11. Общественно-психологические основы власти

Bce сказанное выше представляет гипотетически лишь внешнюю картину хода развития государства, не объясняющую вполне того внутреннего процесса, который совершается в человеческом созна­нии при подчинении власти.

Каким образом из объективной необходимости власти возникает субъективное подчинение ей? Без ответа на этот вопрос мы впадем втуже ошибку, как и те последователи экономического материализ­ма, у которых условия производства являются таинственной силой, как будто бы разумным существом, создающим государство. Если бы мы предположили, что все члены союза сознают объективную необ­ходимость власти и для осуществления ее вполне сознательно соз­дают государство, то это бьша бы договорная теория, несостоятель­ность которой мы уже выяснили, и раз мы отвергаем эту теорию, то должны дать другое объяснение возникновению власти. Вопрос, почему, в конце концов, миллионы людей повинуются одному че­ловеку или небольшой группе людей, — остается пока без точного ответа; для этого ответа нужно уяснить психологическое основание власти. Полное объяснение здесь так же мало возможно, как и в во­просе о ходе исторического развития первых государств. Возможно лишь указать психологические факты, намечающие путь к разреше­нию проблемы.

Государственная власть, как и всякая иная общественная власть, есть явление в высшей степени сложное, которое, несомненно, име­ет позади себя длинную историческую эволюцию со времени по­явления самых простых форм общежития. Ho мы встречаем и те­перь в общественной жизни такие явления, которые являются более простыми, более примитивными, нежели государственная власть, и с которыми вместе с тем государственная власть, несомненно, сто­ит в известном внутреннем сродстве, — это явления личной власти, власти не государства, не общества, а личной власти человека над человеком. B истории можно указать достоверные случаи проис­хождения общественной власти из личной.

Возникшая тем или иным путем личная власть может при извест­ных условиях превратиться во власть общественную.

Тот факт, что взаимное психическое влияние находящихся вместе людей создает как бы особую психическую жизнь толпы, отличную от индивидуальной психической жизни составляющих ее лиц, в послед­нее время обратил на себя, между прочим, серьезное внимание кри­миналистов.

Приведенные нами примеры взаимного психического влияния людей представляют простейшие случаи этого рода, так как отно­сятся к временным, случайным формам человеческого общения. При постоянном общении, существующем в среде известной прочно сло­жившейся общественной группы, указанные явления усложняются и вместе с тем усиливаются. Из постоянного обмена настроений, же­ланий и мыслей над членами общежития складывается проистекаю­щая от них же, но господствующая над ними устойчивая психическая атмосфера. Это есть именно то явление, которое называют «обще­ственным духом», «народным духом», «общественным настроением» и которое дает повод сторонникам органической школы представлять себе общество в виде особого существа, живущего самостоятельной жизнью. Известная организация дает возможность отдельным лицам пользоваться этой коллективной психической силой и направлять ее к определенным целям. Эта возможность и называется обществен­ной властью.

Каким же образом может возникнуть общественная власть? Мы уже указали два фактора, играющие роль в этом процессе. C одной стороны, существует личная власть человека над человеком, с другой стороны, то взаимное психическое влияние людей, которое создает в каждом обществе известный комплекс общих чувств, настроений, стремлений и мыслей, воздействующий на каждого отдельного члена как внешняя посторонняя сила.

Пойдем далее. Пока в основе власти лежит только общее настрое­ние, которое имеет преходящий характер, то власть не обладает проч­ностью; таким же путем, как образовалось известное общественное настроение, может образоваться и противоположное, и этой сменой настроения власть может быть во всякий момент уничтожена. Та­кие случаи мы наблюдаем и в настоящее время. Возьмем, например, происшедшее в 1907 г. движение виноделов во Франции. Население южных областей Франции страдало от падения цен на виноградное вино. Ha этой почве возникает бурное общественное движение; от парламента требуют издания законов, благоприятных виноделам. Bo главе движения, принимающего все более революционный харак­тер, становится некто Марселен Альбер, простой крестьянин, не от­личающийся ни особенными талантами, ни особой силой характера, человек, как показали последующие события, в сущности, совершен­но ничтожный. Ho создавшееся по не вполне вьшсненным причинам индивидуальное обаяние этого лица дает ему власть, которая, снача­ла распространяясь лишь на лиц, входящих с ним в непосредствен­ное личное общение, имеет личный характер, но затем, быстро рас­ширяясь и охватывая сотни тысяч людей, становится властью обще­ственной. Ho она зиждется на одном общественном настроении и внезапно прекращается при повороте в этом настроении. Издается приказ об аресте Альбера; он является к первому министру Клеман­со53 в Париж и приносит раскаяние, общественное настроение круто меняется, и в результате эта громадная власть над сотнями тысяч лю­дей в один день исчезает.

Итак, власть, основанная лишь на общественном настроении, — не прочна. Ho в человеческой душе есть сила, которая приходит ей на помощь, та самая сила, которая создает так назыв. обычное пра­во, — сила привычки. Если известные действия повторяются в тече­ние продолжительного промежутка времени, в человеческом созна­нии является представление об обязательности этих действий. Как остроумно указывает проф. Еллинек, это психологическое явление особенно ярко и наглядно выступает у детей. Когда детям, например, рассказывают несколько раз одну итуже сказку, которую они хорошо запоминают, а потом сказка рассказывается не так, как прежде, у них возникает чувство протеста, представление, что нельзя так рассказы­вать, а нужно так, как рассказывали раньше. Общий биологический закон, по которому развитие каждого индивида повторяет, в общем, главные стадии развития рода, позволяет нам предположить, что первобытный человек обладал этой психологической особенностью в гораздо большей степени, нежели современный. Психологическая сила привычки, вызывающая сознание обязательности известного поведения и, таким образом, создающая юридическую норму в фор­ме обычая, дает прочное основание власти. Когда акты подчинения власти повторяются в течение более или менее продолжительного промежутка времени, в сознании индивида возникает представле­ние об обязанности повиноваться власти. Это представление в силу взаимного психического влияния членов становится общественным. Таким образом, текучее и преходящее общественное настроение, на которое опиралась власть, выливается в форму известного устойчи­вого состояния общественной психики, так сказать, кристаллизуется и застывает в этой форме. Из общественного настроения оно ста­новится общественным признанием, порождающим юридическую норму, обычное право. Основываясь на обычае, власть приобретает прочность и уже не зависит в такой мере, как прежде, от случайных мимолетных колебаний общественной психики.

Укрепляя власть, обычай в то же время придает ей абстракт­ный характер, делая возможным установление общего порядка ее перехода от одного лица к другому. Если, например, умирает вождь племени, обязанный своим положением своим личным свойствам, то преемник его может быть определен различным образом: им может быть сын умершего благодаря естественной склонности лю­дей переносить свои чувства к известному лицу на его близких, или же, если в среде племени есть другое лицо, пользующееся большим влиянием, власть может быть передана этому последнему по общему согласию. Когда тот или другой способ передачи власти повторяет­ся долгое время, то создается основанный на обычае юридический порядок преемства власти, наследственный или избирательный. Этим окончательно завершается процесс превращения власти из личной в общественную; власть совершенно теряет индивидуаль­ный характер и делается абстрактным учреждением. Такой переход личной власти в общественную можно пояснить простым примером развития патриархальной власти. Вначале личная власть отца семей­ства основана на чисто индивидуальных отношениях его к детям, но когда семья разрастается, когда являются не только дети, но внуки и правнуки, то власть уже теряет в значительной мере личный харак­тер, ибо вновь рождающиеся члены семьи вступают в сложившую­ся до них психическую атмосферу. Они могут почти и не входить в непосредственное общение с родоначальником, но повинуются его власти в силу коллективных чувств всей группы. Власть родоначаль­ника в этом отношении уже отличается от власти отца семейства. Если же по смерти родоначальника род не распадается, а главенство переходит или к старейшему в роде, или к лицу, избранному copo- дичами, то власть такого родового старейшины носит совершенно общественный характер.

Мы рассмотрели психологический процесс образования власти в его изолированном виде, отдельно от всех остальных явлений обще­ственной жизни. Ho, само собой разумеется, что в действительности он протекает в тесной связи и взаимодействии с целым рядом других явлений массовой психологии. B каждой общественной группе под­чинение власти, очевидно, есть не единственное явление индивиду­альной психики, могущее приобрести общественное значение. Наря­ду с чувством подчинения власти возникает и существует множество других настроений, чувств, желаний, которые точно так же, как и чув­ство подчинения, могут подниматься из сферы индивидуальной ду­шевной жизни в область общественной психики и силой обычая кри­сталлизоваться в правовые нормы. Поэтому процесс образования вла­сти может сталкиваться с другими общественно-психологическими процессами, ему противодействующими (напр., с развитием чувства личной свободы). Возможно также возникновение в одной и той же среде нескольких личных властей, которые конкурируют друг с дру­гом. Отсюда ясно, что возникшая в обществе личная власть далеко не всегда приобретает общественный характер и затем закрепляется нормами обычного права. Этот процесс проходит все свои стадии и завершается установлением прочной общественной власти лишь тог­да, когда он находит благоприятные для себя условия в окружающей обстановке, иначе говоря, когда он находится в соответствии с об­щим направлением и складом той общественно-психической среды, на почве которой он развивается. Эта среда, т.е. совокупность психи­ческих явлений, из которых слагается общественная жизнь, не пред­ставляет собой случайной беспорядочной массы чувств, стремлений и представлений, но всегда проникнута одной общей тенденцией. Психические акты каждого индивида при всем своем разнообразии в общем направляются в одну сторону, именно на удовлетворение его потребностей или интересов. Личные интересы членов общежи­тия отчасти сталкиваются, отчасти совпадают, образуя в последнем случае общие интересы. Так как сталкивающиеся личные стремления взаимно нейтрализуются, а совпадающие, напротив, поддерживают и усиливают друг друга, чему способствуют и присущие человеку, на­ряду с эгоистическими, альтруистические чувства, то из всей массы психических актов, совершающихся в известной общественной cpe- де, наибольшие шансы приобрести общественный характер и упро­читься путем обычая имеют те, которые направляются в сторону об­щих интересов.

Указанной общей тенденции подчиняется и образование власти. Из всех видов личной власти, могущих возникнуть в пределах дан­ного общежития, наибольшие шансы развиться, упрочиться, приоб­рести общественный и правовой характер имеет та власть, которая более других может соответствовать общим интересам. C другой сто­роны, и уже образовавшаяся общественная власть в лице ее носите­лей испытывает постоянное воздействие господствующей в обществе атмосферы. Этим объясняется, что даже в самых первобытных обще­ствах, где нет еще ясного сознания общих интересов, общественная власть все-таки в той или иной мере служит этим интересам. Даже в какой-нибудь неограниченной деспотии Центральной Африки, где негритянский царек, по-видимому, с безграничным эгоизмом поль­зуется своей властью, в известные моменты, например, при нападе­нии врагов, он жертвует своими личными интересами общим.

До сих пор мы рассматривали государственную власть как со­вершенно непроизвольное, непреднамеренное заранее порождение взаимного психического влияния людей, живущих в обществе, как своего рода стихийную бессознательную силу, которая образуется и действует помимо сознания и воли отдельных лиц. Мы не принимали в расчет сознательной человеческой деятельности, направленной на установление и поддержание власти. Это бьшо необходимо для того, чтобы, в противоположность рационалистическим учениям, вьыс- нить и подчеркнуть стихийный, безотчетный или полусознательный элемент, всегда играющий важную роль в явлении подчинения вла­сти. Ho, конечно, это лишь одна сторона дела, которую мы вьщели- ли для ясности. Наряду с массовым, стихийным подчинением власти уже в ранние эпохи истории появляется и сознательное отношение к ней. Прежде всего существование власти как силы, которую можно направить на служение тем или иным целям, порождает у отдельных лиц, а затем у целых групп их стремление захватить власть и ис­пользовать ее в своих интересах. Отсюда возникает борьба за власть, которая, в свою очередь, способствует пробуждению сознательного отношения к власти и со стороны тех членов общежития, которые не принимают непосредственного участия в этой борьбе. Неизбеж­ные при борьбе временные периоды анархии, когда большинство на­селения испытывает худшее состояние, нежели при какой бы то ни бьшо власти, приводяткубеждению в необходимости власти вообще. Смена различных форм власти вызывает сравнительную оценку их и сознательное предпочтение той или другой формы. Таким образом, наряду с безотчетным подчинением, коренящимся в чувствах и при­вычках, выступает сознательное повиновение власти, основанное на разумном убеждении. Возникают отвлеченные представления о же­лательной организации власти — политические идеалы. Стихийное общественное настроение и безотчетная общественная привычка постепенно переходят в сознательное общественноемнение.

Таким образом, основания власти, первоначально коренящиеся в темных тайниках психической жизни человека, постепенно приоб­ретают разумный характер; власть рационализируется. Наличность общественных идеалов и общественного мнения дает возможность власти упрочиться и приобрести юридический характер не только путем обычая, но и в других формах. При государственном перево­роте, являющемся результатом вполне назревшего общественного сознания, это последнее может сразу вылиться в форму признания известных юридических норм, на которых строится новая власть.

Рассудочный элемент в подчинении власти побуждает людей об­ставлять свое повиновение известными условиями; часто подданные, или, точнее, наиболее сильная группа их, заключают формальный договор с властью. Таким договором явилась, напр., «Великая Хартия Вольностей» в XIII в.54, в Англии и многочисленные подобные ей до­говоры Средневековья.

Te же рассудочные мотивы вызывают стремление контролиро­вать деятельность власти, чтобы обеспечить соблюдение принятых ею условий. Из этого стремления контролировать власть вырастает стремление к участию в самой власти, которое проявляется обыкно­венно сперва в наиболее влиятельных группах общества, а затем за­хватывает и широкие слои населения. Поэтому вместе с процессом рационализации власти происходит процесс ее демократизации. Оба эти процесса связаны между собой логически и исторически. Однако не нужно думать, что на всем протяжении всемирной исто­рии рационализация и связанная с ней демократизация власти со­вершаются непрерывным ходом без остановок и обратных движе­ний. Это бьшо бы, может быть, возможно, если бы все человечество составляло с самого начала своей истории один государственный союз. Ho государств много, вследствие чего вышеуказанный процесс осложняется столкновениями различных государств и изменения­ми их состава. Когда государственный союз быстро расширяется и в состав его вливается масса новых элементов, резко отличающихся по своей культуре от прежних, уровень сознательности в отноше­ниях к власти неизбежно понижается во всем союзе. Так, например, в Римском государстве в эпоху республики, когда Рим бьш неболь­шой общиной, сознательное отношение к власти было выше, чем в эпоху Империи, когда в состав государства вошла разнородная масса покоренных племен. Ho с течением времени, по мере ассимиляции и слияния различных элементов населения, процесс рационализа­ции возобновляется, захватывая все большие массы человечества. Особенно наглядно выступает эта общая тенденция политического развития в истории последнего столетия, именно в развитии и рас­пространении конституционных и демократических учреждений. Ho не следует упускать из виду, что даже в наиболее передовых госу­дарствах нашего времени государственная власть все же рационали­зована лишь отчасти; в подчинении ей, и потому и в ее организации всегда остается иррациональный элемент, основанный не на доводах рассудка, а на традициях и безотчетных настроениях. Таким ирра­циональным, историческим элементом является, например, палата наследственных лордов, существующая в одной из передовых демо­кратий нашего времени, Англии.

B заключение мы приходим к следующим выводам. B основа­нии государственной власти, несомненно, лежит коллективная под­держка населения, вытекающая из признания данной власти если не всеми членами общежития, то огромным большинством их. Так как общественное признание, которое служит основанием власти вме­сте с тем, в тех или иных формах служит и основой права, то всякая признаваемая населением власть имеет юридический характер; по­виновение ей основано на нормах права. Общественное признание, составляющее фактическое и юридическое основание государствен­ной власти, носит смешанный характер: в нем переплетаются два психологических элемента: 1) стихийное, инстинктивное подчине­ние, основанное на чувствах и привычках; 2) сознательное, рассудоч­ное повиновение, вытекающее из рациональных мотивов. Полити­ческий прогресс в истории человечества сводится к постепенному расширению второго элемента на счет первого. Политический идеал заключается в том, чтобы осмыслить, подчинить разуму стихийную общественную силу, родящуюся в темных, не освещенных сознанием областях нашей душевной жизни, превратить ее в силу сознательную и разумную.

C точки зрения этих выводов нельзя не признать, что в дого­ворной теории, при всей ее научной несостоятельности, заключа­лось крупное зерно истины. Она ошибалась, когда предполагала, что коллективная сила общества есть сила вполне сознательная, и потому считала возможным основать власть на договоре всех чле­нов общежития. Ho она бьша права: 1) в том, что государственная власть создается и поддерживается коллективной деятельностью всех граждан (хотя далеко не всегда деятельностью сознательной); 2) в том, что конечная цель политического развития, вытекающая из безусловной ценности разума, заключается в постепенном при­ближении к общественному договору, в превращении безотчетных или полусознательных политических настроений, стремлений и привычек в сознательную общую волю народа. И поэтому вьщви- нутый договорной теорией демократический идеал, в отличие от других политических идеалов, имеет действительно вечное и не­преходящее значение.

Глава II Вопрос об оправдании государства /12. Критика и обоснование государства

Выше мы рассматривали вопрос об основании государственной власти, о происхождении государства и вьшснили, что государствен­ная власть в момент первоначального своего возникновения, в пер­вобытную эпоху, является продуктом стихийных бессознательных сил, не подчиненных рассудку. Ho с течением времени разумное убеждение начинает вытеснять слепое повиновение власти, и она по­степенно рационализируется; параллельно с этим процессом рацио­нализации идет другой процесс — демократизации государственной власти.

Мысль современного человечества не останавливается, однако, на этом результате и ставит дальнейший вопрос: не должно ли вести становление рассудочного отношения к государственной власти не только к ее рационализации, но, в конечном результате, к полному упразднению ее?

Мы выяснили психологические и исторические основы государ­ственной власти. Несомненно, есть причины, по которым она суще­ствует, но необходимо ли ее существование в будущем? Находит ли она себе оправдание перед судом разума?

Есть целая группа учений, которая на этот вопрос о необходимо­сти и разумности государственной власти отвечает отрицательно. Это — учения анархистов.

Анархизм как известная социально-философская теория, ко­нечно, не должен быть смешиваем с теми явлениями практической жизни, которые носят название анархизма. Слово «анархисты» связывается часто с представлением о людях, бросающих бомбы и совершающих преступления, иногда совершенно непонятные и необъяснимые. Предметом нашего рассмотрения будет, конечно, анархизм в смысле известного чисто теоретического учения, и под «анархистами» мы будем подразумевать мыслителей, разделяющих это учение.

B Новое время одним из первых писателей, который выступил открыто с проповедью теории, отрицающей государство, бьш анг­лийский пастор XVIII столетия Годвин55; затем ту же идею проводил французский писатель-экономист Прудон56; в середине XIX в. высту­пил с проповедью анархизма в Германии Каспар Шмидт, писавший под псевдонимом Макса Штирнера57 и известный в истории фило­софии как предшественник Ницше58. B настоящее время одним из наиболее видных представителей теории анархизма являются аме­риканский писатель Тэкер и его последователь Маккей59. Взгляды, близкие к анархизму, высказывали также некоторые писатели, не облекавшие этих взглядов в систематическую форму, как, например, Ибсен и Ницше. Ho наиболее значительную роль в области развития анархических теорий сыграли русские писатели.

C одной стороны, нужно отнести сюда двух известных русских эмигрантов Бакунина60 и кн. Кропоткина61. Представителем другого анархического направления является недавно скончавшийся вели­кий русский писатель граф Толстой62.

Когда вы сопоставите все эти имена, то нетрудно увидеть, что под общим именем анархистов соединяются люди самых разнообразных философских миросозерцаний и политических направлений.

Разнообразие замечается прежде всего в их исходных пунктах, в тех философских основах, из которых они исходят. Некоторые анархисты, как Бакунин и Кропоткин, отрицая государство, ис­ходят из естественного закономерного развития человека, приво­дящего, по их мнению, неизбежно к анархизму; государство в силу естественной эволюции должно смениться другой высшей фор­мой общежития, где не будет принудительной власти. Князь Кро­поткин предполагал даже в свое время, что государство исчезнет в конце ХІХв. и что в XX век человечество вступит без государства. Другие писатели исходят из иных предпосылок. Особняком сто­ит Макс Штирнер; отрицание государства он выводит из теории личного суверенитета, проповеди личного эгоизма как единствен­ного неизменного начала, существующего в человеческой жизни. Он отрицает государство потому, что стремление к личному благу, по его мнению, совершенно не мирится с государством. Осталь­ные теоретики анархизма исходят большей частью из известных нравственных начал. Годвин отвергает государство ради всеобщего блага; оно должно быть отвергнуто ради нравственного начала, по мнению графа Толстого и Прудона, причем у последнего в осно­ве мировоззрения лежит идея справедливости, у Толстого — идея христианской любви. Если так различны философские основы, на которых строится теория безгосударственного состояния, то не менее различны их предположения о том, как должно устроиться человечество без государственной власти, что должно поставить на место государства. Основы будущего общежития у анархистов далеко не одинаковы.

Прежде всего нужно отметить различия их отношения к праву, к юридическим нормам, которые регулируют жизнь людей. Некоторые анархисты совершенно отрицают не только государство, но и право; они отвергают необходимость каких бы то ни бьшо обязательных правил в человеческом общежитии. Сюда относятся Годвин, Толстой, Штирнер, причем, однако, все они рассматривают будущий обще­ственный строй совершенно различным образом. He нужно права, полагает Годвин, потому что и без него общественная жизнь будет регулироваться естественным стремлением людей к всеобщему бла­гу. Толстой ставит на место права другое начало — любовь. Наконец, с точки зрения Штирнера, личный эгоизм совершенно достаточен, чтобы регулировать отношения людей.

Другие теоретики анархизма не отрицают права; напротив, они предполагают, что с упразднением государства право останется. Че­ловеческое общежитие регулируется известными определенными твердыми правилами; с государством связан только один вид этих правил — законы, но кроме этого остаются другие формы права: обычай и договор. B особенности договору признающие право анар­хисты приписывают очень важное значение. По мнению Прудона, Бакунина, князя Кропоткина, Тэкера, он будет лежать в основе без- государственного общества. Прудон рисует довольно подробно этот договор. Он предполагает, что люди будут соединены путем договора в мелкие общества; каждое общество будет принимать в свой состав членов путем договора, на известных условиях. Эти мелкие обще­ства соединяются в более крупные союзы, и, наконец, через эти по­следние все человечество будет соединено на договорных началах. Эта теория носит название федералистической.

Весьма характерно для разграничения различных направлений в среде анархистов отношение их к одному институту в области пра­ва, который играет в современном обществе первенствующую роль, к праву собственности. B этом отношении анархисты не придер­живаются одного мнения. C одной стороны, есть писатели, которые совершенно отрицают право собственности, — это Годвин, Толстой, Штирнер. C их точки зрения известная вещь может находиться в фактическом обладании человека, но никакого права на нее суще­ствовать не должно. По мнению Штирнера, каждый может, руково­дясь эгоизмом, завладевать фактически нужной ему вещью; по мне­нию Толстого, в праве собственности необходимости нет, раз цели человека будут основаны на принципе любви.

C другой стороны, анархисты, признающие право, признают и собственность. Ho какую? Здесь мнения также расходятся, и их можно свести к двум категориям. Прудон и Тэкер полагают, что индивидуаль­ная собственность человека на известное имущество может существо­вать и при отсутствии государства. Прудон, правда, считается, обыкно­венно, противником собственности, и часто приводят его знаменитое изречение: «Собственность есть кража» (La propriete c’est Ie vol!). Ho, несмотря на это изречение, мнение о Прудоне как о противнике соб­ственности не совсем верно. B своих позднейших произведениях OH сам разъясняет, в каком смысле он так выразился о собственности. Он отрицает только капиталистическую собственность, которая, как он выражается, служит орудием эксплуатации человека человеком, ору­дием господства человека над человеком, но «собственности вообще» не отрицает. Собственность, по прудоновской теории, не может быть ни наследована, ни основана на законе, но она может быть основана на договоре, и такая собственность совместима со свободой и равен­ством. Бакунин и некоторые другие анархисты признают также част­ную собственность на предметы потребления и только не признают ее на орудия производства. Фабрики, заводы, земля, все инструменты в обществе не могут быть в частной собственности, но предметы по­требления — пища, одежда — могут быть. Это учение называется кол­лективизмом. Кропоткин же и его последователи отрицают частное право собственности даже на предметы потребления; решительно все материальные блага, с точки зрения Кропоткина, должны находиться в обладания самого общества. Это коммунистический анархизм.

Нужно сказать, что в настоящее время различие взглядов анар­хистов на частную собственность имеет наиболее важное значение; можно даже разделять анархические учения на две группы: анархизм индивидуалистический и коммунистический.

Теоретики анархизма расходятся, наконец, между собой и в этом вопросе, каким образом будет осуществлено безгосударственное общество. Годвин и Прудон при этом отрицают не только насиль­ственный переворот, но даже и всякое нарушение существующего права; они думают, что государство упразднится само собой, путем постепенной эволюции без всякого нарушения права; по мере того, как будут распространяться идеи анархизма во все более широких кругах людей, мы постепенно перейдем к безгосударственному строю. Толстой и Тэкер, также отрицая насильственный путь, тем не менее полагают, что безгосударственное общество может быть осу­ществлено внезапным переворотом, разом, хотя без всякого насилия. По мнению Толстого, люди просто одумаются, поймут, что повино­вение принудительной власти неразумно, и перестанут ей повино­ваться, тем самым государство будет мирно упразднено и водворится новый строй. Тэкер одно из первых средств осуществления своего идеала видит в массовом отказе от уплаты налогов. Такой отказ ли­шит государство необходимых условий его существования и водво­рит на место государства безвластие.

Наконец, есть группа анархистов, которая полагает, что государ­ство не уступит без борьбы своего права и что введение безгосудар- ственного общества может поэтому быть осуществлено только пу­тем революции. K числу писателей этого направления принадлежат Штирнер, Бакунин, Кропоткин.

Нет сомнения, что теоретический анархизм, как всякое сколь­ко-нибудь распространенное учение, имеет корни в психической природе человека. Если в нашей душе есть такие свойства, которые благоприятствуют повиновению власти, то, с другой стороны, есть и инстинкты противоположного характера: чувство личной свободы, стремление к независимости. Несомненно, что государство, несмо­тря на весь процесс его рационализации, на который указывалось выше, несмотря на то, что оно все более и более основывается на сознательном, добровольном повиновении, тем не менее остается организацией принудительной по отношению к отдельным лич­ностям. Осуществление государственной власти неизбежно связа­но с принуждением. Правда, в современном государстве в отличие от отношений личной власти это принуждение имеет безличный, абстрактный характер; принуждаемый испытывает на себе давле­ние не других таких же людей, а целого строя, порядка, но нельзя утверждать, что давление от этого всегда становится легче; напротив, подчас оно еще тяжелее именно в силу его абстрактного характера. Тот, кто приходит в столкновение с современной государственной организацией, до известной степени уподобляется человеку, попав­шему в колеса машины, безличной, бесстрастной и именно потому беспощадной.

Критика государства и связанного с ним принуждения поэтому всегда находит глубокий отзвук в человеческой душе. Ho анархизм не может состоять из одной критики; он должен давать и часть по­ложительную. Отрицая государство, он должен указать те основания, на которых должно устроиться человечество без государства, и вот эта положительная сторона анархизма и обнаруживает его несостоя­тельность.

Писатели анархического направления не дают полной схемы того будущего устройства, которое должно заменить государство, и боль­шей частью ограничиваются самыми общими положениями, не по­ясняя подробно, как же будет существовать общежитие без государ­ственной власти. Слабее всего в этом отношении анархизм коммуни­стический. B сущности, весь коммунистический анархизм построен на непримиримом внутреннем противоречии: с одной стороны, OH отрицает государство, с другой стороны, требует, чтобы индивиду­альная собственность была заменена общественной, не объясняя, ка­ким образом общественная собственность может существовать без принудительной охраны. B самом деле, представим себе, что в безго- сударственном обществе какой-нибудь человек огородит известное место и объявит его своей неприкосновенной собственностью. Как к этому должно отнестись общество, должно ли уничтожить обра­зующееся частное владение или оставить владельца в покое. C точки зрения коммунистического анархизма, нужно уничтожить частное владение, но какая же власть будет это делать, если власти в обществе не будет?

Маккей в беллетрическом произведении, имеющем характер апо­логии индивидуалистического анархизма, вскрывает внутренние противоречия коммунистического анархизма в форме рассказа о сходке анархистов в Лондоне. Анархист-коммунист Отто Трупп раз­вивает свои идеи. C ним спорит анархист-индивидуалист, и вот в кон­це спора он предлагает последний вопрос: «Скажи, в том обществе, которое вы называете свободным коммунизмом, будут ли препят­ствовать кому-либо взять в свое полное пользование участок земли, обрабатывать его, пользоваться продуктом труда своих рук и обме­нивать его?» Анархист-коммунист смущается. «Ты рассуждаешь, как человек современный, — говорит он. — B будущем обществе, где бу­дут жить люди совершенно иного склада, конечно, никому не придет в голову захватывать что-либо в свое частное обладание». Ho первый настаивает: «Мы были с тобою честны в спорах — будем же и теперь. Ты знаешь, что твой ответ простая отговорка. Ответь прямо». После некоторого колебания коммунист говорит, что если кто-нибудь за­владеет никем не занятым участком, нет никакого основания, что­бы кто-нибудь имел право препятствовать владеть и отнимать уча­сток у владельца. И тогда первый говорит: «Теперь я понял. Вот твой коммунизм: ты признал право на полный продукт труда и право на частную собственность. C этого только момента ты стал настоящим анархистом. Я доказал то, что хотел доказать: между индивидуальной свободой и коммунизмом, между социализмом и анархизмом лежит непроходимая пропасть». Что касается анархистов-индивидуалистов, которые не отрицают частной собственности, то они более логич­ны, и не все возражения, выдвигаемые против них, можно признать удачными. Так, например, известный немецкий юрист Штаммлер63 в виде главного аргумента указывает на то обстоятельство, что раз человеческое общество будет основано на свободном договоре, то членами этого общества не могут быть личности недееспособные, не могущие заключить договор. Штаммлер имеет здесь в виду, главным образом, малолетних и душевнобольных. Ha первый взгляд этот ар­гумент кажется сильным; в самом деле, анархисты отрицают принуж­дение, но, несомненно, что по отношению к личностям указанной категории принуждение необходимо. Тем не менее возражение это практически весьма мало убедительно. Дети и сумасшедшие суще­ствовали и будут существовать всегда; они были и в догосударствен- ный период жизни человечества и обходились без государственной власти. Конечно, по отношению к ним принуждение необходимо, HO они подчиняются естественным образом личной принудительной власти: дети — естественной власти родителей, сумасшедшие — вла­сти родственников и врачей. Конечно, государство в их судьбе игра­ет роль: оно умеряет и ограничивает личную власть, стоящую над ними, оно ограждает детей и душевнобольных от злоупотребления со стороны родительской и опекунской власти. Ho этим надзором его роль и ограничивается, и нужно сознаться, что даже современное государство, не говоря о прежнем, эту свою задачу исполняет мало­удовлетворительно. B сущности, если бы государство исчезло с лица земли, то дети и сумасшедшие как таковые потеряли бы очень мало. Да и странно, защищая государство против его отрицателей, пред­ставлять дело так, как будто бы оно нужно только для детей и сума­сшедших. Чтобы действительно опровергнуть анархизм, нужно дока­зать, что государство нужно не только для недееспособных, HO и для взрослых и здоровых людей.

Более серьезно другое возражение, которое сводится к вопросу, каким образом в безгосударственном обществе будет вестись борь­ба с преступлениями. Правда, анархисты говорят, что число пре­ступлений в таком обществе чрезвычайно уменьшится, потому что, с точки зрения последователей этого учения, преступления в значи­тельной мере объясняются существованием государства: особенно обширный разряд преступлений — против государственного строя и порядка управления. Ho все-таки и анархисты вынуждены при­знать, что есть преступления, которые останутся и после упразд­нения государства; таковы преступления против собственности, жизни, чести, личной неприкосновенности, индивидуальной CBO- боды. Как безгосударственное общество будет относиться к этим преступлениям?

Тэкер указывает как на средство борьбы на самозащиту; она играла громадную роль в первоначальных стадиях жизни человечества даже при существовании государства; она играет большую роль и теперь даже в культурных государствах. Значение судебной и полицейской охраны вовсе не так велико, как обыкновенно думают. Тэкер полага­ет, что защиту от всякого рода посягательства можно организовать гораздо лучше помимо государства, а именно путем образования союзов самосохранения, вроде современных страховых обществ, ко­торые будут гарантировать от нападения и защищать.

B этом направлении он идет весьма далеко, допуская, что такие союзы самозащиты личности могут употреблять самые крайние сред­ства, не останавливаясь перед смертной казнью и даже пытками.

Прудон иначе представляет себе защиту от преступлений. Он ука­зывает, что в распоряжении свободных обществ против нарушителей права будет находиться самое сильное средство, когда-либо употреб­лявшееся, — исключение нарушителей права из свободнодоговорно­го общества. Раз известное лицо, принятое в общество на известных условиях, нарушает их, то оно тем самым расторгает свободно заклю­ченный договор и поэтому исключается из общества. Ho так как все люди должны составлять договорное общежитие, то исключение из общества, как верно замечает Еллинек, будет самым страшным нака­занием: оно будет равносильно извержению из среды человечества. C этой точки зрения получает глубокий смысл кажущаяся на первый взгляд странной криминалистическая теория, что наказание есть та цена, которой человек покупает свое сохранение в обществе. И, дей­ствительно, Прудон весьма ярко изображает положение отдельного человека по отношению к договорному обществу; последнее говорит ему: «Ты можешь признать или отвергнуть договор — ты свободен. Ho, знай, — что если ты отвергнешь или нарушишь его, ты будешь в обществе дикарей, ты отречешься от человеческого рода. Ничто тебя не охранит, каждый встретившийся может убить тебя и ответить за это лишь как за ненужную жестокость с диким зверем».

Таким образом, те элементы современного государственного строя, протест против которых лежит в основе анархических уче­ний, — принуждение и наказание, — оказываются необходимыми и в безгосударственном обществе, и если там принуждение получает вид свирепого самоуправства частных лиц и союзов, а все виды наказа­ния сводятся к одному — извержению из человеческого общества, TO индивидуальная свобода едва ли может выиграть от такой перемены.

B анархизме, однако, несомненно, есть пункты еще более слабые, чем те, на которые мы указали. Анархизм, прежде всего, не считается с психическими основами власти: он упускает из виду, что, несмотря на идущий вперед процесс рационализации государственной власти, в душе человека существуют в настоящее время такие инстинкты, чув­ства и привычки, которые лежат вне целесообразной рассудочной деятельности и на которых основывается власть. Государство — во­все не единственная форма власти в современном обществе. Наряду с государством в обществе возникает целый ряд других конкурирую­щих с ним властей отчасти личного, отчасти общественного харак­тера, например, власть, основанная на экономических отношениях, власть, вытекающая из личного обаяния, и т. д. Государство по отно­шению к этим формам власти играет в той или иной мере роль сдер­живающую, умеряющую; оно ослабляет личную власть человека над человеком и власть общественных союзов над их членами. Власть родственная, власть экономическая, власть религиозная и иные виды личного и общественного господства были бы гораздо сильнее, если бы государство не ограничивало их.

Если бы государство исчезло, то это еще не значит, что исчезли бы и те психологические основы, на которых зиждется власть вообще. C уничтожением государственной власти формы власти, основанные на различных видах личной и общественной зависимости, захватили бы очищенное ею поле и, в частности, страшно усилилась бы эконо­мическая власть человека над человеком.

Это подтверждается сравнением различных исторических эпох. Правда, мы не можем наблюдать в истории такой эпохи, когда в те­чение более или менее продолжительного времени не было бы со­всем государства, но можно указать исторические периоды, когда государственная власть чрезвычайно ослабевала и сводилась почти к минимуму, а в известных частях территории и вовсе не существо­вала. Такова эпоха Средних веков. Мы видим, что такое ослабление государства совсем не приводило к свободе или равенству, напротив, усиливались разнообразные виды личной и общественной зависи­мости, которые заступали место государства. Известные формы лич­ного господства — экономические и правовые — иногда возникали помимо воли государственной власти и отчасти именно в силу ее слабости. Так, феодализм первоначально не носил государственного характера; это была частная власть поземельного владельца, разви­вавшаяся даже вопреки усилиям тогдашней центральной власти.

Если бы представить себе упраздненным учреждение, которое на­зывается государством, то история его возникновения, вероятно, по­вторилась бы.

Ho если даже допустить невероятное, если предположить, ЧТО B настоящей стадии человеческого развития государственная власть могла бы исчезнуть вместе со всеми своими психологическими основами, что одновременно с нею исчезли бы и все другие виды личной и общественной власти и чудесным образом на земле во­царились бы сразу не только юридически, но и фактически полная свобода и равенство, возможно ли бьшо бы тогда сохранение всей нашей культуры?

Правда, высшие духовные интеллектуальные проявления челове­ческой жизни, которые мы чаще всего имеем в виду, когда говорим о культуре, как будто бы не нуждаются в существовании государства. Действительно, в области науки, искусства как будто бы нет нужды в содействии государственной, принудительной власти; эти стороны культуры, по существу, основаны на свободном общении людей меж­ду собой. Ho не нужно упускать из виду, что и эта форма обществен­ной жизни, в конце концов, покоится на экономическом основании, на производстве материальных благ. B этом отношении последова­тели экономического материализма вполне правы. Наша современ­ная духовная культура основывается на современной материальной культуре; без последней невозможна и первая. Это совершенно ясно из самых простых примеров. Конечно, научная мысль сама по себе явление чисто духовное, но современная наука не может существо­вать вне известных материальных условий; она требует лабораторий, музеев, дорогостоящих опытов, и все это возможно лишь на почве весьма развитой экономической культуры. Если уничтожить все ти­пографии, то литература потеряет свое значение, и литературные произведения, которые волнуют весь мир, которые служат средством общения для жителей всех частей света, превратятся в манускрипты, которые, как в Средние века, будут переписываться и вращаться в тес­ном кругу немногих лиц. Уничтожьте фабрики музыкальных инстру­ментов — и Бетховен потеряет свое значение для человечества.

Доказывать далее, что высшая духовная культура основана на куль­туре экономической, едва ли есть надобность.

Ho наша экономическая культура в свою очередь есть продукт весьма сложной организации, основанной на сложном разделении труда. Это не то натуральное производство, которое когда-то суще­ствовало и при котором каждый человек и каждое хозяйство про­изводили необходимые предметы сами и почти не нуждались в эко­номических сношениях с другими. Теперь, наоборот, МЫ ВХОДИМ B сложный хозяйственный организм, объединяющий не только всех жителей государства, но и выходящий даже за его пределы.

Государство в настоящее время не организовывает прямо про­изводства; это делается помимо государственной власти, но она все-таки принимает в этой организации хотя косвенное, но в высшей степени важное участие.

B основе современного экономического строя лежит капитал, составляющий предмет частной собственности, и именно эта ка­питалистическая собственность является главным организующим началом производства. Производство основано на начале личного интереса; государство не принуждает никого производить предме­ты, необходимые для удовлетворения потребностей, и не определяет размеров производства. Производство регулируется сложной игрой личных интересов. Ho государство принимает хотя косвенное, но не­обходимое участие в этом процессе, охраняя частную собственность и создавая те условия личной и имущественной безопасности, вне которых вся современная экономическая культура немыслима.

Указывают на несовершенство и несправедливость современной организации производства. Ho эти свойства ее вытекают как раз из отсутствия в данной области организующей власти, из частичного осуществления в пределах ее идеалов крайнего индивидуализма. Сделать современную экономическую организацию совершенной и справедливой нельзя при помощи устранения государства. Напротив, улучшения существующего экономического строя можно достигнуть лишь посредством деятельного вмешательства государства в эконо­мическую жизнь, и конечным идеалом здесь представляется такой порядок вещей, при котором государство взяло бы упорядочение производства в свои руки. Такой порядок не может осуществиться путем внезапного переворота, как думают многие. Ho многие данные заставляют предполагать, что человечество медленной эволюцией приближается к этому порядку, так сказать, постепенно врастает в него. И с указанным процессом неизбежно связано не ослабление государственной власти, а, напротив, усиление ее. Планомерная ор­ганизация производства без принудительной власти невозможна, по крайней мере, при данном состоянии человеческой психики.

Невозможность упорядочить производство современного типа и объема на почве свободного договора, с одной стороны, и тесная зависимость современной духовной жизни человечества от матери­альной основы, с другой стороны, должны логически привести анар­хизм к отрицанию современной культуры. Так и поступают наиболее последовательные теоретики анархизма, как, например, Толстой, ко­торый требует возвращения людей к чисто земледельческому быту. Между прочим, мы находим у него указание, что в Сибири, в глухих местах, отыскивались сельские общины, которые обходились без всякой власти. Действительно, были случаи, что правительство от­крывало деревни, которые жили совершенно независимо от государ­ства. Ho не говоря уже о том, что у них существовала своя внутренняя власть, — такое явление было возможно лишь при том условии, что эти общины были совершенно изолированы, и на земли, находив­шиеся в их распоряжении, у них не было конкурентов. Ho когда в Си­бири появлялись новые поселения и население становилось гуще, то положение изменилось. Между новыми и старыми поселенцами про­исходили распри, которые требовали урегулирования отношений при содействии государственной власти. Последовательным анархи­стам едва ли возможно остановиться на чисто земледельческом быте; нужно идти назад еще дальше. Быть может, только элементарный быт бродячих звероловов представляет те условия, при которых можно обходиться без государства. Ho если бы человечество и согласилось, отказавшись от всех приобретений культуры, вернуться к первона­чальной стадии своего развития, оно не могло бы этого сделать те­перь уже потому, что подобные формы быта возможны лишь среди редкого населения, разбросанного на огромных пространствах.

Для анархической теории, в сущности, есть только два выхода из этого положения. Один выход, на который указывают некоторые сторонники анархизма, заключается в предположении, что возможен технический переворот, который совершенно изменит современные условия труда и сделает организацию производства, основанную на сложном разделении труда, совершенно ненужной. Некоторые авто­ры, указывая, что современные машины по мере их усовершенство­вания требуют все менее и менее специальной подготовки и навыка и становятся доступными всякому человеку, мечтают, что будет создан ряд машин, которые будут вырабатывать всевозможные продукты, и что каждый человек в отдельности будет способен управлять этими машинами, производя сам для себя все необходимое, и будет, таким образом, вполне независимым от других.

Если бы действительно технический прогресс дошел до того, что человечество могло бы без всякого труда или с самым ничтожным трудом добывать от окружающей природы решительно все необхо­димое, то, несомненно, что условия общественной жизни изменились бы, люди сделались бы гораздо более независимыми друг от друга, чем теперь, и тогда потребность в принудительной территориальной организации, во всяком случае, значительно ослабела бы, а, может быть, и совершенно отпала бы. Ho пока такой технический перево­рот относится к области мечтаний.

Другие отрицатели государства также надеются на переворот, но не технический, а нравственный. У современного человека наряду с чувством эгоизма заложен в душе и альтруизм, но, в общем, эгои­стические чувства преобладают над альтруистическими. Если пред­ставить себе, что альтруизм станет единственной основой челове­ческих поступков или, по крайней мере, получит решительное пре­обладание над эгоизмом, условия человеческой жизни изменятся и принудительная организация станет излишней. Если каждый человек во всякий момент готов будет уступить другому имущество, подчи­нить всю свою работу указаниям другого, то возможно будет орга­низовать производство без принудительной власти. Тогда, как меч­тает один из теоретиков анархизма, добровольцы выработают план общественного производства, и все люди немедленно примут этот план и подчинятся ему.

Ha этой почве могут стоять лишь те мыслители, которые признают возможность внезапного нравственного перерождения человечества и не считаются совершенно с действительным историческим ходом человеческого развития. Если же стоять на научной точке зрения и отказаться от веры в чудеса, то на таком воображаемом перевороте нельзя строить никаких расчетов.

Принципиально отрицать возможность нравственного перерож­дения человека мы не можем потому, что нет пределов человеческо­му развитию. Если человек, произойдя от животного, в течение сотен тысяч лет достиг современной ступени развития, TO для его психи­ческой эволюции открываются безграничные перспективы. Ho здесь идет речь именно о постепенной эволюции, которая потребует, быть может, тысячелетий.

C этой точки зрения, и современное государство, и государство будущего, которое возьмет общественное производство в свои руки, являются необходимыми этапами в развитии человека: они являются школой для человечества.

И тут будет уместно вспомнить Аристотеля, который оспаривает положение Сократа, что добродетели можно научиться. (Сократ ис­ходил из мысли, что достаточно убедить людей в разумности извест­ного порядка, чтобы они немедленно его осуществили.) Аристотель это отрицает; он говорит, что человек не «научается» добродетели, а «приучается» к ней, и государство именно является приучающей к добродетели школой. И в этом он видит высшую цель государства.