племен [Смирнов. 1984. С. 121 - 122]. Поэтому неясно, что же имеет ввиду B.A. Кузнецов, утверждая, что “исследования советских археологов” ясно свидетельствуют об отсутствии этнического единства среди аорсов. При этом B.A. Кузнецов ссылается на более раннюю работу К.Ф. Смирнова,²³ из которой-де следует, что “судя по археологическим данным, в частности по наличию на территории аорсов различных погребальных обрядов, в состав аорсского объединения входили многие родственные сарматские кочевые племена” [B.A. Кузнецов. 1992. С. 12]. Однако, при ознакомлении с указанной статьей становится очевидным, что говоря о различных погребальных обрядах на территории занятой аорсами, К.Ф. Смирнов имеет ввиду только местные племена несарматского происхождения и, напротив, специально подчеркивает по сути идентичность археологической культуры разных племен сарматов. Эти положения К.Ф. Смирнова абсолютно не противоречатдругдругу, поскольку понятно, что аорсы были завоевателями новых территорий (в том числе и тех регионов, на которые указывает B.A. Кузнецов) и пришли на землю, которая до них отнюдь не пустовала. Как из сообщения К.Ф. Смирнова можно сделать вывод об этнической разобщенности аорсов знает, по- видимому, только сам B.A. Кузнецов.

Столь же далеким от действительности следует признать и другой основной аргумент B.A. Кузнецова - о невозможности силами одного племени держать под контролем обширную территорию. Летописи буквально всех сколько-нибудь организованных кочевых орд противоречат этому положению ученого. Даже если объединить всю территорию верхних и нижних аорсов воедино, то пространство от Дона до Урала будет примерно соответствовать расстоянию от Дона до Дуная - территория, которую до сарматов занимали европейские скифы, этническую монолитность которых вряд ли можно подвергнуть сомнению. Разделяясь, как и все кочевники, на отдельные роды, скифы были тем не менее достаточно едины и сильны, чтобы эффективно контролировать всю подвластную им землю и даже вынудить к бегству огромную армию Дария. Племя жужаней до своего разгрома в 552 г. тюркютами хана Бумына господствовало на географическом пространстве более чем в три раза большем, нежели территория племени аорсов. Держава тюркютов в конце VI века простиралась от Волги на

-лА

41 .~

западе - до государства Когурио в Северной Корее на востоке. Ha севере пики тюркютских латников упирались в горы Алтая и Яблонового хребта, а на юге их кони пробирались каменистыми тропами предгорий горной системы Куньлунь.²⁴ Общая же площадь территории тюркютской державы в эпоху максимального могущества превосходила территорию аорсов более чем в 8,5 раз. И эта земля собиралась, организовывалась и защищалась силами одного численно весьма небольшого кочевого племени!

Мнение B.A. Кузнецова о караванной торговле аорсов на верблюдах азиатскими товарами также недостаточно обосновано, поскольку является простым повторением информации Страбона. K сожалению, B.A. Кузнецов почему-то упускает из вида, что сообщения всех других античных источников, повествующие о занятиях сармато-алан вообще и аорсов в частности, никак не подтверждают это сообщение Страбона о “караванной торговле”, а наоборот, - прямо противоречат ему. Bce античные источники, исключая данное конкретное сообщение Страбона, называют по существу два рода постоянных занятий сарматов (аорсов и аланов в том числе) - кочевое скотоводство и военные походы, причем совокупная доля материальных богатств, которые давали военные походы, не идет ни в какое сравнение с экономической эффективностью мирного скотоводства. C момента форсирования сарматами Дона, они с каждым годом приобретали все больше специфически военных черт, постепенно превращаясь в народ профессиональных воинов. Эту особенность алан хорошо передал в своем описании Аммиан Марцеллин (IV век н. э.), который, в отличие от Страбона, не только читал о сарматах в других историко-географических сводах, но и лично воевал с ними в качестве римского офицера. Обстановка перманентной войны, властно требующей постоянной мобилизации всего сармато-аланского этноса, выработала в этом народе совершенно особые религиозно-этические нормы поведения и очень своеобразный национальный менталитет. Ключом к нему служит понятие о воинской доблести и чести, возведенной в абсолют. Душа любого аланского (сарматского) мужчины была буквально пропитана сознанием гордости за национальное военное признание своего народа и неразрывно связанным с этим весьма щепетильным чувством личной чести как чести воина.

Хорошей иллюстрацией вышеизложенного служит история о доблести простого аланского воина, описанная Никифором Вриением.

B Малой Азии во время одного из сражений между турками и византийцами в кольцо врагов был захвачен один из императорских евнухов, который, изумляя всех своим ростом и силою, отчаянно отбивался. Князь Алексей из царствующего рода Комниных врубился в кольцо турок и буквально вырвал евнуха из под ударов ятаганов.

Раздосадованные турки с удвоенной яростью навалились на самого Комнина, тем более что вокруг него оказалось всего несколько человек солдат. Тогда один алан “из числа вступивших по найму в отряд благородного Исаака, по имени Арабат, видя, что варвары нападают с величайшей яростью и необычайной стремительностью и что братья (Комнины), одни с немногими воинами, подвергаются опасности, и боясь, чтобы с каким-нибудь из них не случилось какой беды, приглашал товарища, по имени Хаскарис, из подручньѵхАлексея Комнина, вместе с ним сойтислошадей иударить на врагов копьями”.

“Стыдно будет”, — сказал Арабат, - ^иесли в присутствии аланов мужи благородные и именитые подвергнутся опасности: срам падет тогда на весь аланский народ!” (подч. мною - Н.Л.). Далее Вриений пишет, что Хаскарис отверг предложение Арабата ^ибудто бы не столько благоразумное, сколько смелое”. По мнению Хаскариса, на открытой и ровной местности, спешившись, аланы только подвергли бы себя смертельной опасности и не принесли бы никакой пользы своему сюзерену. Хаскарис предложил подождать немного и доскакать до видневшихся неподалеку скалистых теснин и уже там, сойдя с коней, отвлечь на себя турок.

B ответ Арабат, выбранив Хаскариса “по-варварски”, тотчас же спрыгнул с коня и ударив его кнутом, чтобы он ускакал за отступающими византийцами, с копьем наперевес пеший вступил в бой! Изумленные его храбростью турки остановили лошадей, а затем закружились вокруг него, пытаясь зарубить. Однако убить профессионального аланского воина - потомственного искусного ратоборца оказалось не так то просто. ^uB руке Арабата, - указывает Вриений, - было короткое копье: первого попавшегося турка он ударил этим копьем в грудь и сбил его с лошади. Другой турок пустил в него стрелу и ранил ей правую его руку; но он вырвал стрелу из раны и ею же, как некогда Брасид (знаменитый спартанский полководец времен Пелопонесской войны - Н.Л.), отомстил варвару. Устрашенные таким его мужеством, варвары немного отступили. Пользуясь этим случаем, он взошел на кровлю (какого-то строения) и оттуда поражал неприятелей стрелами”. Воспользовавшись этой передышкой византийцы во весь опор рванулись к спасительным теснинам. Вдруг опамятовшись и увидев, как буквально из-под носа ускользает богатая добыча, турки оставили Арабата и яростно атаковали отступавших византийцев. Однако время и расстояние были уже упущены и, опираясь на теснины, Алексей Комнин вместе со своими воинами сумел отбить этот натиск. Осознав, что ситуация резко ухудшилась, а противник теперь неуязвим, турки ускакали прочь. Византийцы же, отступив немного, спешились и остановились в безопасном месте. “По наступлении ночи пришел к ним и тот алан, который прежде сошел с лошади. Таким образом все спаслись,— никто не был взят в плен, ни убит^п, — заключает свой рассказ Никифор Вриений.²⁵

Этот поступок Арабата - мгновенный слепок с тысячелетнего монументального духа степного богатыря - презирающего жизнь, если в ней не остается места для чести. Профессиональный воин, он хорошо понимал, что сойти с лошади в чистом поле с копьем в руках, имея против себя многочисленных KOHHbDc противников — означает 100% гибель, отвратить которую ничто, кроме Божьей воли, не в силах. Изнурят, закружив вокруг бесконечную конную карусель, вырвут арканом копье из ослабевших рук, стиснут ногайкой горло и, захлестнув ноги ременной петлей, поволокут по земле на верную смерть, оставляя на острых степных камнях куски кровоточащего мяса. Это, если есть время потешиться, поглумиться над угасающим от яростного бессилия врагом. Ну, а если времени нет, остановит осман верткого коня своего, сорвет с плеча тетиву заброшенного за спину лука, смачно выдохнет, оттягивая звенящую струну к отверделой скуле, - свиснет стрела и прошибет насквозь... C 15-20 шагов - ничто не остановит ее: любой войлок, любую кольчугу - все насквозь!.. Арабат хорошо знал, что нет османам равных в стрельбе из лука. Знал - и спрыгнул с коня; понял, что смерть стоит за плечами - и ринулся с копьем в руках в последний яростный бой, - верил, с молоком матери впитал в себя, что так и только так должен поступать настоящий аланский воин!..

Такая огранка национального менталитета аланского народа (и родовичей других сарматских племен) определяла соответствующее отношение сарматов и алан ко всем другим видам человеческих занятий - как к профессиям неполноценным, ущербным, недостойным настоящего человека. Исключение составляла лишь профессия чабана- скотовода - это было делом пращуров и дедов, это уважали. Особое же неприятие в этой среде профессиональных солдат вызывало торгашество в любых его формах. Торговец, купец, ростовщик - все это по мнению аланских воинов были недочеловеки, рабы чистогана, человеческая плесень без имени, без рода, без чести, определенный самим Богом (потому что вполне заслуживает этой участи) объект грабежа и насилия. Презрение - вот тысячелетнее стойкое чувство, которое испытывал свободный воин-кочевник K унылым и трусливым, а подчас - за стенами городов, вдали от степных дорог - разнузданным завсегдатаям караван-сараев. Даже убийство такого человеческого червя считалось малопочетным делом и, экспроприируя караваны заморского добра, степные воины, при отсутствии сопротивления, в 99 случаях из 100 оставляли в живых насмерть перепуганных “курдючников.” Сама мысль, что весь народ аорсов (боевого племени, которое в числе первых двигалось в общем сармато-аланском натиске на запад) - был способен в погоне за золотом променять горячего саурага на двугорбую спину “корабля пустыни” - означает глубочайшее непонимание главных психологических доминант арийского сознания степняков и оценку этого сознания с приземленно- социологизированной точки зрения сегодняшнего для.²⁶ Примечательно, что известный исследователь этнографии Причерноморья Д.А. Мачинский, упоминая в одной из своих работ об активизации торговли на берегах Меотиды (т.е. как раз в области верхних аорсов Геродота), связывает ее развитие, начиная с ГѴ в. до н. э., исключительно с деятельностью греческих купцов [Мачинский. 1971. С. 45].

Ю.Г. Виноградов в специальной работе, посвященной военно-политической истории сарматов в I веке н. э., справедливо отметил, что замечание Страбона о посреднической караванной торговле аорсов приходит в противоречие со страбоновской же информацией о примитивном характере обмена номадов натуральными продуктами собственного производства. Например, о городе Танаисе Страбон пишет : “Это был общий торговый центр азиатских и европейских кочевников, с одной стороны, и прибывающих на кораблях в озеро с Боспора, с другой; первые привозят рабов, кожи и другие предметы, которые можно найти у кочевников...” [Strabo. XI. 2. 3]. Богатство аорсов, указывает далее Ю.Г. Виноградов, объяснялось не торговлей, которой это воинственное племя не занималось, а выгодой географического расположения их владений, которое позволяло аорсам конвоировать прибывавшие из Индии и Переднего Востока через Мидию и Армению караваны по южнорусским степям, получая за это вознаграждение не только для покупок в боспорских городах предметов роскоши, но и в качестве пошлины и платы за обеспечение безопасности - сами эти драгоценные вещи в полихромном стиле восточного производства. Аналогичное положение имело племя скенитов, которые, согласно другому рассказу Страбона [XVI. 1. 27], обеспечивали безопасность и умеренное взимание пошлин с торговых караванов, следовавших через пустыню из Сирии в Селевкию и Вавилон Риноградов. 1994. С. 161]. Щримечательно, что впервые подобное истолкование причин благосостояния аорсов было сформулировано еще М.И. Ростовцевым: “Придонские аорсы считались очень богатым племенем. Оружие и одежда их покрыты были золотом. Богатство их было результатом того, что они заняли старый вышеупомянутый путь из Индии и Вавилонии через Мидию и Армению к Танаису. Платежи купцов давали им большие средства и позволяли им щедро платить боспорским грекам за вино, одежду и драгоценные вещи” [Ростовцев. 1918. С. 130]).

Невозможно не согласиться с мнением B.A. Кузнецова о том, что этноним “агуа” имеет прямую фонетическую связь с этнонимом “аІапі”, как это было убедительно показано в работах M. Фасмера и В.И. Абаева²⁷. (Что, кстати, не исключает, а скорее предполагает последующее перенесение этого этнонима иноязычными народами, уже как географический термин, с названия этноса на место его первоначальной локализации (прародины) — Алтайские горы; cp. маньчжурское - aIin - Алтай.)²⁸ Вместе с тем, утверждение B.A. Кузнецова, что этнонимы “агіа” и “alani” - в значении “благородные” - имеют социальное значение и призваны будто бы “возвысить определенную группу сарматов” над другими сарматскими племенами совершенно бездоказательно, поскольку не подтверждено ничем, кроме предположения о “караванной торговле аорсов”. Ссылка на Аммиана Марцеллина, которую в качестве доказательства приводит автор “социальной” концепции этногенеза аланов, очень некорректна, поскольку когда римский историк указывает в своей работе, что все аланы равно благородного происхождения, то делает это он с целью прямо противоположной мнению B.A. Кузнецова, а именно - показать, что в среде аланов имелось (или по крайней мере - провозглашалось) полное социальное равенство.²⁹ Вообще, при чтении данного отрезка работы B.A. Кузнецова невольно возникает мысль, что автор как бы опасается употреблять термин “национальный - национальное”, а вместо него повсюду использует термин “социальный — социальное”, что очевидно, по смыслу совсем не одно и тоже, а методологически глубоко неверно [Кузнецов. 1992. С. 19]. Иначе, кроме как нарочитым смешением смыслового значения вышеуказанных терминов трудно объяснить, например, такое высказывание автора: “наименование “аланы” - “благородные” ... было призвано подчеркивать... социальное (? - Н.Л.) превосходство носителей этого имени среди других народов”.

Суммируя вышесказанное, следует сделать вывод, что “социальная” концепция раннего этногенеза сармато-алан (а точнее, подмена этногенеза - естественного и неизбежного процесса в истории любого народа — умозрительной социологизированной схемой), выдвинутая B.A. Кузнецовым, не может быть признана удовлетворительной ни с источниковедческой точки зрения, ни с позиций элементарной логики. B наибольшем своем значении эта “концепция” - только предположение, на которое, разумеется, каждый ученый имеет неотъемлемое право.

Своего рода версию “социальной” концепции происхождения алан представил в своем недавнем обобщающем труде, посвященном сарматам Дона B.E. Максименко. Исследователь, повторяя ранее высказанное и, к сожалению, лишенное какой-либо доказательной базы мнение A.0. Наглер и Л.А. Чипировой³⁰, считает, что аланы приобрели особую военно-политическую силу только к концу II в. н. э. Первоначально, по мнению B.E. Максименко, “аланами” назывались некие наиболее активные группы кочевников, действовавшие в рамках общесарматских союзов. Эти группы формировали сильные боевые орды, способные перемещаться на далекие расстояния. Постепенно именно эта способность к организации дальних набегов позволила им выделиться из общесарматской среды и установить свое политическое господство на огромной территории.³¹

Весьма симптоматично, что B.E. Максименко (точно так же как ранее A.O. Наглер) подчеркнуто тезисно излагает свою версию раннего этногенеза алан. Это не удивительно, поскольку всякий другой подход невозможен в принципе - версия об аланской военнодружинной прослойке, сотканной из представителей различных сарматских племен, не только не имеет ни малейшего следа в древних источниках, но и прямо противоречит многочисленным сведениям древних авторов о конкретной территории проживания вполне конкретного народа аланов. Возможно вряд ли следовало вообще упоминать об этом частном мнении известного исследователя, если бы не его давняя и твердая приверженность “автохтонистской” школе К.Ф. Смирнова. “Социальная” точка зрения B.E. Максименко на алан как на военную дружину неких общесарматских мобильных отрядов - это своего рода отчаянная попытка одним рывком преодолеть все более расширяющуюся пропасть между пополненной многими новыми фактами научной нарративно-археологической базой и старыми представлениями “автохтонистов”, которые формировались и крепли еще в 60-70-х годах XX столетия. B этом качестве “последнего штурма” объективно сложившейся парадоксальной дилеммы концепция известного ростовского археолога несомненно представляет определенный интерес.

Ясное представление о географических, этнических и внешнеполитических условиях, при которых начался этногенез сарматских племен, просто немыслимо без ясного же представления о предшествовавшей этому событию этногеографической карте Азии: от Урала и Каспия на западе - до Тувы на востоке. Пока эта карта довольно фрагментарна, что является неизбежным следствием устойчивой традиции европейского сарматоведения, уделявшего, к сожалению, вплоть до недавнего времени чрезмерно большое внимание (прежде всего в области археологии) регионам Северного Причерноморья, Прикаспия и Южного Приуралья в ущерб этногеографии и археологии центральных и восточных регионов Азии. Между тем, уже проведенные на Востоке археологические раскопки дают впечатляющую картину единообразной ирано-сакской кочевой культуры VIII-IV вв. до н. э., которая простиралась на колоссальной территории Восточного Поволжья, Южного Приуралья, Средней Азии, Казахстана, Семиречья,

Памира, Тянь-Шаня, Южной Сибири, Алтая и Тувы. Даже с учетом уже проведенных археологических изысканий традиционное представление о исконности происхождения этнического предшественника сарматов - скифского этноса и культуры в европейской Скифии должно быть пересмотрено.³² Так, например, если в Северном Причерноморье скифская археологическая культура известна лишь с начала VI в. до н. э., то сакская культура Казахстана и Средней Азии - с ѴПІ-ѴН вв. до н. э.³³ Для территории Средней Азии и Ирана сакские племена определенно фиксируются с VII-VI вв. до н. э. античными источниками (Аристей, Гекатей)³⁴ и ахеменидскими надписями, а археологические материалы позволяют считать эту дату более древней — до ѴШ в. до н. э. Следовательно, местонахождение исконной Скифии (ниже мы увидим, что этот фундаментальный постулат имеет прямое отношение и к истории сарматов) должно быть перенесено далеко на восток. Анализ письменных источников также убеждает нас в правомерности пересмотра местонахождения исторической прародины ираноязычных (скифо-сакских и сарматских) племен.