Этнография и политика на советском Северном Кавказе
Обший курс советской правовой политики в значительной мере определил ход развития права на Северном Кавказе и других «восточных окраинах» СССР. Однако здесь были свои нюансы ее осуществления.
Если в Центральной России ранние советские реформы опирались на идеологию разрушения «старого режима», то на окраинах они первоначально ставили целью освобождение аборигенов от наследия колониального гнета и «пережитков» прошлого. Из-за малочисленности судебно-административного аппарата в первые десятилетия Советской власти проводниками правовых преобразований большевиков оказались этнографы[24].Ранняя советская эпоха оказалась периодом расцвета российской этнографической школы. B 2СЬе годы началось планомерное научное изучение Северного Кавказа, Средней Азии, Сибири и Лальнего Востока. Стали проводиться длительные экспедиции, аналог более поздних «включенных обследований» (англ, participant observation) западных этнологов-функционалистов. Причем если у истоков западной этнологии стоял уже не раз упоминавшийся в этой книге Б.Малинов- ский, полевая работа которого началась с высылки его англичанами на острова Тробриан как австрийского подданного в годы Первой мировой войны, то основателями советской этнографии стали этнографы-романтики В.Г.Богораз ГГан), Л.Я.Штернберг, В.И.Иохельсон и другие бывшие революционеры, увлекшиеся изучением народов Сибири и Лальнего Востока еше в конце XK в., когда они отбывали ссылку в этих местах. Интересно отметить, что некоторые из них, например Богораз, имели также юридическое образование.
Современные горцы
По мнению Богораза, этнограф должен совмещать научные исследования с участием в преобразовании окраин, с культурно-просветительской работой среди народностей, которыми он занимается. Богораз призывал «посылать на Север не ученых, а миссионеров, миссионеров новой культуры и советской государственности.
He старых, а молодых, не испытанных профессоров, а начинающих, только что окончивших курс работников, воспитанных новой, советской средой и готовых нести на Север весь пыл энтузиазма, рожденный революцией, и умелость практической работы, отточенную в революционном процессе. Эти молодые работники Северного комитета должны предварительно получить полное и тщательное научное образование, по преимуществу этнографическое. Ho на Севере их основная работа не научная, а практическая» (Богораз: 1925, 49). Свое жизненное кредо он выразил следующим образом: этнография «как наука о народах и человеческом обществе вообще» должна стать «действительной основой всех социологических и общественных исследований». Она «должна научить... деятелей реформ уважать в аборигене человека, всеми силами стремиться к подробному изучению его условий жизни и прежде всего языка... и быть готовым разделить с аборигенами тяготы их повседневной жизни» (Богораз: 1923, 176; 1925, 49). Идеи и научные методы Богораза оказали огромное влияние на становление советской этнографии. Он был популярен не только на Севере, но и в Центральной России и на Кавказе. Списки подготовленной им в 1925 г. «Программы курса полевой этнографии» с подробнейшими рекомендациями по сбору этнографического материала можно обнаружить даже в республиканских центрах Северного Кавказа (см., например: РФ ИИАЭ, ф. 5, оп. 1, д. 1535, л. 214>1).Похожих взглядов придерживались этнографы, занимавшиеся мусульманскими регионами СССР, в частности Северным Кавказом. Обшей для них была критика дореволюционной «колониальной» науки и администрации, видевших в аборигенах злобных и примитивных дикарей. Занимавшийся Дагестаном этнограф и краевед А.Е.Скачко отмечал, что чиновники местной администрации, перешедшие в советский аппарат из военно-народного управления, все еше «заражены духом колониализма» и привыкли «видеть в аборигенах каких-то тварей» (ГАРФ, ф. 3977, оп. 1, д. 2, л. 543; см. также: Скачко: 1931). Подобно Богоразу, он выступал за уничтожение любых форм «политического и экономического порабощения восточных окраин», за их экономическое и культурно-правовое развитие (Скачко: 1923, 13-18).
B 20-е годы А.Е.Скачко работал в Народном комиссариате по делам национальностей, а затем, до 1926 r., был представителем ДАССР при Президиуме ВЦИК РСФСР (ЦГА РД, ф. р-37, оп. 20, д. 100, л. 100).Большинство российских этнографов с восторгом приняли революцию. Уже в конце 10-х — начале 20-х годов они активно включились в культурно-просветительскую деятельность на советском Востоке (подробнее см.: SIezkine: 1992, 52-76; Hirsch: 1997, 252-253). B 1924 г. Богораз и Штернберг вошли в Комитет поддержки народов Севера при ЦИК СССР, до 1935 г. активно участвовавший в проведении советских реформ в Сибири. Еше раньше, в апреле 1917 r., в Петрограде была создана Комиссия по изучению племенного состава населения России (КИПС). Фактически она продолжила работу прекратившего этнографические изыскания Русского географического общества. B Комиссии было шесть отделов, в том числе Кавказский под руководством известного лингвиста и этнографа Н.Я.Марра. КИПС объединяла в своих рядах этнографов, лингвистов, географов, юристов. После окончания Гражданской войны при поддержке властей она проводила регулярные полевые обследования горных районов Кавказа, участвовала в подготовке первой советской переписи населения 1926 r., а также республиканских законодательств (Страницы отечественного кавказоведения: 1992, 9-10).
После революции в Дагестане и других советских автономиях Северного Кавказа сложилась сеть краеведческих музеев, обществ и научно-исследовательских учреждений. B 1919г..во Владикавказе было организовано Историко-филологическое общество, в 1925 г.
преобразованное в Осетинский научно-исследовательский институт (НИИ) краеведения. B 1925-1927 гт. подобные НИИ появились в Ингушетии и Кабардино-Балкарии, в Краснодаре было создано Общество изучения Адыгейской автономной области. B Ростове-на- Дону возник Краевой горский НИИ. B отличие от других научных учреждений ростовский институт занимался в основном изучением «адатной проблемы» на советском Кавказе. B этом была немалая заслуга одного из его первых сотрудников, известного этнографа и историка права А.М.Ладыженского.
Ежегодно он устраивал полевые выезды сотрудников НИИ в горные районы Северного Кавказа для сбора материалов по обычному праву горцев. B духе ранней советской эпохи Краевой горский НИИ увлекался научным прогнозированием будущего адата в регионе, разрабатывал для республиканских властей «наиболее правильные пути к изжитию отрицательных элементов горского быта» (Революция и горец: 1928, № 1, 50-52). B Махачкале появились Дагестанский краеведческий музей и Институт национальной культуры (Страницы отечественного кавказоведения: 1992, 19). Среди их сотрудников оказались такие крупные местные этнографы, как дагестанские краеведы Б.Далгат и Б.Малачиханов. Тут же работали ленинградские и московские специалисты. Наряду с изучением языков и материальной культуры горцев эти учреждения продолжали сбор данных по кавказскому обычному праву іДальикен- ский: 1928). Интересные материалы и арабоязычные документы эпохи Кавказской войны и российских реформ на Северном Кавказе XK в. были собраны в Дагестане в 1936-1937 гт. Кавказской исто- рико^Зытовой экспедицией Исторического музея Москвы. Bo главе ее стояла сотрудник музея А.Б.Закс. Собранные экспедицией уникальные данные составляют основу кавказской коллекции ГИМ (подробнее об этом см.: Закс: 1941, 151-185).B 30-е годы в CCCP оформилась всесоюзная структура учебных и академических учреждений, в которых работали этнографы-кавказоведы. B 1930 г. КИПС была преобразована в Институт по изучению народов СССР. Bo главе его до своей смерти (1934 г.) стоял Н.Я.Марр. B Институте было 9 секторов, созданных по региональному принципу, в том числе Северокавказский. B том же году на базе Азиатского музея и Лазаревского института восточных языков был создан Институт востоковедения AH СССР, в составе которого имелся Кавказский кабинет. Какое-то время им руководил ученик Марра талантливый лингвист, историк и этнограф А.Н.Генко. Наконец, по решению Президиума AH CCCP в 1933 г. в Ленинграде был создан Институт этнографии и антропологии. B 1942 г.
появилось его московское отделение. Это учреждение стало основным центром советской академической этнографии, в том числе и кавказоведения (Страницы отечественного кавказоведения: 1992, 9, 21).Ло конца 20-х — начала 30-х годов советская этнография оказывала немалое влияние на разработку и проведение реформ на советском Востоке. B вузах Москвы и Ленинграда обучали национальные кадры для Кавказа и других регионов советского Востока. Так, на этнофаке МГУ «готовили работников в области культурного строительства народов СССР» (Этнологический факультет: 1927). B науке того времени наряду с довольно слабым марксистским направлением существовал целый ряд немарксистских научных школ (подробнее см.: Токарев: 1971, 115-116; SIezkine: 1994).
B 30-е годы началось наступление на немарксистскую академическую науку. B академических институтах и вузах стали «прорабатывать» персональные дела Богораза/Чурсина, Косвена, Ладыженского и прочих виднейших отечественных этнографов, «уклонившихся от марксизма». Ha страницах журнала «Советская этнография» их систематически обвиняли в отсутствии классового подхода, в изврашении целей социалистического строительства на советском Востоке, «буржуазном национализме». B 1938 г. в Ленинграде по обвинению «в антисоветской пропаганде» был арестован А.Н.Генко. Около двух лет он провел в тюрьме, ненадолго выпущен, но в сентябре 1941 г. повторно арестован. Через 4 месяца он скончался в больничном изоляторе тюрьмы НКВД в Ленинграде (Репрессированные этнографы: 1999, 104-109). B НКВД ДАССР погиб Б.Малачиханов. Другие известные кавказоведы кончили не столь трагично, но также испытали преследования при жизни и гнет советской цензуры после смерти. Достаточно вспомнить, что ученик Генко Л.И.Лавров вынес немало неприятностей только из-за того, что был сыном священника. Концепция учителя Генко Н.Я.Марра была разгромлена Сталиным, а научное наследие ученого после этого было надолго предано забвению.
Начиная с 40-50-х годов XX в. этнографы все реже участвуют в разработке советских социально-правовых преобразований.
B 60- 80-е годы их полностью вытеснили из этой области юристы. Последние еше в 20-30-е годы изучали по заданию республиканских властей кровную месть, баранту, многоженство и прочие поставленные в CCCP вне закона практики адата и отчасти шариата, продолжавшие встречаться у советских мусульман. Они участвовали в подготовке неоднократно упоминавшейся выше X главы УК РСФСР о «Преступлениях, составляющих пережитки родового быта», а позднее разрабатывали совместно с работниками прокуратуры конкретные меры борьбы с теми же явлениями, получившими в советской юридической литературе определение «бытовых преступлений». C 60-х годов большая часть юридических исследований современной соционормативной культуры северокавказских мусульман проводилась в стенах Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности при Прокуратуре. Они были закрыты для широкой публики, как и служившие материалами для этих работ архивы республиканских Верховных судов (подробнее об этой еше малоизвестной странице отечественной этнографии и социологии права см. в работе: Бабич: 1999, 10-13; библиографию работ советских юристов по обычному праву и особенно кровной мести см. там же, 24-27).Подобные «научно-практические» юридические исследования проводились в Махачкале и других республиканских центрах Северного Кавказа. Особенностью Дагестана было вовлечение в эти работы некоторых местных этнографов и историков. Нередко случалось, что бывшие историки и этнографы становились либо практикующими юристами, либо работниками Верховного суда и Прокуратуры республики. Таких специалистов были единицы, и почти все они кончили тем, что ушли из науки в политику. Среди известных дагестанских историков, этнографов и юристов позднего советского времени, работавших в органах власти, следует отметить крупного дагестанского специалиста по адату Х.-М.О.Хашаева, который занимал во второй половине 50-х годов пост главы Прокуратуры ДАССР (Хашаев: 1980, 1-8). Дагестанский юрист и историк А.Б.Баймурзаев, занимавшийся шарсудами в ДАССР, какое-то время работал следователем прокуратуры. Другой исследователь дагестанского адата, А.С.Омаров, в 70-80-е годы возглавлял Верховный суд' ДАССР. Большинство же этнографов времен «застоя» сосредоточились на изучении материальной культуры и «пережитков» местных бытовых обычаев, по возможности игнорируя современность. Власти не поощряли, а порой и прямо запрещали исследование современных несоветских институтов и обычаев на советском Востоке. Поэтому многие ученые ограничились изучением дореволюционного прошлого. Недаром большая часть этнографических публикаций 60-х — начала 90-х годов завершается началом ХХв. (см., например: Гаглоев: 1964; Шаманов: 1972; Ara- ширинова: 1978; Гаджиев: 1988; Азизов: 1988; Лугуев, Магомедов: 1994; Мусаева: 1995).