§ 4. Установление текста источника

Вто­рая груп­па задач текстологического этапа источниковедческого исследования – установление или идентификация тек­ста ис­то­ч­ни­ка.

Цель этой части источниковедческого исследования – понимание прямого (буквального) и косвенного (завуалированного иносказаниями, художественными образами, аллюзиями) смысла содержащейся в источнике информации.

Реализация указанной цели подразумевает визуальное знакомство с текстом (опознание написанного), его лексико-терминологическое и контекстно-логическое изучение, а также личностно-психологическое проникновение в замысел автора, того, что и как он хотел выразить.

Лексико-терминологический анализ текста включает трактовку и перевод устаревших терминов, слов, выражений на современный язык.

Контекстно-логический подход направлен на уяснение соответствия всех слов и выражений основному содержанию текста, а также на раскрытие иносказаний и «тем­ных мест», т.е. упо­ми­на­ний о со­бы­ти­ях, ли­цах и ор­га­ни­за­ци­ях, неясных при первом обращении к тексту.

Личностно-психологическое проникновение исходит из того, что смысловая емкость содержания текста бывает гораздо шире, чем прямая семантика приведенных слов и выражений. Поэтому важно понять своеобразие мышления автора источника, его интеллектуальные и творческие способности при передаче информации или изложении своей точки зрения.

В целом, все это направлено на обеспечение возможности последующей интерпретации содержания информации источника и оценки ее научно-познавательного значения, как для оценки самого источника, так и для обогащения информационной основы исторических исследований.

По вопросу о необходимости правильного понимания содержания текста у историков нет разногласий. В то же время, в разных учебных пособиях по источниковедению по-разному определяются:

1) место и время, когда осуществляется установление текста источника;

2) задачи исследователя в процессе его изучения.

И.А. Булыгин установление текста источника поставил на второе место источниковедческого исследования, следующего за эвристическим этапом. По его мнению, установление текста должно включать пять задач – раскрытие буквального смысла, «темных мест», сокращений, использованной системы мер и тайнописи^[104].

О.М. Медушевская в пособиях 1985 и 1998 гг. задачу прочтения текста ставила после выяснения условий возникновения источника, его автора, обстоятельств создания источника и даже его публикации. Процесс установления текста назван ею «интерпретация источника», в которой особую задачу она видела в том, чтобы не только понять смысл, вложенный автором в текст, но и, двигаясь, по ее выражению, в потоке сознания автора произведения, пытаться проникнуть в сущность его замысла^[105].

Очевидно, что работать с источником, использовать и оценивать его информацию невозможно без установления его текста. Поэтому автор данного учебного пособия полагает, что работа по идентификации текста идет непосредственно вслед за изучением «портретных» данных источника и составляет вторую группу задач текстологического этапа источниковедческого исследования.

Однако на пути реализации поставленной цели часто встречается ряд трудностей. Они обусловливаются разными причинами:

ветхостью материала, на котором выполнен источник;

выцветанием чернил и красок («угасание» текста);

графическими особенностями почерка или шрифта;

манерой расположения слов и фраз;

ошибками переписчиков и издателей;

эволюцией языковой системы, ее грамматического строя и лексического состава.

Древнерусский текст, написанный уставом (до XIV в.) или полууставом (вторая половина XIV – XV в.), читается относительно легко. Трудности возникают при разделении слов и фраз, а также при терминологической расшифровке текста. Прочтение скорописи XV – XVIII вв. требует больших профессиональных навыков, знания особенностей начертания отдельных букв. Некоторые буквы имели сходное написание и их можно спутать: «ж» прочитать как «пс» или «лк», вместо «ск» увидеть «ш».

Например, в XIX в. ученые читали в метрической записи, что А.С. Пушкин родился в приходе Богоявления в Елохове в доме Шварцова. Однако при новом, более внимательном ее просмотре удалось выяснить, что три рядом стоящие палочки в начале фамилии обозначают не одну букву «Ш», а две - «С» и «К», как это было принято в XVIII в. Ошибка была преодолена. Современное прочтение указанной метрической записи дает вместо слова «Шварцова» русскую фамилию «Скворцов», написанную в соответствии с особенностями московского произношения через «а» вместо «о» - «Скварцов»^[106].

Еще одна трудность при прочтении древних текстов возникает из-за того, что древние писцы экономили писчий материал, особенно дорогой пергамен. Для экономии они использовали разные приемы:

сокращали общеизвестные в их время слова (вместо «Господи» писали «Ги») и покрывали слово титлом - ~ - знаком сокращения;

буквы, обозначающие согласные звуки, помещались (выносились) над строкой, а гласные часто пропускались («бг» вместо «бог»);

предложения и отдельные слова писались слитно, без пропусков и без знаков препинания. Фразы следовали одна за другой и не разделялись точками.

Запятые, восклицательные и вопросительные знаки появились в древнерусских текстах очень поздно. Следует также учитывать еще одну особенность древнерусской орфографии – вплоть до XVII в. собственные имена обычно писались со строчной (маленькой) буквы.

Подобная практика приводила к тому, что уже в средние века переписчики не могли правильно разделить слова и при передаче текста вносили в него свою трактовку информации.

Например, в Повести временных лет об одном варяжском князе написано: «бе/якунъ/сь/лепъ». При правильном разделении слов (показано знаком «/») становится ясно, что речь шла о том, что князь был красив. Однако один из переписчиков прочел «сь лепъ» как одно слово и назвал князя слепым^[107]. Опираясь на ошибочный список, писатель А. Ладинский в романе «Анна Ярославна – королева Франции» приписал князю Якуну особую историю о том, как он был ранен сарацинской стрелой и остался слепым^[108].

На ошибки средневековых копиистов обратил внимание Н.М. Карамзин. В примечаниях к основному тексту «Истории государства Российского» он с сожалением вынужден был отметить, что тексты некоторых документов с трудом поддаются прочтению и пониманию. Он указывал: «Подлинный договор во многих местах невразумителен», так как писец внес оглавление статей в запись их содержания, или «переписчик договора вместо: киноварным писаньем ошибкою поставил: Ивановым писаньем»^[109].

Слитное написание слов иногда приводило к ошибочному прочтению текста археографами и историками. При издании Никоновской летописи в Полном собрании русских летописей (ПСРЛ) вместо фразы «И Нагаи бы к Астрохани кочевали» напечатано: «И Нагаи быка Строхани кочевали»^[110]. В таком варианте передачи текста фраза в летописи потеряла свой смысл. В XVIII в. историк М.М. Щербатов, разбирая грамоту новгородцев к князю Ярославу, не мог понять ее смысла. Он, ошибочно разделив слова, прочел в ней: «по что отъял еси поле, Заячъ и Миловцы»^[111]. Логика подсказывает, что следовало по-другому разделить слоги в последних словах и получить словосочетание «заячьими ловцы», после чего смысл стал бы понятным.

Кроме логико-семантического подхода к прочтению, «основным условием правильного разделения текста на слова является знание языковой системы той эпохи, к которой относится изучаемая рукопись. Расчленение текста по правилам современной грамматики может привести к ошибкам, так как в разные эпохи словарные единицы языка отличались друг от друга»^[112].

При разбивке текста на фразы и слова историки опираются на разработки современных лингвистов, которые помогают понять особенности древнерусской грамматики. В законодательных и актовых источниках выделение частей текста облегчается тем, что отдельные клаузулы разделены между собою союзом «а», перед которым следует ставить точку. Отметим, что союз «а» по правилам древнерусской грамматики использовался не только в противительном, но и в соединительном значении.

Прочтение и понимание смысла текста часто сопряжено с выявлением и исправлением ошибок, допущенных создателями копий (списков). Не все авторы источников были достаточно грамотны и предельно внимательны в каждый отдельный момент своей работы. Вполне могли появиться описки, вызванные усталостью, ухудшимся зрением, небрежностью в процессе машинальной переписки и т.д. Ошибки появлялись тогда, когда список снимался с ветхого оригинала, и переписчику приходилось «домысливать» отдельные слова и целые фразы. Здесь мы не касаемся тех случаев, когда редакторы и переписчики намеренно искажали текст, чтобы изменить его смысл. В данном разделе речь идет о допущении несознательных искажений текста, обусловленных личными качествами переписчика и обстоятельствами, сопутствовавшими созданию списка.

Почти не существует рукописей и даже печатных книг, в которых не было бы ошибок, описок и других искажений текста. Однако исследователями замечено, что в актах ошибок больше, чем в законодательных документах, тексты оригиналов и копий которых, видимо, более тщательно проверялись. (В тексте Соборного уложения 1649 г. вообще не найдено ошибок и описок). Следует иметь в виду, что больше искажений встречается в списках, скопированных с копий, а не оригиналов: в них ошибки второго переписчика «накладываются» на ошибки первого копииста.

В книгах Д.С. Лихачева и А.П. Пронштейна приведены образцы наиболее типичных и часто встречающихся погрешностей:

замена одних букв другими;

прочтение цифры как буквы и наоборот;

неверная передача букв, вышедших из употребления во время переписки текста;

перестановка букв, искажающая или меняющая смысл текста;

пропуск букв, особенно выносных;

перестановка, пропуск и замена слогов и слов;

ошибки в согласовании слов, недописанные окончания; пропуск или перестановка целых фраз и отрывков, состоящих из нескольких фраз^[113].

Иногда ошибки легко выявляются на основе знания грамматических правил соответствующего времени, т.е. той эпохи, когда создавался источник.

Представляет большую трудность и одновременно особую необходимость выявление ошибок в тех случаях, когда переписчик свой вариант слова вписал в контекст и при этом изменил первоначальный смысл содержания источника. Для восстановления текста, измененного переписчиком, используется логический метод и принцип историзма, понимаемый в данном случае как обязательность проверки соответствия слов, выражений, грамматических форм и других составляющих текста тому времени, той обстановке, тем задачам и условиям, в которых создавался источник.

Находя в тексте ошибку, следует установить причину ее появления. Если удалось выяснить происхождение ошибки, она считается доказанной и тогда в текст издания источника можно вносить исправления. Заметим, что они обязательно должны быть оговорены в комментариях или в легенде, сопровождающей публикацию документа.

Уяснение смысла текстов усложняется их лексико-терминологическими особенностями. Это касается не только древних текстов, но и современных, так как представители разных поколений иногда с трудом понимают друг друга. Прошло всего полтора десятка лет и молодежь плохо представляет себе, что слово «дефицит» может относиться не только к иммунной системе человека, но и к сферам общественного бытия. В торговле оно обозначало в советские времена категорию товаров, отсутствовавших в свободной продаже. Из той же сферы общественно-экономической жизни было и слово «Березка» - сеть валютных магазинов с импортными товарами, доступными тем, у кого были некие «чеки», заменявшие валюту для советских граждан, работавших за границей. В лексику устной речи подрастающего поколения все больше внедряется компьютерный сленг, не всегда понятный старшим, - «он сегодня офлайн», «он меня грузит», «дай поюзать свой плеер».

В современных условиях появление неправильного перевода может возникнуть из-за особенностей национального языка, специфических поговорок и словесных конструкций. Известен случай, когда переводчик-синхронист в ООН неправильно понял выступавшего советского представителя, использовавшего в своей речи русскую поговорку: «А воз и ныне там». Переводчик, решив, что речь идет о Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), перевел: «А Всемирная организация здравоохранения не принимает никаких шагов в данном направлении». Возник скандал, который удалось погасить только после разъяснения смысла высказывания представителя СССР^[115].

Без знания терминологии того периода, когда был создан источник, невозможно правильно понять содержание его информации и образные приемы ее передачи. В Волынской летописи есть рассказ о том, как полки князя Владимира, позаимствованные у него князем Кондратом на время борьбы с князем Болеславом, осадили в 1281 г. город Гостинец: «сташа около города, аки борове велицеи». С сарказмом В.О. Ключевский припоминал, как «один историк, недолго думая, решился написать: «Стали около города, как большие свиньи». Поправляя незадачливого переводчика, В.О. Ключевский указывал ему, что «борове» - это темный еловый лес и в таком переводе смысл фразы становится «не только понятен, но и поэтичен»^[116].

В текстах летописей, актовых и законодательных документов существует очень много лексических форм, которые требуют терминологического разъяснения.

Например, «пожилое» - плата за пользование двором; «повоз» - подводная повинность; «боярское дело» - барщина; «четверть» - пахотный участок, засеваемый четвертью ржи и размером примерно в 0,5 десятины и т. п.

Выражение «отцелуется» означало в тексте Соборного уложения 1649 г. «принесение присяги» (можно вспомнить слово «целовальник»).

Летописное словосочетание – «копья ся не снимают» - подразумевало, что воинские подразделения должны оставаться на боевых постах.

Соблюдение принципа историзма остается важнейшим при лексико-терминологическом анализе. Этот принцип предполагает, что термины необходимо «объяснять условиями, в которых они создавались», что надо учитывать изменение их содержания «в связи с развитием самой исторической действительности». Кроме того, необходимо «строго отделять объективное содержание того или иного термина от его возможных субъективных искажений в источниках», а также при переводе их на современный язык исследователем или публикатором^[117].

Незнание особенностей исторической лексики неоднократно приводило к ошибкам в публикациях и исследованиях.

Например, в первом издании «Слова о полку Игореве» слово «шеломя» - холм было передано с прописной буквы, так как его восприняли за название села: «О русская земля! Уже за Шеломянемъ еси…» В последующих изданиях также встречались курьезные переводы отдельных мест. Так, широко известное место в плаче Ярославны: «На Дунаи Ярославны глас слышит: полечу зегзицею незнаемь, рано кьчеть: полечу, рече, зегзицею по Дунаеви…» - традиционно передавалось словами: «На Дунае слышен голос Ярославны, кукушкою в безвестии рано (она) кукует: «Полечу, - сказала, кукушкою по Дунаю…»^[118]

Однако наблюдательный зоолог Н.В. Шарлемань обратил внимание славистов и историков, что кукушки вдоль рек не летают.

Кроме того, известно, что на юге, близ р. Десна, у населения до сих пор сохранилось слово «гигичка» или «зiгiчка», которым обозначают «чайку»^[119].

В соответствии с этими открытиями в современных изданиях «Слова о полку Игореве» слово «зегзица» переводится как «чайка»^[120].

Язык – это живой организм, он очень живо реагирует на изменение материальной, политической и социокультурной обстановки. Как средство общения, а в исторических текстах – средство передачи информации, язык способен эволюционировать под влиянием исторического процесса и прогресса. Отмирают устаревшие слова, появляются новые лексические и грамматические формы.

В связи с исчезновением каких-либо реалий из языка уходят слова-историзмы.

Например, некоторые слова со временем перестали появляться в исторических документах, так как вышли из обихода обозначаемые ими понятия: гридин – воин, мечник – оруженосец. В Древнейшей Правде и в «законе Русском» упоминалось понятие «челядин», что означало совершенно бесправного раба. «Такое содержание вкладывалось в термин роба и автором берестяной грамоты XI в. Но поскольку рабский труд не стал основой производства, термин челядь постепенно утрачивает первоначальное значение и сливается с понятием люди в качестве обозначения всего зависимого населения. В XII в. слово челядин встречается лишь как анахронизм. Из широкого понятия челядь выделились два новых: закуп и обельный, или полный холоп»^[121].

С конца XVII – начала XVIII в. из русских документов «пропало» слово «чекан» и заменилось на слово «штемпель», так как вместо ручной чеканки монет теперь использовалась чеканка в монетных станах. Вошло в употребление слово «монета» как одно из значений старого слова «деньги» - слитки металла определенной формы, веса, пробы и достоинства.

Развитие языка привело к вытеснению слов-архаизмов, которые делятся на лексические и семантические архаизмы.

Лексические архаизмы – слова, устаревшие в целом и исчезнувшие.

Например: «подружие», означавшее в Остромировом евангелии 1056 – 1057 гг. слово «жена»; «гудец» - песенник, музыкант – слово, упоминавшееся в Волынской летописи и в «Стоглаве»; «онъде» - «там» - в Лаврентьевской летописи; «желя» - «скорбь», «плач», «терзание» - в Ипатьевской летописи.

Исчезло из языка выражение «быть в ответе», что значило в старину «быть в посольстве». До XIX в. в текстах встречалось слово «пользовать» в современном языке замененное словом «лечить». Из современного языка исчезло слово «толмач», которое до начала XVI в. постоянно использовалось в значении «переводчик».

Смысл слов, вышедших из употребления, часто забывался. Поэтому переписчики или редакторы пытались найти ему аналог в современном им языке. Так, было утеряно значение слова «коць» - часть княжеской одежды в редакциях «Жития князя Михаила Черниговского». «В поздних списках и редакциях появилось вместо него вполне понятные редакторам, хотя в большинстве и неверные в данном случае, слова «мечь», «гривна злата», «венец», «конец», «бармы» и т.п.»^[122]

Семантические архаизмы – слова, которые сохранились в языке, но употребляются в современном языке в ином значении.

Например, в русском языке сохранилось слово «муж», оставшееся со времен Русской Правды. Им теперь определяется семейный статус человека. Однако в Киевской Руси оно обозначало княжеского дружинника и свободного человека^[123]. В литературных произведениях XIX в. слово «муж» иногда использовалось как синоним слова «мужчина».

Приведем яркий пример неправильного перевода семантического архаизма. В языке XIX – XX вв. сохранилось слово «заложить» в значении – отдать что-либо в качестве залога под какую-то ссуду. Однако в XIV – XV вв. оно имело другой смысл. Не учитывая этого обстоятельства, один историк, комментируя 43 статью Псковской судной грамоты об арендаторе рыбного участка, который «заложил весну», дал такое объяснение: «арендатор заложил своему хозяину свою часть весеннего урожая». В.О. Ключевский в своем курсе лекций по источниковедению, поправляя незадачливого историка, иронически призывал студентов: «Потрудитесь в русском сельском хозяйстве отыскать весенний урожай, который и в XV в., несомненно, не существовал»^[124]. И далее он разъяснял: в Псковской судной грамоте слово «заложить» происходило от слова «запереложить», т.е. отказаться от эксплуатации данного рыбного участка в течение ближайшей весны.

При лексико-терминологическом изучении текстов следует иметь в виду, что в течение длительного времени отдельные слова могли постепенно менять свое значение. Например, с Х в. известно слово «погост», которое со времен княгини Ольги использовалось как обозначение места сбора дани. По словам Б.А. Рыбакова, погост представлял собой микроскопический феодальный организм, внедренный в гущу крестьянских «вервей». Погост был «некоей крепостцей, острожком со своим постоянным гарнизоном. Люди, жившие в погосте, должны были быть не только слугами, но и воинами»^[125]. В языке ХIX в. слово «погост» ассоциировалось с административно-территориальным комплексом: церковь – село - погост (кладбище). В современном языке значение слова «погост» сузилось и сохраняется лишь как архаичная форма для обозначения места захоронения людей (кладбища).

Приведем и другой пример. Слово «соха» до XIV в. использовалась как синоним слов «сук», «кол», «палка». От этого значения образовалось слово «посох». Однако с XIV в. «сохой» стали называть новое орудие пахоты – двузубое рало, а позднее к этому добавилось еще и название единицы площади налогового обложения (от этого – «посоха» - «посошное войско»).

В древнем и современном русском языке многие слова имели несколько значений. Слово «буй» могло использоваться в значении «смелый», «сильный», «дерзкий», а также – «несмышленый», «глупый».

«Слово «дьнь» употреблялось одновременно в значении день (в противоположность ночи), сутки, пора, время пути, дневная работа и даже просто работа…»^[126]

Слово «раб», обозначавшее социальный статус (холоп), могло использоваться в смысле подчиненного или зависимого положения человека в обществе, как уничижение своей личности перед выше стоящим начальником в каком-либо письменном прошении. При датировании документов необходимо иметь в виду, что Екатерина II запретила использование слова «раб» в подобном значении.