Сельская община XVII — начала XIX в. в русской дореволюционной историографии

Многовековая история крестьянства в России немыслима без понимания существа сельской общины.

B историографии дореволюционной России трудно найти проблему, которая была бы так тесно связана с общественно-по­литической борьбой, как проблема сельской общйны.

Немногим более 100 лет назад государственным актом 19 фев­раля 1861 г. в России было уничтожено крепостное право и тем самым господствующий класс — дворянство отказалось от своей важнейшей прерогативы — личной власти над непосредственным производителем — крестьянином. Естественно, что уже накануне крестьянской реформы 1861 г., когда обсуждались реальные пути решения крестьянского вопроса и изменения существовавшего строя отношений в русской деревне, а тем более после 1861 г. в ходе осуществления реформы разные общественные силы оце­нивали ее результаты и возможные последствия и определяли свое отношение к происходившему. Bce общественные направле­ния и политические силы в стране прежде всего определяли свою позицию в крестьянском вопросе, имевшем тогда первосте­пенное значение. Полемика по этому вопросу, принявшая весьма

резкий характер, отражала разгоравшуюся классовую борьбу. Она захватила отъявленных крепостников и либералов, славянофи­лов и западников, революционных демократов и революционных народников, несколько позднее либеральных народпиков и мар­ксистов, в начале XX в.

C отменой крепостного права и изменением общественных от­ношений в деревне вопрос о сельской общине, ранее возникав­ший спорадически и мало кого интересовавший, приобрел общест­венное, принципиальное и злободневное значение. Быстро опреде­лившиеся взгляды (главным образом на земельную собствен­ность) тотчас потребовали исторического обоснования происхож­дения существовавшей сельской общины, ее взаимоотношений с го? сударственной властью, роли и значения в жизни деревни. B ре­зультате начался теоретический спор, имевший в основе своей конкретную цель — выявить прошедшее и главным образом опре­делить грядущие судьбы сельской общины в России. B этом споре историки, правоведы, экономисты, этнографы стремились подкре­пить взгляды того общественного лагеря, к которому они идейно примыкали или которому сочувствовали.

Несмотря на обилие историографических работ, посвященных советскими исследователями отдельным сюжетам истории общест­венной мысли в России во второй половине XIX — начале XX в., специального обобщающего исследования об общественной и науч­ной борьбе по проблеме общины в России пока не существует, хотя необходимость в нем более чем очевидна [1]. Ha протяжении второй роловины XIX в. и в начале XX в. определилось не­сколько направлений в понимании происхождения и существа общины на разных этапах ее существования. Основные исход­ные направления, которым следовала теоретическая мысль бур­жуазных ученых в России при решении проблемы общины, об­щеизвестны. Устройство русской общины, ее уравнительно-пе­редельная земельная система, круговая ч порука и прочие общественно-хозяйственные и бытовые особенности, резко отли­чавшие в XIX в. русскую деревню от западноевропейской, ук- репляли у многих исследователей уверенность в самобытном ис­торическом пути России и способствовали развитию именно в этом направлении общетеоретических взглядов русской буржуаз­ной историографии середины XIX — начала XX в.

Дискуссия была поднята идеологами славянофильства (А. С. Хомяков, И. R. Киреевский, К. С. Аксаков, А. И. Ко­шелев и др.), отстаивавшими мысль о существовании общины с древнейших времен в качестве изначальной и основной формы русской народной жизни, но искаженной правительственным вме­шательством в начале XVIII в. Наиболее ортодоксальные сла­вянофилы доказывали, что историческая неизмепность общины — гарантия незыблемости самобытного пути развития России, исклю­чающая внутреннюю борьбу и предохраняющая страну от рево­люции и «язв капитализма». Сочинение немецкого землевладель­ца А. Гакстгаузена о путешествии по России, изданное в Гер­мании в 1847 г., подкрепляло теоретические основы славянофиль­ства 3.

Либерально-буржуазный лагерь противопоставил славянофиль­ской теории концепцию так называемой государственной школы, имевшей серьезное влияние на последующую буржуазную исто­риографию. Точка зрения ее представителей на историю общины была сформулирована в середине XIX в. Б. H. Чичериным. Он доказывал, что община не была исключительно русским явле­нием, но отрицал какую-либо преемственную связь между фор­мами общины, существовавшими на Руси на протяжении столе­тий. По его мнению, первоначальная «вольная община» исчезла (IX—XI вв.) и новая «поземельная» община (ХІІІ—ХІѴ вв.) была создана вотчинной властью для обеспечения тяглового об­ложения, а затем соответственно сменена «общиной государствен­ной» (XVI—XVII вв.), учрежденной как фискальный орган, обеспечивавший государственные повинности4. Опираясь на эту точку зрения, другие защитники помещичьего землевладения до­казывали, что крестьяне не имели и не имеют права на землю, и рассматривали отдельные элементы общинного устройства как порождение крепостного права, инициативы помещиков и т. п.

Представители «государственной школы» и славянофилы, рас­сматривая историю общины в России, свои теоретические построе­ния основывали преимущественно на законодательном и отно­сительно незначительном известном им актовом материале, от­носившемся к центральным областям России, гдѳ крѳпостноС право получило максимальное развитие.

Теоретические построения как славянофилов, так и либераль­но-буржуазного лагеря вызвали решительную критику co стороны революционных демократов во главе c H. Г. Чернышевским,

доказывавших, что историю общинывРоссиинѳобходимо рассмат­ривать динамически, в конкретной связи с общеисторическим процессом. H. Г. Чернышевский считал необходимым смотреть на общинное владение «как на общечеловеческую принадлеж­ность известного периода в жизни каждого народа» 5 и рассмат­ривать исторические формы общины в их генетической связи. H. М. Дружинин отмечал: «В 40-70-x годах по вопросу о кре­стьянской общине скрестились пути двух противоположных со­циально-политических мировоззрений: ^феодально-реакционной

концепции А. Гакстгаузена и теории общинного социализма Гер­цена и Чернышевского» 6.

B дальнейшем, на протяжении второй половины XIX — нача­ла XX в., в процессе развития общественно-политической борь­бы и эволюции политических взглядов представителей отдельных общественных лагерей, дискуссия усложнялась. Ee новые аспекты обусловливались, с одной стороны, вводом в научный оборот но­вых документальных материалов, более широко характеризовав­ших общинную жизнь, а с другой — появлением новых научных направлений.

Полемика вокруг вопроса об общине была настолько сложна, остра и злободневна, что в ряде случаев крайне сложно вычле­нить из общественно-политической борьбы собственно научную дискуссию, свидетельствовавшую о развитии исследовательских изысканий.

Настоящая работа, посвященная относительно узкому сюже­ту — общине, существовавшей у русского крепостного крестьян­ства средней полосы европейской части России в позднефеодаль­ную эпоху (XVII — начало XIX в.), ни в какой степени не может содержать подробного историографического анализа всех концепций, созданных буржуазными учеными по истории общины в России, а тем более вопроса о происхождении общины. Цель краткого историографического обзора иная — отметить лишь те наиболее существенные исследования, которые отражали научную разработку проблемы и на которые главным образом в затянув­шейся на десятилетия дискуссии опирались в своей полемике представители различных общественно-политических направлений.

* [2] * * *

Одним из наиболее видных русских буржуазных ученых, ра­боты которого по истории русского крестьянства, серьезно повлия­ли на последующую мучную и публицистическую мысль, был И. Д. Беляев. Автор первого в России серьезного труда по ис­тории крестьянства в России — «Крестьяне на Руси» (1860), он был и единственным среди славянофилов историком-профессио- налом, историком права, знатоком летописного и особенно акто­вого материала, относящегося, в частности, к истории крепост­ного права на Руси. Отражая славянофильскую концепцию о исконном единении народа с властью и разрыве этого едине­ния в результате преобразований Петра I, И. Д. Беляев полаіал, что прикрепление крестьян к земле, введенное, по его мнению, в конце XVI в., не повлекло за собой закрепощения крестьян, которое последовало только во втором десятилетии XVIII в. Своей монографии «Крестьяне на Руси» И. Д. Беляев не слу­чайно дал подзаголовок «Исследование о постепенном изменении значения крестьян в русском обществе»; этой идее была подчи­нена и трактовка роли общины, которая занимала существенное место в его теоретических построениях. Сильной стороной его ис­следования было стремление проследить положение общины в ис­торической динамике, как органа, отражающего значение кре­стьян в жизни общества. Освещая законодательство о крестьянах и их реальные отношения с помещиками, И. Д. Беляев рассмат­ривал общину более с правовой точки зрения. По его мнению, по мере развития процесса закрепощения крестьян и лишения их гражданских прав община теряла какую-либо роль.

Канва представлений И. Д. Беляева сводилась к следующе­му. Еще в первой половине XVII в. община была «очень сильна и имела полный свой суд и управу, распоряжения вла­дельца не могли быть отяготительны и произвольны; владельцы волей-неволей сдерживали свой произвол, ибо для них борьба с самостоятельною общиною была совсем не то, что борьба с оди­ночным беззащитным лицом...» [3]. Соборное уложение 1649 г., пол­ностью прикрепившее крестьян к земле, «нисколько не изменило» ни прежнего общинного владения, ни положения, ни значения крестьян как сословия, вне зависимости от их состояния, чер­носошного или владельческого [4], так как государственные и по­мещичьи повинности выполнялись общиной в целом, по мирской раскладке на каждого крестьянина, что и «служило лучшим обѳс- печением самостоятельности и независимости изстаринных кре­стьян, как членов общины» [5], которая «в отношении к государ­ству стояла отдельно от своего владельца» [6]; «крестьянские об­щины по-прежнему сами делали раскладку податей и повинно­стей, как государственных, так и владельческих, и по государ­ственным податям и повинностям сами сносились с органами правительства» и, причем «не чрез посредство землевладельцев, а чрез Своих выборных старост» [7]. Правда, признавал И. Д* Бе­ляев, «прикрепление крестьян к земле много содействовало к развитию власти землевладельца в ущерб крестьянской самостоя­тельности и к ослаблению прав общины...» [8] Землевладельцы стремились в своих отношениях с крестьянами заменить своей волей правительственный суд как по внутридеревенским тяж­бам, так и в делах крестьян с посторонними людьми[9]; «от них зависело предоставить управу самим крестьянским общинам, или прислать своих приказчиков и управителей; но владельче­ские приказчики не иначе могли судить и давать управу кре­стьянам, как на оейовании древних узаконений, вместе с выбор­ными старостами, целовальниками и лучшими крестьянами...» [10] B результате в конце XVII — начале XVIII в. «уживались ря­дом и полный самосуд владельцев над крестьянами, как надбез- личной собственностью, даже в делах уголовных, и судебные тяжбы владельческих крестьян даже с посторонними владельцами перед судьями, поставленными правительством...» [11].

Опираясь на материалы первых лет XVIII в., отражавших жизнь оброчной вотчины князей Долгоруких (с. Мыт), И. Д. Бе­ляев констатировал сосуществование в вотчине двух властей — мирской выборной и владельческой приказной. И. Д. Беляев подчеркивал, что «власть господина не уничтожала ни в каком случае общинного устройства крестьян», но управление имением зависело от его воли [12], причем приказная власть была незави­сима от мирской и укреплялась в силу того, что крестьяне буд­то бы находили для себя более целесообразным и удобным в делах по исправлению государственных податей и повинностей, суда и управы прибегать к посредству землевладельца[13]. Ещѳ большее падение роли общины в это время И. Д. Беляев находил у барщинных крестьян в вотчинах Безобразова.

Заключая раздел своей книги, посвященный концу XVI — на­чалу XVIII в., И. Д. Беляев писал: «Вообще власть землевла- дѳльцев теперь получила сильное развитие и при всяком удоб­ном случае давила старые крѳстьянскиеправа;самая крестьянская община сильно уже была подчинена владельцу, и приказ вла­дельца, даже его приказчик, уничтожали мирские приговоры; власть землевладельца успела проникнуть во все крестьянские от­ношения, даже в семейные» [14]. Этот вывод, вытекавший из кон­кретного материала, конечно, противоречил основной теоретиче­ской посылке И. Д. Беляева о «независимости» общины перед землевладельцем до закрепощения крестьян, защищаемой госу­дарственной властью и только испытывавшей стеснение своих прав со стороны землевладельцев [15].

Положение русского крестьянства И. Д. Беляев прослеживал до второй половины XVIII в.; по его схеме к этому времени крестьяне окончательно потеряли какое-либо значение в жизтг общества и, после I ревизии(1719 г.) отданные в полную волю помещиков, превратились в рабов [16]. Весьма показательно, что в его книге в разделе «Позднейшее время» трудно даже найти сло­во «община». Поэтому есть все основания думать, что если не существоцание, то ее значение в жизни крестьян И. Д. Беля­евым полностью отрицалось.

Разумеется, отрицание И. Д. Беляевым наличия крепостни­чества до середины XVIII в. в настоящее время не заслужи­вает ни полемики, ни опровержения. B его схеме существенно подчеркнуть другое, а именно стремление проследдть положение общины в связи с развитием вотчинного права. Для историогра­фии проблемы общины в позднефеодальной России это представ­ляется наиболее существенным.

Выдвинутые И. Д. Беляевым положения, с одной стороны, были развиты, а с другой — оспорены И. E. Забелипым, H. Kyn- левасским, В. И. Семевским, И. И. Иггатович, А. С. JIanno- Данилевским и другими учеными, также признававшими органич­ность существовдния общины издревле.

Ha конкретном материале вотчин боярина Б. И. Морозова И. E. Забелин ярко показал, что уже в середине XVII в. круп­ный землевладелец «почитал своей собственностью все, что ни производил и чем бы силен ни был человек, живший в его кре­пости» [17], а сельская община, «деревенский мир являлся какой- то натуральной силой, хотя и бесправной пред самовластием вотчинника или его приказчика, но без которой все-таки по по­нятиям старины немыслимо было устройство вотчинных дел и вотчинного управления», силой, сохранявшей право земельной разверстки, решения внутриобщинпых дел и споров между кре­стьянами и способной при всем своем бесправии сдерживать самовластие вотчинной администрации[18]. Таким образом, если И. Д. Беляен полагал, что в XVII в. наблюдалось только стес­нение землевладельцами прав общины, а многообразие ее функций сохранялось до закрепощения крестьян, то И. E. Забелин пока­зал, с одной стороны, общее бесправие общины в крупной вот­чине уже в XVII в., а с другой стороны, сохранение ею су­щественных прерогатив при решении внутрикрестьянских взаимо­отношений.

B том же плане излагал свою точку зрения в историко-юри­дическом очерке H. Куплевасский [19]. Опираясь на работы И. Д. Бе­ляева, И. E. Забелина, А. Д. Градовского и М. И. Горчакова, вотчинные документы боярина Б. И. Морозова и других, H. Купле­васский сделал попытку проследить подпадение на протяжении XVII в. сельской общины, преемницы черной волости, под част­новотчинную юрисдикцию и изменение в силу этого ее функций. По наблюдению H. Куплевасского, обособление частновладельче­ских сел от юрисдикции государственной администрации совер­шилось окончательно в XVII в., когда государство не вмешива­лось в отношения между помещиками и крестьянами [20]. Хроно­логическим рубежом, после которого наиболее отчетливо изменилось положение общины, H. Куплевасский признавал се­редину XVII в., т. e. принятие Соборного уложения (1649 г.). «На владельческих землях в половине XVII в. уже установи­лась вотчинная юрисдикция, правда, довольно скромного вида»,— писал он, но подчеркивал далее, что «судебно-полицейскую юрис­дикцию вотчинников и их приказчиков можно считать вполне установившейся, хотя мы не встречаем ни одного закона, кото­рый установил бы ее в виде общего правила» [21]. Судеблая юрис­дикция вотчинников касалась дел, возникавших по частным обви­нениям, но не простиралась на преступления, преследуемые в интересе всего государства (ex officio), когда представители общин лишь привлекались к участию по старому обычаю судеб­ными и полицейскими властями, но не играли в этом деле ка­кой-либо самостоятельной роли [22]. B своих же внутренних делах община продолжала пользоваться значительной самостоятель­ностью: под наблюдением приказчика проводила развытку земель, разверстку податей и повинностей, выбор должностных лиц, скреп­ляя свои решения мирскими приговорами; староста, как глав­ный представитель общины, собирал и уплачивал государственные и владельческие подати, наряжал крестьян на работы по испол­нению натуральных повинностей, скреплял от имени общины до- fOBopbi и обязательства, участвовал в вотчинном суде [23]. «Ho ка­ково бы пи было значение общинных властей для мира, они во второй половине XVII в. находились в большой зависимости от владельца»,— заключал свой очерк H. Куплевасский л. Таким об­разом, его выводы в большей степени соответствовали положе­ниям, к которым пришел И. E. Забелин, нежели схемы И. Д. Бе­ляева.

Общим построениям И. Д. Беляева относительно положения русского крестьянства и судеб общины следовал и А. И. Василь- чиков, стремясь защитить дворянство в его правах на владение зе­мельной собственностью и доказать, что мирская организация — явление «исконное», национально специфическое, прямо проти­воположное коммунистическим принципам. Как и И. Д. Бе­ляев, историю общины он прослеживал по приблизительно тем же этапам истории крестьянства (до конца XVI — начала XVII в. — период вольного перехода; до конца царствования Петра I — период прикрепления крестьян к земле и дворян к службе; до 1861 г.— период вольности дворянства и полной не­воли крестьян) [24]. Свои выводы А. И. Васильчиков подчинял формально юридической теории о закрепощении и раскрепоще­нии сословий и вытекавшей из нее не менее глубоко ошибочной идее об отсутствии частной поземельной собственности в Рос­сии[25]. Подобно И. Д. Беляеву, А. И. Васильчиков противопо­ставлял прикрепление крестьян к земле и их закрепощение и нѳ видел логической взаимообусловленности этих явлений. Вплоть до второй половины XVII в. черносошные и владельческие «кре­стьяне действуют как полноправные граждане во всех своих хо­зяйственных оборотах и мирском правлении...» [26] Только с воца­рением Алексея Михайловича «крепостное право делает болыйой шаг вперед»[27], но Соборное уложение 1649 г., формально от­менившее «урочные годы», по существу не нарушило «крестьян­ской вольности», и прикрепление крестьян к земле «не отменя­ло их прежних прав свободного состояния»[28]. При этом «мир везде является общим распорядителем и ответчиком в делах внутреннего хозяйственного быта и точно так, как землевладе­лец, где он есть, ответственным лицом в делах внешнего управ­ления» [29].

Ha заключительном же этапе истории крестьянства, когда оно было приведено преемниками Петра I «в полное рабство»,

А. И. Васильчиков рассматривал положение общин у частно­владельческих крестьян дифференцироваішо. On считал, 4*to їолЬ- ко в «подмосковном крае» государства, где власть вотчинников была сильна, общины были поставлены под их строгий контроль. Вне этого края помещичьим крестьянам «жилось не дурно», «по­земельное владение было все в руках крестьян, и оно было цеогра- ниченное и самовольное...», а самоуправление осуществлялось вполне самостоятельно мирскими сходами [30]. B целом же, проти­вореча принятой им схеме, А. И. Васильчиков полностью отри­цал влияние крепостного права и помещичьей власти на народ­ный быт и хозяйство[31].

Несравненно на более высоком научном уровне были аргумен­тированы выводы о положении частновладельческих общин в XVIII в. В. И. Семевским, выдающимся историком либераль­но-народнического направления. После И. Д. Беляева В. И. Ce- мевский впервые подробно осветил историю крестьянства XVIII — первой половины XIX в., опираясь на огромный, раз­нотипный, в том числе архивный, материал. Ero исследования до сих пор сохраняют научное значение[32]. В. И. Семевский был сто­ронник теории закрепощения и раскрепощения сословий и, ха­рактеризуя социальное положение крестьянства, существо вопро­са в большей степени сводил к правовому признаку. Проблема сельской общины занимала важнейшее место в системе его пред­ставлений об истории крестьянства; она рассматривалась им в связи с конкретными проявлениями жизни русской деревни, C од­ной стороны, и правительственным законодательством — с дру­гой. В. И. Семевский твердо придерживался мысли о естествен­ном происхождении сельской общины, которая, по его мнению, уберегла крестьянство от гибельных последствий крепостного гне­та и после освобождения крестьян с землей должна была обеспе­чить общественный прогресс. Верный своим народническим убеж­дениям, В. И. Семевский не замечал явлений, свидетельствовав­ших о складывании капиталистического уклада в русркой деревне. Он доказывал, что общинное землевладение с переделами в середи­не XVIII в. в центральной России было повсеместным, преоб­ладающим, давно установившимся явлением у разных категорий крестьян, возникшем вне связи с правительственными узаконе­ниями, которые, однако, играли роль ускоряющего фактора в развитии поземельной общины[33]. «Введение подушной подати при Петре Великом,— по мнению В. И. Семевского,— сыграло зна­чительную роль в развитии поземельной общины, так как тре- бовапио равпого платожа в казну с каждой души вызывало мысль о ранном праве и на обеспечение землей» [34].

Ярко оиисывая бесправие крестьян перед помещиком, В. И. Семевский подчеркивал действенность отдельных функций общин, особенно в оброчных вотчинах средней полосы России (выбор сельских властей, раскладка податей и оброка, сбор средств на мирские расходы, переделы земли, решение некото­рых семейных вопросов) [35].

Продолжением работ В. И. Семевского явились исследования о крестьянах XIX в. И. И. Игнатович; она подчеркивала об­щественную роль общины, сплачивавшей крестьян в одно целое и не дававшей возможности помещику «насиловать личность (крестьянина.— S. А.) в той мере, как в том случае, если бы мира не было» [36]. Она находила даже возможным делать вывод о «почти полном самоуправлении» оброчных крепостных крестьян[37].

Более осторожно, обходя «крайние и противоположные взгля­ды» Б. H. Чичерина и И. Д. Беляева, формулировал свои вы­воды о положении общины, в частности у крепостного крестьян­ства, крупный буржуазный историк А. С. Лаппо-Данилевский [38], уделявший значительное внимание истории крестьян XVII— XVIII вв. B его научном творчестве отразился общий для бур­жуазной исторической науки в России конца XIX — начала XX в. интерес к вопросам экономической и социальной истории, раз­решаемой преимущественно в рамках формальной схемы государ­ственного законодательства.

А. С. Лаппо-Данилевский считал общину древним учрежде­нием, в котором поземельная собственность отражала «общность экономических интересов» ее членов [39]\ Весьма существенны были его наблюдения о влиянии естественных и социально-экономи­ческих условий на состояние общины и о ее замкнутости. Он писал, что «развитие крестьянской общины не всюду привело к однообразным результатам вследствие различия естественных и социально-экономических условий, среди которых оно (крестьян­ство.— В. A.) было поставлено в разных местностях северной, средней и южной полосы государства» [40]; но «общность эконо­мических и духовных интересов была, однако, слишком слаба для того, чтобы за пределами одного или иемпогих поселений образовать более сложные местные общественные союзы с из­вестными границами и определенными отношениями их членов друг к другу» [41]. Основываясь на этом положении, А. С. Лаппо- Данилевский иолагал, что государственное воздействие, обуслов­ленное судебно-полицейской и финансовой зависимостью общин, играло роль ускоряющего фактора в процессе их сложения, а глав­ные органы мирского самоуправления возникали на почве госу­дарственного тягла[42]. Правда, он признавал факт хронологически первоначального воздействия на общину дворцового и частного землевладения.

По его наблюдениям вотчинная администрация в средней по­лосе России в XVII в. отодвинула общину на второй план[43]. Подобно В. И. Семевскому, А. С. Лаппо-Данилевский подчерки­вал бесправие крепостной общины, которая «не была в состоянии оградить своих членов от помещичьей власти: помещик имел пол­ную возможность вмешиваться в личную жизнь своих крестьян или в их имущественные отношения и тем самым подрывал ее (общины.— B. А.) значение» [44]. Однако община сохраняла тем не менее большое влияние почти во всех вопросах, касавшихся ее внутренней жизни. Ee положение и развитие общинного земель­ного владения определялись главным образом хозяйственными ин­тересами помещика — ради доходов с вотчины и исполнения го­сударственных повинностей «помещику выгодно было покрови­тельствовать крестьянской общине, до новой ревизии платившей и за убылые ревизские души: хозяйственная и податная исправ­ность крестьян в известноймереобеспечиваласьихобщинным уст­ройством...» [45].

Итак, нетрудно заметить, как по-разному подходили к оцен­ке положения сельской общины в эпоху крепостничества разные ученые, придерживавшиеся мысли о древности ее происхожде­ния. Как правило, признавалось, что вотчинное право постепен­но оказывало существенное давление на сельскую общину, подчи­няя ее землевладельцу. Однако хронологическая последователь­ность и результаты этого процесса оценивались различно. И. Д. Беляев усматривал его начало лишь во второй половине XVII в. и молчаливо отрицал какое-либо значение общины в жиз­ни крепостного крестьянства с первой четверти XVIII в. И. E, Забелин и H. Куплевасский, отмечая подчиненное положе­ние общины уже в XVII в., подчеркивали существенность ее функций в жизни деревни. Значение общины в XVIII в., не­смотря на ее бесправие перед помещиком, подмечали В. И. Се­мевский, И. И. Игнатович и А. С. Лапно-Данилевский. А. И. Ва­сильчиков признавал строгий контроль помещичьей власти в это же время над общинами только в подмосковном крае.

Существенное значение для обоснования точки зрения о са­мостоятельном пути развития общины имели исследования, в том числе этнографического и правового характера, посвященные рус­скому крестьянству Севера и Сибири, не испытавшему крепост­ной зависимости. Появление этих работ в значительной степени было обусловлено подъемом революционно-демократического дви­жения и активным ростом интереса к жизни деревни. Кроме того, после реформы 1861 г. вотчинная юрисдикция помещиков прекратилась и в связи с изменением административного порядка управления сельским населением возникла необходимость кон­кретно знать народные юридические понятия и обычаи. Поэтому в 1870-1880-x годах актнано развернулись многочисленные ис­следования обычного права[46]. Историографический обзор этих работ выходит за рамки задач настоящего исследования. Однако следует подчеркнуть, что содержащийся в них материал имеет существенное значение для понимания общинного быта и в кре­постной деревне.

Конкретные этнографические наблюдения 70—80-х годов о по­земельных отношениях у русских крестьян на русском Севере (А. Лалош, Ф. Щербина, С. Щепотьев, Г. Приклонский и др.) и в Сибири (А. Кауфман и др.), а также анализ выявленногопо этим областям преимущественно актового материала (П. А. Со­коловский и др.) не только подтверждали давность общины, но и «открыли» бытование даже общины-волости. Исследователи при­ходили к мысли о существовании у крестьян на разных этапах различных форм поземельных отношений. Одни из исследовате­лей ретроспективно объясняли изменение этих форм конкретными хозяйственными обстоятельствами и почти не обращали внима­ния на общественные отношения, другие отводили государствен­ному воздействию на формы земельных отношений в большей или меньшей степени роль ускоряющего фактора [47]. B результате со­здалось своеобразное эволюционное направление в рассмотрении развития земельных форм.

B этнографическо-юридических работах копкретизировались нормы обычного права в условиях сословной обособленности крестьянства и причины их длительного бытования. Так, на осно­ве материалов комиссии по преобразованию волостных судов (1873—1874 гг.) С. В. Пахман написал обобщающий труд по обычному русскому праву, в котором дал отчетливое представле­ние о широком бытовании норм этого права, о его неразрывной связи с корпоративной жизнью общины в различных ее проявле­ниях (хозяйственная, гражданская, морально-воспитательная и т. п.) [48]. С. В. Пахман пришел к выводу о известной зависимости государственного законодательства от юридических начал, выра­батывавшихся столетиями в сфере частного народного быта, ко­торыми руководствовалось большинство населения и за которыми закон признавал силу действующих юридических норм [49]. «Сель­ская община,— писал он, — в той или другой форме существова­ла задолго, прежде чем она стала прямым органом общих инте­ресов государства: не государство создало сельскую общину, так что основы ее слагались гораздо ранее подчинения ее общему строю государственного управления и даже независимо от кре­постного права, хоть господство последнего, с превращением свободной общины в несвободную, не могло не отозваться теми или другими видоизменениями чисто общинных начал в хозяйст­венной ее сфере. Указывая на самобытное, чисто народное про­исхождение нашей общины, мы должны в то же время отметить и тот факт, что государство, ввиду своих финансовых целей, толь- jco воспользовалось корпоративной организацией общины» [50].

Мысль о самостоятельности возникновения обычного црава и его развитии уже под воздействием государственного законода­тельства в разной степени и в разных аспектах проводилась также в работах И. Г. Оршанского, H. Бржеского[51] и других исследователей, хотя и по-разному трактовавших о причинах, обусловливавших бытование норм этого права (кровная связь, трудовая, артельная и т. п.).

Иначе трактовали жизнь сельской общины в крепостное вре- мд сторонники «государственной школы», отрицавшие последова­тельность развития обЩины с древнейших времен и полагавшие, что существовавшая в XIX в. община была порождена государ­ственной властью исключительно в фискальных целях. Разногла­сия между ними возникали чаще только по поводу датировки. Б. H. Чичерин утверждал, что с развитием «государственных на­чал» с XV в. произошли корѳнныѳ изменения во владельческой общипе. Эти изменения, последовательно развиваясь в процессе закрепощения сословий и по мере усиления местного государст­венного аппарата в XVII в., привели в XVIII в. к повсе­местному упрочению общины государственной, в жизни которой старинные обычаи хотя и проявлялись, но потеряли всякое зна­чение [52]. Отрицая в принципе право крестьян на землю, Б. H. Чи­черин доказывал, что в помещичьих имениях крестьянин наделял­ся землей обычно не общиной, а владельцем[53]. За частновла­дельческой общиной XVII, а тем более XVIII в. Б. H. Чи­черин оставлял исключительно тяглово-фискальные функции и не придавал значения выборным должностям, если их существо­вание даже прослеживалось документально [54]. . По утверждению Б. H. Чичерина, все основы общинного быта были порождены деятельностью государственной власти. «Даже в помещичьих имениях, где преобладает владельческий элемент, государство установило самую существенную их черту, от которой зависит все внутреннее их устройство — именно крепостное право»,— за­ключал свою полемику с И. Д. Беляевым Б. H. Чичерин[55]. Ра­зумеется, при таком подходе к истории сельской общины исклю­чались какие-либо ее общественные и хозяйственные функции.

Эта точка зрения была поддержана последовательными сторон­никами «государственной школы» П. H. Милюковым и В. И. Сер­геевичем. П. H. Милюков создание сельской общины связывал с податной тяглой организацией, образованной на Руси татарами с ХІІІ в. для получения дани, которая в дальнейшем «послу­жила могущественным финансовым орудием для собственных це­лей государства»[56]; «...есть полная возможность показать ее (об­щины.— B. A.) позднее сравнительно происхождение и раскрыть создавшие ее причины, — писал он.— По существу своему русская община есть принудительная организация, связывающая своих членов круговым обязательством в исправности отбывания лежа­щих на ней платежей и повинностей и обеспечивающая себе эту исправность уравнением повинностей с платежными средствами каждого члена» [57]. Исходя из этой посылки, П. H. Милюков кон­струировал целую схему существования общинного землепользо­вания на владельческих землях в центре Руси и распростране­ния общинных порядков вплоть до первой половины XIX в. под правительственным нажимом на окраинные территории госу­дарства [58].

Много усилий положил и В. И. Сергеевич, доказывая на ос­нове юридического анализа многочисленного материала, в част­ности писцовых книг XV—XVI вв., чго отношения помещиков и крестьян основывались преимущественно на правовых, законода­тельных нормах, из которых отнюдь не вытекало существование общинной земельной собственности[59]. В. И. Сергеевич создание общины трактовал как правительственное мероприятие, относил его к концу XV в. (Новгород) и даже более раннему времени (владения московских князей) и подчеркивал, что на владель­ческих землях крестьяне нигде и никогда не располагали пра­вом земельного распоряжения [60].

He менее последовательно следовал позициям «государствен­ной школы» И. Энгельман[61]. Категорически объявив мнение И. Д. Беляева о исконном существовании древнерусской позе­мельной общины фантастическим[62], он рассматривал общинное устройство как порождение податной системы и крепостного пра­ва; «когда население увеличилось, администрация прибегла, как к средству увеличения поступления податей, к уравнительной раскладке их и к уравнению землевладения; именно при этом в интересах фиска и вследствие усидения податного гнета и было положено начало общинному землевладению. Процесс этот начал­ся в средней России в XVI и закончился в XVII столетии» [63]. Влияние «государственной школы» можно заметить во взглядах

А. Я. Ефименко и М. М. Богословского. По мнению А. Я. Ефи­менко, общинный порядок землевладения с отсутствием прав соб­ственности на деревенскую землю упрочивался поздно, в XVII в., когда «верховный собственник земли государство, непосредствен­но ли, как это имело место на севере, или посредством поме­щичьей власти, как в средней России, предъявит свои права на землю и, так сказать, конфискует в свою пользу исторически сложившиеся и фактически признаваемые им до тех пор права крестьянства» [64]. Существовавшие до этого времени формы кресть­янских поселений и землевладений она связывала с этапами су­ществования и разложения семейжьцбщинных отношений[65].

Противоречиво трактовал историю общины М. М. Богослов­ский. Он доказывал, что на русском Севере господствовавшие в XVII в. складнические союзы пали в результате законодатель­ной деятельности правительства и лишь в XVIII в. волость стала земельной общиной [66]. C другой стороны, на огромном ap- хивиом материале М. М. Богословский ярко охарактори.ювал жизнь сопорорусской деревни в XVII в., многообразие сложив­шихся функций мира и противоречивость его существования. «На каждом шагу своей деятельности поморский крестьянин был свя­зан с мирской организацией, к которой он принадлежал»,— пи­сал он [67]. Ha мирскую организацию опиралось население в борьбе против требований государства, а само государство использовало эту организацию и приспосабливало ее для своих целей [68]. IIo наб­людению М. М. Богословского, мир, по народным воззрениям, «является хранителем права, того неписанного обычного права, которым преимущественно жило общество древней Руси» и кото­рое вынуждено было учитывать правительство [69].

Ha основе созданных работ и проведенных, исследований во второй половине XIX — начале XX в. появилось несколько обоб­щающих трудов по истории общины в России. Такие попытки — теоретически весьма противоречивые — были предприняты B 1880 г. Ф. Щербиной, позднее А. А. Кауфманом, К. Р. Кача- ровским и H. Огановским. Ф. Щербина поставил вопрос очень широко, доказывая, что понятие «земельная община» охватывает все стороны административно-хозяйственной, духовной и общест­венной жизни сельского сообщества. «Земельные отношения всег­да были лишь главными, основными отношениями в сфере об­щинных интересов, задачги потребностей»,— писал он[70]. Исхо­дя из этого, он пытался проследить влияние общинного начала на разные стороны народной жизни: на формы общинных посе­лений, на распространение и происхождение земельных форм, состав и организацию общинных союзов, круговую поруку и об­щинную солидарность и т. п. По его мнению, возникновение и развитие общинных союзов совершалось по преимуществу само­бытным путем на основе обычая свободной заимки, по мере ос­воения постоянных пашен, сенокосов и других угодий. Он подчер­кивал, что переход от древней, ничем не стесняемой формы B строго общинную совершался не сразу, не везде в одно время, трансформируясь в акт народного обычного права, регулирующего превращение пустых земель в культивируемые и периодически переделяемые[71]._ Природа и полщические обстоятельства, как факторы внешние, придавали народным отношениям известные формы, свойственные отдельным местностям (Север, Центр, Юг) [72].

Тематически значительно уже па историю общины смотрел

А. А. Кауфман. Ha большом, в том числе статистическом, материале, главным образом гіо Сибирй, oIi проЬодйл мысль об эво­люционной смсміе поземельных общинных форм. B создании об- щинио-уравнителыюй формы основную роль он отводил экономи­ческим отношениям. Ero основная идея заключалась в том, что общинпо-уравпительныо формы землепользования были резуль­татом виутриобщинных процессов, проходивших под влиянием прогрессирующего земельного «утеснения» [73]; административному воздействию им отводилась лишь роль последнего толчка на эта­пах этой эволюции. «He община создает уравнительные порядки землепользования, не община творит общинное обычпое право, а наоборот, на общинно-уравнительных порядках слагается и спаивается земельная община»,— писал А. А. Кауфман[74].

Большой современный ему материал по земельному хозяйст- ry северных и сибирских общин породил у А. А. Кауфмана даже убеждение в ненужности и невозможности восстановления HO до-' кументальным данным «действительного вида и действительной эволюции» форм землепользования в XVI—XVIII вв.[75] Ко­нечно, исследования А. С. Лаппо-Данилевского, В. И. Семевского, М. М. Богословского и других ученых, опиравшихся на актовый материал, свидетельствовали о неосновательности пессимизма Ка­уфмана. Ему же противоречил и этнографический материал, рас­ширивший представления о жизни крестьян внутри общины и ее функциях, сохранявшихся с давцих времен.

Так же в эволюционном плане на основе учета ряда факто­ров (демографических, политических, агротехнических) H. Ora- новский пытался обосновывать развитие в России разных форм об­щинного землепользования от древней общины-волости. Ero ос­новная цель состояла в том, чтобы доказать жизненность в лю­бых условиях общинного землевладения, которое в процессе эволюционного развития и повсеместного сложения практики пе­ределов способствовало нивелировке крестьянства [76]. Ha его взгляд в XVI—XVII вв. крестьянские частновладельческие общины в центре страны были «достаточносамостоятельны,чтобыповернуть по-своему земельные распорядки»[77] и развивать организацию передельного|механизма; лишь после Уложения 1649 г. прави­тельство передачей землевлад$льцам административных и судеб­ных функций умалило права мирского самоуправления [78], а по- мс'Щиііп, KnK тюремЩиКи, «задавиЛи свободное творчсстпо обіцй- иы», приспособив к интересам своего барщинного хозяйства тягловую разверстку[79]. Расхищение общинных земель феодала­ми объяснялось II. Огаповским только политическими фактора­ми, причем это явление, с его точки зрения, не нарушало «нор­мальной» эволюции поземельных отношений. C другой стороны, не замечая отличия в аграрных отношениях при феодализме и при капитализме и неуклонно стремясь затушевать противоречия в среде крестьянства. H. Огяновский доказывал, что основная его масса всегда обнаруживала тенденцию к уравнительности и нивелировке.

B большей степени в ракурсе теории «государственной шко­лы» рассматривал формы общинного землепользования и их эво­люцию К. Р. Качаровский; «... русская крестьянская земельная община,— писал он,— представляет институт, в котором в резуль­тате взаимодействия законодательства и обычая права владения разделились: община как целое (т. e. фактически большинство ее членов) осуществляет право распоряжения (нраво пользования также всегда ей принадлежит, но сравнительно редко осущест­вляется), а каждому члену ее в отдельности принадлежит лишь право пользования (право распоряжения принадлежит ему лишь в отдельных случаях и лишь условно с санкции общины)» [80]. Обращаясь же к истории «взаимодействия законодательства и обычая», К. Р. Качаровский определенно отдал приоритет пер­вому фактору. Он допускал, что у государственных крестьян «государство первоначально даже прямо искусственно насадило общииу и сначала применяло к ней как бы тепличное выращи­вание, возбуждая в ней ее функции искусственно ревизиями и искусственно же придавая ей форму ревизской разверстки» [81]. Что же касается крепостной общины, то, по К. Р. Качаровскому, она выросла или самопроизвольно, как обычноправовой институт, или же была выращена гобударством [82]. Далее он еще более склонял­ся к признанию государственной инициативы в создании общи­ны, утверждая, что землевладение бывших помещичьих крестьян представляет в большей степени государственно-юридический, чем обычно-правовой институт [83], и не находил никаких его кор- нейвпрошлом; «...мы не имеем правй,— писал он,— ожидать в них (бывших крепостных крестьянах.— B. А.) никакой общин­ной традиции, никакой, скажем шире, общинной инерции, как на­следия от крепостного права, так как все отношение их к земле было механизировано крепостным правом, не дававшим, как об­щее правило, пробиться в нем ни одному ростку обычного крестьянского права» ^. Тем самЫм, поСЁяТив свой труд памяТй И. Г. Чернышевского, К. Р. Качаровский фактически пришел к тому, против чего выступал вождь русской революционной демо­кратии в борьбе со славянофилами и «государственной школой».

Прямолинейно, упрощенно, следуя взглядам «государственни­ков», характеризовал крепостную общину И. В. Чернышев в вы­шедшей уже в 1918 г. книге «Аграрно-крестьянская политика России за 150 лет». «Открытая в XIX в. славянофилами наша поземельная община была не остатком первоначальной общины — от той общины к XIX в. не осталось и следа, не институтом, выросшим из альтруистических инстинктов славянского крестья­нина, а формой пользования землей, выросшей из эксплуатации крестьянства в отсталых условиях крепостничества»,— писал он [84]. Сельским общинам он отводил сугубо исполнительную роль в вы­полнении всех предначертаний «помещика-хозяина», вплоть до уравнительных земельных переделов [85]. «Вся империя держалась на власти этих «малых монархов», а власть самих «малых мо­нархов» держалась на крестьянских «мирах» [86].

Настоящий обзор, конечно, не исчерпывает всей истории спо­ров о существе сельской общины в условиях крепостничества. Разнообразие крайне противоречивых точек зрения даже затруд­няет сделать заключение о приоритете какого-либо определенного направления в изучении проблемы. А. А. Кауфман справедливо писал в 1908 г.: «Сорок пять лет прошло,— инесмотря на огром­ные успехи русской исторической науки, на колоссальные запасы новых фактов, осветивцпих вопрос о происхождении общины в не­которых совершенно нѳвых направлениях, вопрос этот остается открытым и взаимно друг друга исключающие взгляды по-преж­нему находят одинаково многочисленных и авторитетных сторон­ников» [87].

Из русских буржуазных ученых лишь H. П. Павлов-Сильван- ский подошел к пониманию общины как определенной стадии в общественном развитии народов. Отвергая мнения об отсутствии на Западе институтов, иденТичных русской общине, а также о фискальном ее происхождении, H. П. Павлов-Сильванский основ­ное внимание концентрировал на процессе насильственного под­чинения ранее свободной общины боярщине, крупному землевла­дению, на захвате феодалами важнейших функций общины. Рас­сматривая историю общины в системе феодализма, понимаемого им как совокупность только политических признаков, в истории России он усматривал три последовательно сменявшихся этапа (господство общины, до XII в.; господство боярщины, C XIII до середины XVI в.; сословноѳ государство, XVI —■ начало XIX в.) [88]. H. П. Павлов^ильванский утверждал, что мирское самоуправление в ослабленном виде сохранялось не только в пе­риод господства «боярщины». Он не дал подробной характеристи­ки крепостной общине XVIII — первой половины XIX в., но неоднократно подчеркивал существование мирского самоуправле­ния на протяжении всего исторического процесса. «У нас крестьян­ское самоуправление на вотчинных землях развито было так же, как в Германии, и так же, как там, существовало как в древ­ности, так и в позднейшее время» [89],— писал он и далее про­должал: «Под верхним слоем господской власти в XV веке, как и в XIX, всегда лежал древний основной пласт общинного самоуправ­ления, крестьянского мира. Этот пласт явственно выступал на­ружу, когда правительство снимало с крестьян господскую власть, как то было в Новгороде, на значительной части земель при Иване III, и пр всей России при Александре II» [90]. При этом H. П. Павлов-Сильванский улавливал разнообразие прложения об­щин в составе разных вотчин; «участие мира в вотчинном уп­равлении в различных вотчинах,— писал он,— было, конечно, весьма различно. B этом отношении наши порядки также не от­личались от германских. Иногда миру принадлежала большая власть, ограничивавшая приказчиков, иногда же его значение сво­дилось почти на нет» [91].

Безусловно было бы неправильно думать, что буржуазная наука в России до начала XX в. не прошла определенного тео­ретического пути и не добилась известных успехов в исследова­нии рассматриваемой проблемы. Революционно-демократическая мысль 40-60-x годов XIX столетия оказала огромное влияние на теоретическое осмысление истории России. B частности, кри­тика славянофильских и либерально-буржуазных взглядов много дала для теоретико-познавательного понимания истории общины.

K началу XX в. буржуазная исследовательская мысль далеко ушла от представлений славянофилов о сельской общине как не­изменном, высшем нравственном союзе, свойственном на протяже­нии веков исключительно только русскому народу. Обычно общи­на рассматривалась как форма общественной и хозяйственной организации русского крестьянства; делались попытки проследить типы общин, их эволюцию и местную специфику. Bo второй по­ловине XIX в. много было сделано в изучении повседневной хо­зяйственной и бытовой жизни общинного крестьянства, регули­руемой обычным правом. Эти исследования, не потерявшие своего значения, содержат конкретный материал об устойчивом бытова­нии норм этой жизни, сложение которых могло произойти на про­тяжении длительного времени. Пытаясь преодолеть славянофиль­скую точку зрения о неизменности общины, целый ряд иссле­дователей реконструкцией изменявшихся земельных форм обосно­вывал последовательность исторического пути развития общины. Подобного рода работы безусловно представляют до настоящего времени интерес, поскольку они раскрывали разные формы внут- риобщинных поземельных отношений среди крестьянства, особен­но в Поморье и на окраинных территориях страны.

Однако в целом различные теоретические взгляды на исто­рию сельской общины продолжали существовать. Согласно одному из этих взглядов, история общины рассматривалась как эво­люционная смена форм землепользования, согласно другому — как формы общественной организации, по своему существу орга­нически не связанные друг с другом на разных этапах истори­ческого процесса. Разумеется, расхождение в основном вопро­се — о происхождении и этапах истории общины — влекло за собой и разное понимание не только еѳ сущности, но и функций; отсюда проистекала разная трактовка функций общины (поземель­ная, тяглая, фискальная, бытовая и т. д.), ее значения в жизни деревни и процессов, протекавших в ней. Нельзя не заметить, что исследователи улавливали, конечно, связь между положением общины и усиливавшейся властью вотчинников и ростом крепост­ничества. Ho эта связь у них обусловливалась не отношениями между двумя классами — крестьянством и феодалами, а надстро­ечным явлением — крепостным правом и субъективным факто­ром — правительственной политикой. Всем им был свойствен органический порок — абстрагирование от системы общественных отношений, в условиях которой община существовала на протя­жении веков. Буржуазная и мелкобуржуазная историография в России так и не дошла до понимания сельской общины как со­циально-экономического явления, подверженного изменениям под влиянием глубинных процессов, определявших историю страны, и в свою очередь влиявшего на эти процессы.

Как ни парадоксально, но собственно сельской общине в эпо­ху крепостничества было уделено в специальных исследованиях относительно небольшое внимание, и с фактологической стороны ее история в это время оставляла желать многого. Правда, на протяжении второй половины XIX — начала XX в. была сущест­венно расширена источниковедческая база, но узость фактических данных по истории сельской общины XVII — начала XIX в. не была преодолена. Опираясь на документы, характеризовавшие жизнь отдельных общин крепостного крестьянства, исследователи могли довольствоваться лишь частными наблюдениями и естест- венноч вступали в противоречия друг с другом, когда пытались делать сколько-нибудь обобщающие выводы. При этом, по раз­ному подходя и к этапам развития крепостного права, и к пра­вительственной политике, ученые, даже признававшие, что за общипой креиостиых кростьяи сохранялись довольно многообраз­ные фуикции по хозяйственному, податному или бытовому управ­лению, давали разноречивые оценки положения общины в составе помещичьих вотчин (в ХѴІІ—ХѴІІІ вв.) и по-разному оце­нивали ее существенность в*жизни деревни.

B результате взгляды сторонников государственного происхож­дения сельской общины, бытовавшей в XVII—XIX вв., оказы­вали серьезное давление, как уже отмечалось, на ряд ученых, придерживавшихся либерально-народнического направления, и на прогрессивных публицистов. Так, в 1873 г. H. Даниельсон писал К. Марксу: «Я полагаю, что Чичерин прав в своем споре с Бе­ляевым. Общигіа, известная нам при крепостйом праве, обязана своим существованием фискальным мерам...» [92] Даже Г. В. Пле­ханов, так и не преодолевший идеалистической переоценки роли государства в истории и крайне противоречиво на разных этапах своего творчества рассматривавший историю сельской общины [93]°, утверждал, что община была создана «государством ради лучшего обеспечения интересов фиска» [94].

Совершенно очевидно, что раздираемая идейно-политическими противоречиями буржуазная исследовательская мысль, методоло­гически чуждая подлинного понимания внутренней закономерно­сти исторического процесса, не могла не завести изучение про­блемы в целом в тупик. B принципе основой всех противоречий была проблема происхождения общины, а отсюда — вопрос о зе­мельной собственности. Разнообразие методических приемов ис­следователей, по-разному подходивших к обоснованию своих по­ложений с политической, хронологической и даже географической точек зрения, выдвижение ими разных тинов источников в ка­честве основных, слабость методов исторической критики — все это еще более запутывало и без трго сложную проблему.

1.