Три дня эскадрон находился на марше

Антон Львович Брусницкий, полковник от кавалерии, щурился на яркое солнце.

- Если красота не спасет мир, то его спасет тепло, - сказал он и вытащил пачку «Анноли».

Папиросы промерзли, спички то и дело гасли на ветру. Брусницкий спешился и стал разминать затекшие ноги, он ходил взад и вперед, стараясь припомнить недавнее сражение. Бой под Сортавалой, потерявшие управление войска. Такая бестолковость, что казалось, это не люди, а стадо. Стадо это сбивалось в кучу и отстреливалось. Как же случилось так, что русские люди оказались хуже зверей? Равнодушный и сонный финн, посматривавший как ни в чем не бывало на летящую на пулемет кавалерию, и не думал прятаться. Пули свистели вокруг, а он, как и пятьсот лет назад, стоял с равнодушным лицом, в вязаной шапке с крестиками, и казалось, что вся эта гражданская борьба вовсе его и не касается, а касается кого-то другого. Весь его взгляд, каменное лицо, цигейковые рукавицы, в которых была зажата сучковатая палка, все говорило о том, что финн, так может простоять еще тысячу лет. Почему-то он не боялся пуль, не пугался грома сражения, было в нем что-то первобытное, что-то довременное, с чем народы переживают судьбу. И в каком-то смысле финн был уже не человеком, а самой вечностью, со сменой поколений эпох и культур. Такими же равнодушными глазами его предки смотрели на строительство Петербурга, а он, или не он, все стоял и смотрел, как границы миров расходятся вширь, как наливаются соком вековые сосны и как звонкие топоры обрушиваются на гудящую деревянную плоть.

Перед заходом в Питкяранту кавалеристов Брусницкого, поселок уже несколько раз переходил из рук в руки, так что взять с обывателя было почти что нечего.

Если на сорокаградусном морозе множество людей скапливаются в одном месте, то амуниция и сбруи звенят как многочисленные колокольчики. Ветра почти нет, и только низкая поземка метет и метет. Снег играет на солнце и вьется над поселком. Невдалеке маленькая церковь, купола не позолочены, крыты цинком, крестов нет.

Брусницкий ни когда не был религиозным. Ммолодым ходил в церковь с матерью, потом почти никогда. Ни когда не задумывался, крестясь почти всегда равнодушно, живет ли Бог на небе или где то в другом месте. Вопрос этот никогда не беспокоил его.

- Вестовой, накормите Титуса и отведите его в хлев, там теплее, а я пройдусь. Нерчин, идемте со мной, - позвал Брусницкий.

От толпы кавалеристов отделился маленький, коренастый капитан в бушлате с шарфом и в шерстяных варежках. Снег хрустел под ногами. У Нерчина была зажигалка, которая не гасла на ветру. Брусницкий от нее закурил. Они шли по улице. На фасадах следы от пуль. Многие стекла в домах разбиты. Подойдя к церкви, они увидели разнесенную орудийным выстрелом ограду и открытые двери в храм.

В глубине у самого алтаря метались огоньки свечей, пахло воском и ладаном. Брусницкий снял фуражку с наушниками, а Нерчин откинул назад запорошенный снегом бушлат. У алтаря в двух гробах лежали покойники. Офицеры перекрестились и подошли поближе. Маленький священник стоял рядом с покойниками махал ладанкой и бормотал молитву. Когда офицеры вошли, он замолчал и посмотрел на них рассеянным взглядом.

- Кресты не давали сбивать, вот и получилось, - тихо сказал священник.

- А давно красные ушли? - спросил Нерчин.

- Да, с неделю как. Скотину всю забрали и лошадей. Весной и пахать будет не на чем.

- До весны еще вон сколько. До весны-то многие не доживут.

Батюшка ничего не ответил и принялся размахивать кадилом, словно пытался разогнать мрак этих неприветливых мыслей.

Шинель совсем не греет, промерзла насквозь. В некогда богатом купеческом доме все было разгромлено, на полу осколки мебели, разрубленные топором, и ярко горящий в пустой комнате камин, в углу несколько раскладных походных кроватей.

Комиссар Кульманс, латыш с проницательными, острыми глазами, смотрел на дверь, из которой выводили допрашиваемого. Это был мужчина в черной бархатной куртке с седыми взъерошенными волосами и подбитым глазом.

Кульманс подвинул к себе стакан остывшего морковного чая, выбил о край стола потухшую трубку. Он три дня не спал, отчего в голове у него гудело, а глаза налились нездоровым туманом. Спать уже не хотелось, и преодоленная сонливость стучала в висках железными молоточками. Мир привычный, буржуазный мир раскалывался на глазах. Кульманс, электрик в паровозном депо, оказался брошенным в революцию. Нельзя сказать, что он был жестоким человеком, скорее, привык без любви. Эта безлюбовность отыгралась на нем в виде равнодушия к живому, а может темперамент был у него таким или его отсутствие. Не дрогнувшей рукой подписывал Кульманс ликвидацию буржуев. Он пускал в расход стариков, женщин, и даже детей, классовая правда была важнее жалости и напоминала коллективное помешательство.

Дочь священника Маша Карлова очень нравилась Кульмансу. По рождению он был лютеранин, но кто обращает на это внимания во времена революции. Маша стала строить Кульмансу глазки в августе семнадцатого года и строила их до января восемнадцатого, пока красные финны не расстреляли ее отца. Кульманс искал ее по всему городу и не мог найти. Однажды, он своими холодными глазами разглядел ее в цыганской толпе. Она была на себя не похожа. Вся в разноцветных тряпках, в рваной шали с павлиньим рисунком, исхудавшая, но все та же, так нравившаяся его холодному сердцу. Было в этой девушке настоящее, что так редко встречается, что-то напоминающее любимое Кульмансом средневековье. Можно предположить, что в иные спокойные времена все отдыхает, но вот времена меняются. Кровь приливает к лицу и люди себя не узнают. Они мечутся как в горячке, убивают других и себя, но все во времени… Сила разрушения, до поры сдерживаемая, рвется на волю.

- Есть основания для беседы, - сказал латыш. В голосе его от волнения просыпался акцент.

Я нервничаю, подумал он, неужели из за нее?

Маша смотрела на него так, как будто видела впервые. Ее чувства к этому человеку, сама их возможность, будто бы отодвинулись на периферию сознания. Вроде бы она помнила о них, о чувствах, а вроде их уже и не было. А что было, что? Туман, мираж. Та прежняя жизнь, с чувствами, со спокойными глазами, исчезла, разлетелась в калейдоскопе событий. Он, Кульманс, был человеком из сказки. Из старой ее детской книжки, которую, как то в сочельник, ей маленькой читал отец. Была какая-то жизнь с веселыми глазами и замирающим сердцем, и вдруг все ушло! Окончательно покрылось морозным узором. Она вспомнила замерзший ручей. Вода, бегущая между камней, в один день превратилась в тонкий стеклянный рукав.

- А, как тебя занесло к ряженым? Кажется цыгане - это не твоя стихия.

Маша смотрела на него и молчала. Лицо ее не выражало ни страха, ни сомнения. Лицо ее было похоже на посмертную маску, без огня и жизни, но с застывшим вопросом в глазах.

- Зачем ты спрашиваешь меня, зачем?

Кульманс и сам этого не знал. Он держал ее за руку, и ему было хорошо. Словно время остановилось, а они во всем мире одни. Цыгане стали медленно отдаляться и вокруг них образовалось пустое пространство. Два красноармейца в полушубках и зимних шапках стояли неподалеку, с интересом разглядывая комиссара и его цыганскую находку.

Маша выдернула руку.

- Белые в предместье, не знаю сколько, но на лошадях. Тебе надо уходить.

- Ну, вот еще. Я тебя нашел, теперь никуда не уйду. Мы будем драться!

-А если тебя убьют?

Кульманс усмехнулся.

- Все когда-нибудь кончается.

- Я бы могла уйти вместе с ними, - она кивнула головой в сторону удаляющихся цыган, - подальше от войны.

- А война пошла бы за тобой. Лучше всех прячется тот, кто не прячется! Впервые за весь разговор по губам Маши скользнула улыбка.

- Ты, Петер, хочешь меня спасти?

Тот кивнул.

- Но для чего?

- Для нас, для тебя и меня.

- Но я, Петер, обручена.

Кульманс пристально посмотрел на нее и опустил глаза.

- С кем?

- С офицером.

- Пойди беляк?

- Возможно, но точно не знаю, мы давно не виделись. Это случилось еще в марте семнадцатого. Он вдовец, но очень милый, из Петрограда.

- А сколько ему лет? Ну, не знаю, может быть около сорока.

- Все еще может поменяться. Ты раздумаешь. Ты молодая, а он нет. А потом…, - Кульманс сделал паузу. - Может быть он погиб.

- Нет, он жив, я чувствую это.

- Чувствуешь. Да много ли ты в свои годы можешь понять? Поживи у меня, с цыганами не легко. Они наверно заставляли тебя воровать?

- Нет, не заставляли, я танцевала.

- Танцевала?- усмехнулся Кульманс. - Дотанцуешься тут, кровавые танцы ныне на дворе.

Они зашли в дом, чистый, ухоженный, с разными наличниками. Две комнаты в нем занимала семья вепсов, в двух других квартировал Кульманс.

В городе почти не было еды. На базаре спекулянты здорово взвинтили цены. Одного Кульманс расстрелял, но еды от этого больше не стало.

Поставив чайник, он принялся разжигать печь и увлекся этим занятием. Кульманс сопел над дровами.

Маша разоблачалась. Она сняла шаль, кацавейку и платок с головы. Затем стала расшнуровывать ботинки, еще не разогревшиеся руки застревали на многочисленных крючках. Кульман косился на нее, огненные тени пробегали по его лицу. Давай помогу. Он засунул полено в печь, взял стул, сел на него. Положив ее ногу себе на колено, стал расшнуровывать ее ботинок. Через полчаса Маша отогрелась, и на щеках у нее появились две маленькие ямочки.

Маша встала, подошла к окну. Зажгла тонкие, плоские свечи в стоявшем на подоконнике финском подсвечнике-горке. Теперь, и Петеру, и Маше показалось, что время в их комнате остановилось. Иллюзия безмятежности покоя поплыла по комнате как волшебный корабль.

- Мое положение с тобой, Петер, не очень правильное. Все будут думать, что я твоя невенчанная наложница. А если придут белые, и ты, не сможешь меня защитить?

- Они не придут. На неделе из Петрограда прибывают сводные части латышского полка. Много финнов и вепсов на нашей стороне.

- Будешь приставать ко мне?

- Нет, не буду.

Он внимательно посмотрел на Машу и ничего не сказал. Затем взял шило, дратву, кусок кожи и стал подшивать себе валенки. Время клонилось к вечеру, догорали свечи в подсвечнике-горке. Маша закрыла глаза. Перед закрытым взором ее побежали картинки. Кульманс закончил с валенком и вышел в сени. Там, набив трубку, он стоял и смотрел на снег.