Кровная месть и куначество
Ни у кого из современных кавказоведов не вызывает сомнения, что кровная месть (авар, бидул къисас, от арабского шариатского термина кисас\ аналогичное понятие есть во всех кавказских языках) была издавна широко распространена во всех районах Северного Кавказа.
Между тем в нашем распоряжении имеются лишь единичные описания случаев кровомшения в Нагорном Дагестане в дореформенную эпоху. Причем это весьма нетипичные примеры, когда столкновения между тухумами или джамаатами спорадически возобновлялись на протяжении жизни нескольких поколений. Например, в даргинском селении Кадар два тухума враждовали около 200 лет, с XVII до 60-х годов XIX в. (Комаров: 1868, 43^9).O кровной мести до эпохи российского завоевания приходится судить лишь по косвенным данным: записям решений сельских сходов о мерах предотвращения этого явления, скупым «историческим записям» (таварих) на полях арабских рукописей XVII-XK вв., а также по устным преданиям горцев. Следует признать возможной лишь частичную реконструкцию этого явления до начала XK в. B методологическом отношении крайне опасно принимать на веру устные рассказы стариков о правилах кровомшения, принятых у их предков. He говоря об ошибках памяти, нельзя забывать, что самые ранние такие свидетельства записаны в начале XX в., т.е. юность рассказчиков приходилась уже на пореформенное время. Еше сомнительнее мне представляется проецирование случаев кровомшения, зафиксированных в XK — начале XX в., на более раннюю эпоху. Между тем эта ошибка встречается наиболее часто даже в скрупулезных и точных исследованиях (см., например: Агларов: 1988, 158-159; Чурсин: 1995, 18-19; Бабич: 1999, 55-74).
Основываясь на записях дореформенного адата, можно с уверенностью говорить о том, что кровомшение было ответной мерой на оскорбление женшины, захват земли, умышленное ранение или убийство, а также тяжкое оскорбление словом или действием (кража лошади или собаки хозяина либо нанесение им увечья ит.п.) (см.: Ги- датлинские адаты: 1957, 14, 18, 32, 34).
Например, мололой человек ухаживает за девушкой, обешает жениться на ней, затем почему-либо отказывается от своего намерения. Братья или другие близкие родственники девушки, считая, что девушке и всей фамилии нанесено оскорбление, мстят обидчику, преследуют его, убивают. Начало конфликту положено. Или за одной девушкой ухаживают двое; один предлагает другому оставить девушку в покое, тот не соглашается; возникает вражда, приводящая к убийствам и кровомшению (см.: Хрестоматия по истории права и государ- стваДагестана: 1999,1, 53, 69).
B условиях малоземелья к кровной мести между тухумами и даже целыми селениями могли привести поземельные споры, B ОСНОВНОМ O праве пользования пастбищами и водоемами. Ссоры и драки нередко заканчивались увечьями и убийствами, за которые адат устанавливал кровомшение (см.: Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, I, 52, 69) (об аналогичных законных поводах для кро- вомщения в других районах Кавказа — Чечено-Ингушетии, Северной Осетии, Кабарде и Грузии — см.: Гаглоев: 1964, 254; Барамия: 1965, 15; Плиев: 1969, 6; Думанов: 1990, 97-98; Бабич: 1999, 57; по другим регионам мусульманского Востока, в частности по Египту, где кровная месть до сих пор не изжита, см.: Айру: 1954, 154; Peters: 1999).
Считалось, что все эти действия пятнают бесчестьем не отдельного человека, а весь его род, тухум. Смыть это бесчестье можно было лишь кровью тухума обидчика (авар, бидул хІакь босизе — букв, «взять долг за кровь»), либо действуя до полного физического истребления клана виновного (в основном в случае изнасилования), либо совершая однократный акт мести, как бы пресекая насилие — насилием.
Мстить старались именно убийце. Если не удавалось, убивали кого-либо из его близких родственников, но только в исключительных случаях — общественное мнение не поошряло такие действия.
Обязанность кровомшения лежала прежде всего на родных братьях пострадавшего или убитого. B арабоязычных сводах адата для обозначения этих лиц существовал специальный термин — «держатель крови» (араб, сахиб ад-дам) Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, I, 49-51).
Если не было брата, мстить должны были ближайшие родственники по отцовской линии. При отсутствии таковых — члены тухума, к которому принадлежал убитый. Однако на практике последнее правило, хотя и возможное чисто теоретически, обычно не применялось. Если при встрече с убийцей член рода не совершал акта кровной мести, общественное мнение всей общины резко осуждало его. Отмечены случаи, когда вдова убитого внушала сыну с малолетства как святую обязанность отомстить за отца. И много лет спустя акт мести совершался (Чурсин: 1995, 18). Аварцы даже сложили баллалу о сестре-героине, поехавшей в далекую Хевсуретию (Грузия), чтобы отомстить за убитого в набеге брата (Героические песни: 1971, 113).Очутившиеся на Кавказе путешественники XVIII — начала ХХв., пленясь местной экзотикой, нередко сгущали краски, описывая кро- вомшение. B сборнике адатов, составленном в 1845 г. войсковым старшиной Черноморского казачьего войска А.А.Кучеровым, отмечалось: «Мщение у горцев развито в высшей степени... Отец семейства рассказывает уже детям своим — отрокам о мшении как о высшей добродетели, которую он внушает им выполнять непременно, а сии впоследствии внушают оное своим детям, и таким образом переходит оное мшение из рода в род, отчего получивший обиду изыскивает все средства, позволительные и непозволительные, отмстить достойно обидевшему его. Ha сем-то основано у них правило, что кровь отвечает кровью, или, как они выражаются, „кровь за кровь“, то есть что убийца непременно должен быть сам убит» {/Іеонтович: 1882, I, 140). Сильно драматизировал ситуацию и А.К.Сержпуговский, проехавший по Нагорному Дагестану в начале XX в. По его словам, «месть продолжается иногда многие годы; от нее погибают не только семьи, но нередко целые селения» (Сержпутовский: 1916, 288-289).
Ha практике в большинстве случаев кровная месть сдерживалась так называемой системой композиций — натуральньис или денежных штрафов согласно нормам обычного права. По словам большого знатока адыгского быта Л.Я.Люлье, «у горцев кровомщение не есть необузданное, неудержимое чувство, вроде вендетты корсиканцев; это скорее обязанность, налагаемая честью, общественным мнением, требованием крови за кровь» Дюлье: 1859, 40).
Бежтинская пословица гласит: «Гье гьейд боцІона бахъаас» (букв. «Кровь кровью не смывается») Дугуев, Магомедов: 1994, 144). B некоторых обществах существовали правила, по которым кровомшение ограничивалось восемью поколениями по прямой отцовской линии родства (например, в с. Ky- бачи) (Агларов: 1988, 130). Однако чеченцы, например, говорили: «Мы кровь своих убитых не продаем» Даудаев: 1872, 25-26).Гидатлинские адаты XV-XVII вв. и большинство других сводов норм обычного права позднесредневекового Дагестана устанавливают в возмещение за убийство, увечье или тяжкое оскорбление (например, изнасилование жены, прелюбодеяние) не талион, а цену крови (дият; алым) (Гидатлинские адаты: 1957, 14-21; Дагестанские исторические сочинения: 1993, 98, 144). Сохранилось немало договоров между разными обшествами об унификации этого штрафа (Гидатлинские адаты: 1957, 32-33, 34-35, 38-39; Из истории права: 1968, 222, 224, 226, 231-232; Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, I, 32, 47^8, 49-53, 72-73, 74, 89-90, 98-99, 101-102; мечетный архив с. Хуштада и проч.).
Пролитая кровь представителей разных сословий горского общества традиционно оценивалась по-разному, особенно на Северо-Западном Кавказе и в равнинном Дагестане. По подсчетам В.К.Гарданова, изучавшего адат кабардинцев, «цена крови» князя «колебалась от 6 до 8тыс. быков... тогда как „цена крови“ простого свободного адыга (кабард. лъхукъуэлГ) составляла в XVIII в. всего лишь ІбОбыков...». За убийство раба платили его «рыночную стоимость» (Гарданов: 1967, 233). По верному замечанию В.Х.Кажарова, «высокая „цена крови“ князя укрепляла и безопасность его подвластных» (Кажаров: 1994, 406). Согласно адату, кровная месть не могла быть обращена против лица, занимающего более высокое положение в социальной иерархии.
B большинстве районов Нагорного Дагестана и Чечни с сильной независимой общиной для предотвращения взаимного истребления целых тухумов было принято высылать убийцу (а в некоторых районах — и его ближайших родственников) далеко за пределы владений той сельской общины и даже конфедерации («вольного общества»), откуда он происходил.
Многие селения Нагорного Дагестана основаны тухумами кровников, бежавшими от кровомшения. B Анди немало фамилий выходцев из Цудахарского и Акушинского «вольных обществ», а в Гидатле, Акуше, Пудахаре — андийских и т.д. (Шиллинг. Народы андо-цезской группы).B Гидатле для примирения (авар. маслахІат/маслигІат [маслахат/ маслиат] от араб, сулх, мусалаха) враждующих фамилий собирались старшины ipy'aca) всех шести селений, составлявших Гидатлинское «вольное общество». При этом совершался следующий обряд (тюрк. бет гермек). Члены враждующих фамилий становились в два ряда. Между ними стояли старшины нз нейтральных фамилий. Один из них читал молитву, затем произносил речь, заклиная навсегда прекратить вражду. После этого мир объявлялся восстановленным и устраивалось угощение (в некоторых обществах — за счет нейтральных фамилий) (Гидатлинские адаты: 1957, 35, 39). Примирение иногда сопровождалось уплатой виновной стороной некоторой компенсации деньгами или имуществом, но делалось это негласно, иначе пострадавших могли обвинить в корыстных побуждениях. После примирения кровники становились «кровными братьями» (авар, бидул ваиал, см.: Агларов: 1988, 130).
Положение кровника или путника регулировалось обычаем гостеприимства, распространенным практически у всех мусульманских и христианских народов региона. «Есть три качества, — отмечал в своих наблюдениях о жизни черкесов Дж.Лонгворт, — которые в этих краях дают человеку известность, — храбрость, красноречие и гостеприимство» (Адыги, балкарцы и карачаевцы: 1974, 516). «Гостеприимство у черкесов считается первейшей добродетелью, и гость у них, кто бы он ни был, есть особа неприкосновенная», — сказано в сборнике ада- товА.А.Кучерова^7еонтович: 1882,1, 125).
O гостеприимстве горцев с теплотой отзывались дореволюционные авторы, очутившиеся в самых отдаленных районах Нагорного Дагестана, Чечни или Грузии. «Можно смело утверждать, что только свя- шенный обычай гостеприимства дает возможность проникнуть в эту почти недоступную страну», — писал A.K.Сержпутовский (Сержпугов- ский: 1916, 6).
Традиционно отношение горца к гостю-кунаку основывалось на двух принципах: во-первых, оно распространялось на любого человека, в том числе преступившего закон и даже изгнанного из своего общества как кровника; во-вторых, ради безопасности гостя хозяин обязан был жертвовать всем, даже собственной жизнью (Кажаров: 1994, 321). B случае убийства кунака в доме, где он укрылся, хозяин отвечал за пролитую кровь как перед родственниками погибшего, так и перед своим джамаатом. Согласно Гидатлинским ада- там, «с того, кто навел чужака не из нашего союза (араб, ахал мин гайр нахийати-на, в значении бо, „вольное общество“) на переселившегося в наш союз (ман назала би-нахийати-на) [кровника] с тем, чтобы убить его, [брать] котел для пени (араб, филйа) [в пользу союза]» (Гидатлинские адаты: 1957, 26; пер. мой. —В.Б.). Эти нормы не раз спасали жизнь горцев, оказавшихся в положении беглецов-абре- ков. Следует заметить, что мечети и другие священные места правом неприкосновенности не пользовались: «В мечеть убежишь, и там не оставлю» — гласит аварская поговорка (Чурсин: 1995, 18).Куначеские отношения связывали не только отдельные семьи и кланы, но сельские обшества или даже государства. Об этом свидетельствует один любопытный документ. Когда в 1774 г. Кабарда отошла по Кучук-Кайнарджийскому миру к России, которая свои притязания на нее обосновывала тем, что кабардинцы с XVI в. платили дань московским царям, то кабардинцы написали русским властям, «что они никогда в российском подданстве не были и если со времен царствования Иоанна Васильевича имели сношения с этим государством, то не как подданные и покорные царю, а лишь как конаки (т.е. кунаки.—В.Б.)» (Броневский: 1996, 123). B данном случае кабардинцы апеллировали к хорошо известному горцам правилу, согласно которому любой гость считался гостем всего обшества или княжества, которое должно было обеспечивать его безопасность всеми доступными ему средствами.
B Нагорном Дагестане похожие отношения иногда устанавливались между ханствами и «вольными обшествами». Недаром в ботлих- ском, годоберинском, чамалинском и ряде других андийских языков слово «аварцы» (подданные Аварского ханства) стало синонимом «гостя, кунака» (Смирнов: 1989, 135-141; подробнее об этом см.: Бобровников: 1998в, 111, 129; 2001r, 74, 93).
Согласно адату, к числу особо тяжких и бесчестных проступков относилось нарушение неприкосновенности лиц, находившихся под зашитой обшины: гостей, пугников, кровников-канлы, дибиров, суфиев, пастухов или других наемных работников, временно обосновавшихся в селении ремесленников. Имелись специальные постановления по союзам общин (а не только по одному селению), оберегавшие кровников, нашедших зашиту у обшества. «Если [канлы не из нашего союза] был убит по наводке и доносу, —говорится в постановлении Гидат- линского союза, — то на доносчике лежит выкуп {аийа) и кровная месть» (фа-‘алай-хи... дам) (Гидатлинские адаты: 1957, 26; пер. мой. — В.Б.; см. также аналогичное постановление аварского селения Обода: Хрестоматия по истории права и государства Дагестана: 1999, II, 98).
Примечательно, что доносчик приравнивается к убийце и к нему применяются адекватные меры: дият, или кровомшение, — настолько велика цена нарушения иммунитета лица, находящегося под покровительством обшины на ее территории.
Согласно обычному праву, тухум (кабила) считался неделимой социальной единицей и юридическим лицом. Это представление отразилось в обычае совместной присяги. Чтобы снять с себя подозрения в совершении какого-либо преступления или противоправного поступка в случае, когда явных улик не было, член тухума должен был «очиститься» совместной присягой сородичей (тахлиф). Существовал специальный юридический термин, означавший человека, приносившего такую присягу, — тусев (тюрк.). Присягавшему было достаточно поклясться именем Аллаха, что подозреваемый невиновен в возводимом на него преступлении. Однако чаше в дореформенном Нагорном Дагестане применялась так называемая кебинная присяга по адату (кебин талак, хатун талак). B случае открывшегося лжесвидетельства поклявшийся обязан был развестись с женой. Уличенный холостой лжесвидетель, принесший кебинную присягу, передавал в вакф местной мечети свою землю (араб. мулк).
Количество присягающих различалось в зависимости от тяжести обвинения. Очень серьезное дело о прелюбодеянии требовало у аварцев совместной присяги 26 человек. Характерное постановление Цекубского джамаата по этому поводу гласит: требуется «присяга (тахлиф) пятнадцати ближайших сородичей (акариб ар-раджул), чтобы снять... [обвинение] в прелюбодеянии». B том же адатном кодексе говорится: «...вместе с [подозреваемым в] краже лошади клянутся [, чтобы обелить его,] пятнадцать мужчин из его тухума (мин кабила- тих), в краже быка — семь, коровы — пять, овцы — один», но «если кто-либо не признает себя виновным в поджоге [чужого] мулька (частно-семейной собственности. —В.Б.), то должен очиститься присягой (би-халф) пятнадцати сородичей из своего тухума (мин кабилатих); если же он не признает себя виновным в поджоге харима (неделимых обшинных угодий.—В.Б.), то [также] должен очиститься присягой пятнадцати мужчин, по пять человек от каждого тухума (мин кулл кабила) [селения]» Р(аза каус расма’ цекал ва ‘адати-хим: 1965, 104, 105, 106; пер. мой. —В.Б.). Нередко руководители клана пытались не допустить своих родственников к лжесвидетельству, боясь положенного за него по адату наказания.
2