2.2.8. ОСОБЕННОСТИ ГЕНЕЗИСА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В НОВГОРОДСКОЙ И КИЕВСКОЙ ЗЕМЛЯХ

Обстановка постоянной войны, в которой пребывали восточные славяне, способствовала созданию более прочного единства на базе формирующихся военных союзов племен. Такими важнейшими по­литическими центрами в эпоху раннего Средневековья становятся Куяба, Славия и Артания.

2

кое отождествление в науке — весьма спорное .

Надо сразу отметить, что географическое расположение пос­леднего центра по-прежнему остается предметом научных дискус­сий, тогда как расположение двух первых практически разногла­сий не вызывает. Главным в связи с этим остается незыблемый ис­торический факт наличия двух ранних государственных образова­ний со своими устойчивыми правовыми традициями, как будет по­казано далее, и с центрами в Киеве и Новгороде. Эти особенности подчеркиваются и зарубежными исследователями русского средне-

3

векового права .

Следствием процесса объединения племен стало образование двух начал будущего Древнерусского государства: вокруг Новгоро­да во главе со словенами и Киева во главе с полянами. Причем, как отмечает В. Л. Янин, "Новгород на заре своей истории возник не как центр только племенного союза новгородских словен, а как столица громадной разноплеменной федерации нашего Северо-Запада, со­стоящей из племен западных и восточных славян и аборигенных племен угрофинского происхождения"[191]. Новейшие археологические открытия, связанные с новыми материальными источниками эпохи раннего Средневековья, а также нахождение берестяных грамот показывают принципиальную разницу в формировании государ­ственности в этих двух политических центрах (Киеве и Новгороде).

Особенности организации государственной власти имелись как у новгородской государственности, так и у киевской.

"История Новгорода составляет любопытнейшую часть всей древней российской"[192], — отмечал известный исследователь русской истории Н. М. Карамзин. Новгород был одним из центров, где обра­зовывалась русская государственность[193]. Новгородское государствен­ное образование было полиэтничным государственным образовани­ем. Помимо словен туда входили племена кривичей, чюди, мери, веси. Интегрирующим политическим началом в этом полиэтничном, по

Существу конфедеративном государственном образовании была эт­ническая группировка словен во главе со своим князем Словеном. В 859 г., как отмечается в летописи, каким-то образом правление ди­настии Словен прекратилось. Очевидно, это произошло вследствие покорения указанного племени другой группировкой — "находни— ками-варягами", что привело к разрушению хрупкого равновесия между различными полиэтничными группировками. После изгнания ненавистных "варягов-находников" борьба за власть приобрела ожесточенный характер. Как отмечает летописец "и въста род на род"[194], это была настоящая борьба "княжеских родов, княжеских ди- настий"'[195]. В обстановке такой борьбы было принято компромиссное решение о приглашении на княжение князя со стороны. И это не потому, что в противоборствующих родах отсутствовали собствен­ные князья, способные возглавить конфедерацию, а потому, что, как полагали, князь со стороны не будет связан интересами какой-то определенной группы племен. Желание иметь именно такого князя со стороны подтверждается и Никоновской летописью: "...Да кто бы В нас князь был и владел нами; поищем и уставим таковаго или от нас, или от Казар, или от Полян, или от Дунайчев, или от Варяг"[196]. Как видим, даже в этих условиях, в обстановке непрекращающейся борьбы между родами, как представляется, все-таки сохранялись остатки старой государственно-правовой структуры, поддержива­ющей некую стабильность и способствовавшей выработке согласо­ванных решений, хотя бы, например, такого важного решения, как приглашение на княжение постороннего князя.

К тому же в соседних территориях устанавливалась похожая власть скандинавских варягов, о чем повествует летописец, отме­чая: "...и пришел старейшиною Рюрик седее в Новгороди, а Синеус,

брат Рюриков, на Белиозере, а Трувор вы Избрьсце; и начата вое—

2

вати всюду" .

В том, что князья, которых приглашали на княжение, были иноземцами, не было ничего удивительного. Иноземные правители в процессе формирования государственности — скорее закономер­ность, нежели исключение3. То же самое происходило и на юге Руси. В условиях существования межплеменной федерации, которая пред­шествовала образованию единой русской государственности, при так называемом вечевом строе[199], часто возникали межфедеральные кон­фликты. К их разрешению прибегали призванием иноплеменников, так как предполагалось, что они меньше всего связаны интересами какого-нибудь племени и будут справедливы в разрешении проти­воречий. Такую особенность подчеркивает известный исследователь взаимоотношений Руси с норманнами X.

Приглашая князя на княжение в Новгород из датского коро­левского рода Скьелдунгов[201], боярская аристократия сразу же ого­варивала его правомочия. Эти правомочия и их пределы отражают­ся уже в летописи: "Поищем себе князя, иже володел нами и рядил по праву"[202]. Как видим, в лице князя новгородцы желали видеть не полновластного хозяина, вершителя их судеб, а лишь представите­ля княжеской силы, т. е. силы государственной, способной решать противоречия, возникающие в полиэтничной федерации по праву, а значит, по справедливости. В решении таких вопросов князь опи­рался на свою дружину. Только в такой форме, определенной бояр­ской аристократией, и была приемлема княжеская власть в Новго­роде.

В этой обстановке ожесточенной междоусобной борьбы за власть в Новгороде, в соответствии с компромиссным решением боярской аристократии, появляется знаменитый Рюрик со своей дружиной — • скандинав (варяг), легендарный родоначальник правящей династии на Руси.

В Скандинавии варягами (varringar) назывались воины, кото­рые нанимались на службу к византийскому императору, заключая при этом соответствующий договор и давая при этом клятву (var).

Легенда о Рюрике, о призвании варягов на княжение в Новго­род легла в основу так называемой норманнской теории происхож­дения Древнерусского государства. К сожалению, из-за псевдопат- риотических чувств, время от времени охватывающих некоторых российских ученых, взращенных не без идеологических удобрений, порой отрицалась любая, даже совершенно невинная, связь Рюрика С этнической принадлежностью к Скандинавии. Хотя некоторые исследователи все-таки полагают, что роль призванных варягов чрезвычайно велика в процессе формирования древнерусской го­сударственности в силу их "особой породы"[203], сыгравшей "в общем положительную роль в строительстве славянской знатью огромного многоязычного Древнерусского государства"[204], однако основная мас­са историков разделяет точку зрения М. П. Погодина, который за­явил, что варяги растворились в славянском этносе подобно капле вина в бочке воды и в процессе формирования древнерусской госу­дарственности сыграли роль хотя и важного, но тем не менее одного их многочисленных факторов[205].

Не вдаваясь в полемику ни со сторонниками, ни с противника­ми этого подхода к образованию Древнерусского государства, отме­тим следующее. Государственность на Руси стала складываться задолго до призвания Рюрика на княжение в Новгород, о чем лето­писец последовательно говорит в "Повести временных лет".

Так что же из себя представляла новгородская государствен­ность? Особенность государственности Новгорода заключалась в ограничении власти князя договором, на основании которого он при­глашался в Новгород на княжение. Именно этот договор и опреде­лял форму политического устройства Новгорода. Княжеская власть и Новгороде основывалась на договоре (ряде) и находилась под кон­тролем новгородского боярства. Как отмечает А. Е. Пресняков, опи­раясь на древнейшую Русскую Правду, которая, сохраняя черты дружинного права, отодвигает их на второй план, выполняя поже­лания новгородцев, сетующих на самоуправство княжеских дружин­ников, "княжеская власть впервые при Ярославе сперва на Новго­родской почве получает характер правительственной власти и князь из "начальника" дружины становится "земской" властью"[207].

Вопрос о том, когда и в каких обстоятельствах была закрепле­на такая традиция, остается по-прежнему дискуссионным. Долгое время в историко-правовои науке господствовала точка зрения В. О. Ключевского, согласно которой "...до второй четверти XII в. в быте Новгородской земли незаметно никаких политических особен­ностей, которые бы выделяли ее из ряда других областей Русской земли"[208]. Однако археологические открытия, сделанные Новгород­ской полевой экспедицией 1998—1999 гг., возглавляемой академи­ком В. Л. Яниным, позволили уточнить характер рождения и время новгородской государственности.

Как уже отмечалось, деятельность новгородского князя нахо­дилась под контролем новгородского боярства. Компетенция князя была четко сформулирована в договоре, который он заключал с новгородским боярством. Древнейшим договором, со времени кото­рого, как предполагалось, начинается правовая традиция закрепле­ния такого государственного устройства, является договор, заклю­ченный князем Ярославом Ярославичем — братом Александра Не­вского в 1264 г. Условия данного договора практически не претер­пели серьезных изменений вплоть до 1478 г. — до времени, когда Новгород потерял свою независимость. В условиях договора было написано: "А бес посадника ти, княже, суда не судити, ни волостии раздавати, ни грамотъ ти даяти... А волостии ти, княже, новгородь — скыхъ своими мужи не даржати, нъ держати мужи новгородьскы- ми; а даръ от техъ волостии имати"[209]. В соответствии с условиями данного договора княжеская власть была ограниченна. Князь не имел возможности самостоятельно судить — "а без посадника ты княже не судити...". Такая возможность у него имелась только под жест­ким контролем посадника. Не имел он и права приобретать земли в Новгороде на правах собственности, то есть договор не давал ему возможности закрепиться в Новгороде как собственнику, а значит и влиять на власть, как это делали новгородские бояре. Ведь новго­родские бояре по сути — это представители земельной аристокра­тии. Договор четко описывал лишь возможности финансового обес­печения княжеской власти, перечисляя волости, с которых князь имел возможность получать дары. Земельную собственность не имел не только князь, но и все его ближайшее окружение: "...ни селъ ти, держати по Новгородьки волости, ни твоеи княгыни, ни боярамъ твоимъ, ни твоим дворяномъ"[210]. Таким образом, договор изначально лишал возможности социально закрепиться князю в Новгороде. Договором специально подчеркивались "вольности в князьях" нов­городских бояр-собственников, возможность разрывать договорные отношения с князем, который таких условиях не соблюдал, и при­глашать нового на условиях, диктуемых боярской аристократией.

Описывая принесение клятвы во время заключения договора с князем, летопись неоднократно ссылается на "грамоти Ярослав— ли". Как полагает В. Л. Янин, "...совершенно оправданным представ­ляется мнение о том, что под "грамотами Ярослава" подразумева­ются документы, конституирующие государственное устройство Новгорода и выданные в начале XI в. Ярославом Мудрым. Основа­нием служит летописный рассказ о том, как в 1019 г. новгородцы деятельно помогли Ярославу Владимировичу победить Святополка Окаянного и овладеть киевским столом, за что Ярослав дал новго­родцам "правду и устав", сказав им: "...по сей грамоте ходите, яко — же списах вамъ, такоже держите". Под "правдой" следует понимать древнейший вариант главного древнерусского закона "Русской Прав­ды", помещенный в летописи вслед за сообщением 1019 г. Что же касается "устава", то надо полагать, он тождественен "грамоте", которую подписал новгородцам Ярослав"[211]. Этому есть материаль­ные подтверждения. В 1998 г. при раскопках древнего Людина кон­ца Новгорода была обнаружена громадная усадьба, которая, как ока­залось, была местом "сместного" (совместного) суда князя и посад­ника. Как уже отмечалось ранее, по договору между князем и бояр­ской аристократией судебная деятельность князя находилась под жестким контролем по сути главы новгородской администрации — посадника. И хотя мнение князя в этом суде было приоритетным, ни одного значимого судебного решения самостоятельно он принять не мог, такое решение возможно было принять только с санкции новгородского посадника. Археологические данные указывают, что древнейшие находки на этом участке относятся к 1126 г. Дата орга­низации совместного суда посадника и князя (1126 г.) подтвержда­ется "летописями и показаниями свинцовых печатей, которыми скреплялись акты земельных пожалований, купли-продажи, а так­же судебные решения"[212]. Проанализировав новые найденные источ­ники и сопоставив их с уже существующими, В. Л. Янин пришел к выводам о том, что ограничение судебной деятельности князя не может восходить ко временам Ярослава Мудрого и что невозможно отнести к началу XI в. положения договоров, запрещающие князю раздавать волости без посадника и владеть селами на территории новгородской земли. Частная собственность на землю появляется в северной Руси не ранее рубежа XI—XII вв., не существовало там до XII в. и княжеских частных владений[213]. Но ведь, как отмечает В. Л. Янин, именно в XI—XII вв. в Новгороде были сформированы государственные институты аристократического управления в виде веча с посадником, избираемом на вече. Что же тогда из себя пред­ставляла формирующаяся новгородская государственность в более ранний период? Ответ на данный вопрос дают археологические от­крытия 1999 г. Еще летом 1951 г. был найден небольшой деревянный цилиндр (шириной 5, 5 см, длиной 8 см) с двумя взаимно перпенди­кулярными каналами. На его внешней поверхности имелись знаки Княжеской власти в виде двузубца и соответствующая надпись "ем- ца гривны"[214]. Исследуя содержание данной находки, М. Н. Тихоми­ров отметил, что слово "емец" известно Русской Правде и обознача­ет княжеское должностное лицо. В. Л. Янин, внимательно изучив­ший содержание надписи на цилиндре, соотнес содержание знаков С более поздним документом — договором Смоленска с Ригой и Гот­ским берегом 20-х гг. XIII в.: "Оже уръветь бороды немчицъ боя­рину или куноемчи, дати ему 5 гривен серебра"[215]. Это очень важно для понимания термина "куноемец". Как полагает В. Л. Янин: "...на­личие формы куноемец свидетельствует о том, что емецъ изымал не татя". Как полагали Н. Н. Ланге[216], П. Н. Мрочек-Дроздовскийс,

A. А. Зимин[217]: "а куны, то есть виры и продажи"[218]. Это означает, что "вирник" и "куноемец" функционально относятся к одной и той же группе княжеских чиновников, которые заняты сбором государствен­ных податей, но в силу принадлежности княжеской, т. е. государ­ственной власти, могут выступать и в роли судей3, М. Ф. Владимир — ский-Буданов называл такую функцию случайной, не главной. На некоторых других цилиндрах была найдена надпись "мецъниць мехъ", обозначающая принадлежность мешка, "меха", мечнику, кня­жескому чиновнику, имеющему отношение к отправлению судебных функций, о чем говорят ст. 40—41 Краткой редакции Русской Правды.

B. Л. Янин делает вывод, что "мечник" и "емец" функционально за­нимались одним и тем же — собирали государственные подати[219]. В сборе налогов, как правило, участвовали два человека: чиновник и его помощник. Статья 9 Пространной редакции Русской Правды как раз и говорит о таком коллективе — о вирнике и отроке, которого иногда называют еще метельником. Метельниками назывались и су­дебные чиновники, осуществляющие вызов в суд по Псковской суд­ной грамоте. Памятник права называет их "позовники", "метельни— ки". Об этой категории чиновников упоминается в ст. 9, 86, 107, 108, 144 Пространной редакции Русской Правды. Если этимология сло­ва "позовник" понятна даже современному читателю, то вот эти­мология слова "метельник", как отмечают авторы "Российского за­конодательства X—XX вв.", не совсем понятна. Но представляется все-таки, что слово "метельник" имеет прямое отношение к слову "метить". Аналогии можно провести и с венгерским законодатель­ством, где известны судебные чиновники-"клеймщики" (от слова "клеймить" — оставлять печать или делать какой-то знак).

Так что же клеймили (метили) "метельники"? «Маркировали завязанный мешок с долей доходов, предназначенных мечнику. Это могла быть пушнина или другие собранные им ценности. Княжес­кая доля была в другом мешке... и маркировалась надписью "кня— же"»4. Это объясняет функциональное назначение найденных цилин­дров. Цилиндр использовался следующим образом: "...концы верев­ки, продернутой через холстину мешка, завязывались узлом, туго стягивая горловину мешка. Свободные концы веревки вводились после этого с двух сторон навстречу друг другу в продольный канал цилиндра и уже вместе выпускались наружу через поперечный канал. Затем эти концы связывались еще одним узлом, который убирался внутрь цилиндра, оставаясь на линии поперечного канала (выходящие наружу концы веревки позволяют фиксировать его в нужном положении). Последняя операция — введение в попереч­ный канал деревянной пробки и расклинивание ее. Закрытый та­ким образом мешок можно открыть только тремя способами: или разрезав веревку, или расколов целиндр, или же распоров сам ме­шок. Иными словами, цилиндр надежно гарантирует сохранность и неприкосновенность узла. Цель такого "пломбирования" объясняется самой сферой использования цилиндров. Поскольку в них фикси­руется принадлежность собранных вирниками ценностей (в боль­шинстве случаев это, по-видимому, пушнина), ценности распреде­лялись на месте их сбора получателями (князь, церковь, вирник) и опечатывались,

В Новгороде же справедливость раздела контролировалась самим князем или его доверенными лицами. Цилиндры-замки слу­жили верной гарантией против подмены шкурок менее качествен­ными по пути в Новгород. Может возникнуть вопрос: почему раздел доходов не производился в Новгороде? Надо полагать, что вервь сама осуществляла такой раздел, коль скоро нормы исчислений долей были предписаны ей традицией и адресованы ей же соответствую­щими статьями Русской Правды"[220]. Топография находок цилиндров устанавливает активное участие "местной родоплеменной аристок­ратии в сборе и разделе государственных доходов Новгорода XI — начала XII в. и, следовательно, в деятельном контроле этой соци­альной группы над системой фиска"[221]. Общий археологический ана­лиз новых и старых находок в Новгороде свидетельствует, что кня­жеская власть имела ограничения задолго до 1264 г., наиболее древ­него из фиксируемых историей права таких ограничений. В. Л. Янин относит время ограничения княжеской власти к середине IX в., т. е. такая формула государственного устройства была сформулирована "в исходном договоре призвания князя в Новгородскую землю в середине IX в.".

"Княжеская власть в Новгородской земле утверждается как результат договора между межплеменной верхушкой и приглашен­ным князем. Договор, по-видимому, с самого начала ограничил кня­жескую власть в существенной сфере — организации государствен­ных доходов. В этом состоит коренное отличие новгородской госу­дарственности от монархической государственности Смоленска и Киева, где княжеская власть Рюриковичей утверждалась не дого­вором, а завоеванием. Именно исходное условие ограничения кня­жеской власти в Новгороде заложило основы его своеобразного го­сударственного устройства. Остальное — дело времени и успехов боярства в стремлении к власти. В 1019 г. Ярослав, по-видимому, подтверждает действенность существующих норм взаимоотношений новгородцев и князя. Его грамоты в отличие от исходного договора с Рюриком сохраняются на протяжении следующих столетий, ког­да на них приносят клятву приглашаемые в Новгород князья. В конце IX в. боярство добивается утверждения посадничества и контроля над движением земельной собственности, а в 1126 г. — организации совместного ("сместного") суда князя и посадника с реальным при­оритетом в нем боярского представителя"1, Постепенно во второй четверти XII в. использование цилиндров прекращается, и это объяс­няется "активным массовым переходом к вотчинной системе земле — 2

владения , а "коль скоро вотчинниками становились в основном жители Новгорода и разного рода городские корпорации (монасты — ри, концы), для взимания государственных податей уже не было необходимости выезжать в погосты: подати брались с владельцев

3

вотчин в самом городе" .

Возвращаясь к проблеме формирования государственности на юге нашего государства и определения ее особенностей, отметим, что социальная и политическая обособленность южной Руси от новго­родских словен подчеркивалась еще известным историком В. О. Клю­чевским. Эта была одна из гипотез, которая еще не имела веских археологических доказательств. Говоря о южной группе славянских племен во главе с русью, он подчеркивал: "Русь в IX в. — народ или класс, покоривший восточнославянские племена, с скандинавской примесью, сильный на море торговлей и наездами"'1. Примерно та­ких же взглядов на политическую обособленность "руси" придержи­вался и С. В. Юшков, полагая что термин "русь" — это "понятие со­циальное"5. Разделял русов и словен и известный историк А. П. Но­восельцев, опираясь на сочинения восточных авторов6.

В формировании государственности на юге нашей страны с центром в Киеве большую роль сыграл знаменитый торговый путь "из варяг в греки". Дорог в то время не было, поэтому реки и реч­ные бассейны становились такими торговыми магистралями. Летом по воде торговцы с товаром пускались в трудный путь по бурным стремнинам и порогам рек. Иногда приходилось волоком перетас­кивать свои ладьи от реки к реке, чтобы достичь своей цели. Ну, а зимой, замерзая, реки становились важными коммуникациями не только между племенами, но и внешним миром, раскрывая славя­нам новые земли и государства усилиями местных и иноземных

' Янин В. Л. У истоков новгородской государственности... С. 64.

2 Янин В. Л. Новгородская феодальная вотчина: Историко-генеалогичес— кое исследование. Гл. 7.

3 Янин В. Л. У истоков новгородской государственности... С. 65.

4 Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 123.

5 Юшков С. В. Указ. соч. С. 63.

6 Новосельцев А. П. Указ. соч. С. 402.

купцов. Именно торговый путь из "варяг в греки" стал для южной группы племен стержнем, вокруг которого стала формироваться государственность. Нередкими в этот период были случаи, когда на таких торговых магистралях хозяйничали группы откровенных гра­бителей, ловцов легкой добычи, искателей приключений.

Влекомые жаждой наживы, часто в этой роли выступали скан­динавы, освоившие путь из Византии и Азии в Северную Европу. Ото тревожило местные племена, мешало развитию торговли и доб­рососедских отношений с другими государствами. Торговля в тот период была главным и важнейшим условием процветания племен, населявших бассейны рек. Непроходимые леса, заболоченность, от­сутствие пахотных земель долгое время препятствовали развитию земледелия. Для охраны торговых путей стала создаваться дружи­на, пополнявшая свои ряды за счет представителей самых разных племен. В том числе в состав таких дружин часто попадали и скан­динавы-варяги, издревле славившиеся прекрасными воинами. Ва­ряжский элемент в дружинах был весьма значителен[222], таким обра­зом дружина становится при этом неким интегративным началом в генезисе публичной власти. В этом социальном образовании, как в кипящем котле, переваривались и стирались все противоречия, имеющиеся у разных племен и этнических группировок. Постепен­но дружина стала возвышаться над всеми остальными института­ми публичной власти в этих межплеменных федерациях. Начинают складываться и особые отношения между дружиной и племенами, населявшими территорию, лежащую вдоль торговых магистралей.

Выполняя социально полезные функции в форме защиты и охраны, князь требовал соответствующей платы за это. Такой пла­той стало полюдье. Весной и осенью князь, объезжая территории, собирал ее. Некоторые племена, не входившие в состав межплемен­ной федерации, просто покорялись князем и его дружиной и посте­пенно втягивались в орбиту его влияния и жизни союзов племен. Но в отличие от членов межплеменной федерации эти покоренные пле­мена платили уже не полюдье, а дань. Несомненно, были серьезные столкновения между племенными князьями и князьями, возглавля­ющими такие дружины. Здесь перевес сил был в военном отноше­нии на стороне более сильного. Но часто этот вопрос решался путем достижения взаимных договоренностей, в результате которых пле­менные князья нанимали за плату такие дружины. Постепенно в таких условиях княжеская власть все больше и больше начинает приобретать наследственные и единоличные формы, а дружина превращается из аморфного, непостоянного собрания представите­лей разнообразных племен в постоянно действующую профессио­нальную военную организацию, авторитет которой становится не­зыблемым и где трудно различимы контуры светской и военной власти. Так, первоначально в военно-иерархических структурах дружины наряду с межплеменными институтами власти формиру­ются первые зачатки новой формы публичной власти, князя и его дружины. Этому способствовала и десятичная система управления в формирующейся государственности, которая в точности копиро­вала систему военного устройства дружины. Наместники, назнача­емые князем в покоренные территории, именовались по-прежнему в соответствии со своим рангом в дружине: десятский, сотский, тысяцкий. Впоследствии это численное выражение утрачивает свой первоначальный смысл, уступая уже новому социальному содержа­нию в рамках формирующейся государственности.

Если на первых этапах своего появления на территории Руси варяги выступали в качестве откровенных военных грабителей или в лучшем случае купцов, то постепенно в IX—X вв. присутствие варягов меняет свой социальный характер. Особенно это становит­ся заметным с увеличением значения знаменитого торгового пути из "варяг в греки" (из Скандинавских стран в Византию). В этих новых условиях варяги и их боеспособные дружины "окончательно превращаются в добропорядочных купцов, снабжающих товарами иноземного происхождения все государства Востока, Юга и Запа­да... Они выступают в роли воинов-наемников русских племенных князьков..."[223]. Знаменитые на всю Европу как профессиональные во­ины варяги (викинги) часто нанимались на службу к русским кня­зьям. Но не только к ним, они служили везде в таком качестве. Ведь не случайно привилегированная гвардия при византийском импе­раторе состояла из викингов. В византийских источниках очень много упоминаний о ней. Дружины варягов участвовали в военной кампа­нии против сельджуков в Грузии в 1053 и 1074 гг., а также в Арме­нии в 1057 и 1071 гг., в битвах с печенегами на территории Фракии и Македонии в 1050 г. и т. д.[224]. Во многих скандинавских сагах упоми­нается о такой наемной службе: "...поехал тогда Бьерн с купцами на восток в Гардарики к Вальдимару конунгу (Владимиру Святос­лавичу), пробыл там зиму, и было ему хорошо у конунга, понравился он знатным людям, потому что всем был по душе его нрав и обычай"[225]. Традиция формирования своей дружины из числа наемников была продолжена князем Ярославом. С почестями принят на Русской земле конунгом Ярицлейвом (Ярославом Мудрым) и другой наемник — Харальд Сигурдарсон со своими людьми. "Харальд сделался пред-

4

водителем над людьми конунга, которые охраняли его страну" .

Наиболее полная информация о наемниках у русских князей содер­жится в одном из древнейших скандинавских источников — в "Пряди об Эймунде", которая сохранилась в составе "Саги об Олаве Свя­том" в единственной рукописи "Книги с плоского острова". Прядь повествует о пребывании в качестве наемника норвежца Эймунда Хрингссона в период борьбы Ярослава со Святополком за киевский стол. Прядь интересна тем, что в отличие от других скандинавских саг, героизирующих скандинавов-наемников, она содержит вполне реальные условия договора между наемником и князем. Если дру­гие саги говорят о плате за такую наемную службу в качестве по­дарков меча, плаща, щита, кольца или браслета, набрасывая флер романтизма на такого воина, то в пряди говорится о заключении договора сторонами, в котором с одной стороны выступал наемник, а с другой —- князь. Предметом такого договора была служба наем­ника, заключающаяся в "охране государства", "участии в военных сражениях (быть впереди войска)" и выполнении приказов князя[226]. Договор заключался на срок 12 месяцев, так как Эймунд обращался к князю Ярославу за платой по истечении года. Процесс заключе­ния договора о найме на службу традиционен и подтверждается другими скандинавскими сагами, что было связано с возможностью приплыть в страну морем только в летний период. В. качестве опла­ты выступали непосредственно вознаграждение и создание хороших бытовых условий проживания. Для варягов князь Ярослав "постро­ил каменный дом и убрал его драгоценной тканью"[227]. И что варягам платились именно деньги, в пряди отмечено требованием Эймунда к Ярославу оплатить их службу в соответствии с заключенным до­говором: "Нам денег надо, и не хотят мои люди трудиться только за одну пищу"[228]. Плата выдавалась золотом и серебром в количестве унции серебра или соответствующим количеством серебряных мо­нет, остальная часть в качестве эквивалента денег предполагала выплату мехами[229]. В русских летописях такой информации о заклю­чении соответствующих договоров нет.

Наемниками выступали не только вяряги, но и сами русы (сла­вяне).

0 том, что русы и норманны служили как наемники не только у византийского императора, но и у хазар, отмечают арабские исто­рики Аль-Масуди[230] и Хилаль ас-Сабис.

Варяги еще играли, и подчас очень большую, иногда решаю­щую роль, но уже в качестве одного из элементов древнерусского общества. В этой привычной для них социально родственной среде норманны охотно растворялись. Как отмечает В. В. Мавродин, же­нясь на русских, эти скандинавские воины "бесповоротно садились на русскую почву" и русифицировались часто во втором поколе­нии... [231] Аналогичные мысли высказывает и другой известный исто­рик Б. Д. Греков[232], а также Б. А. Рыбаков, который полагает, что "...никакого отношения к созданию Древнерусского государства...

3

варяги не имеют" .

Представляется, что можно говорить еще и о такой особенно­сти формирования государственности в средневековой Руси, как характер взаимоотношений власти и собственности. На юге нашей страны княжеская власть традиционно формировалась самостоя­тельно, рождаясь в недрах разлагающейся общины, и в дальней­шем сама стала политическим инструментом, приобщение к кото­рому давало возможность получения материальных выгод, вклю­чая и собственность. Таким образом, публичная власть одновремен­но порождала и собственников, наделяя их (из своих рук) этой соб­ственностью в виде кормлений и пожалований. Как не вспомнить в связи с этим особенности общественного и государственного уст­ройства Ростово-Суздальского княжества, где роль князя, представ­лявшего публичную власть, имела широкую социальную опору в лице вчерашних дружинников, наделенных землями из рук князя. И диаметрально противоположная ситуация, когда власть в Нов­городе или в Галицко-Волынском княжестве была сосредоточена в руках богатых общинников, которые, накопив деньги торговлей и финансовыми операциями, постепенно скупили близлежащие зем­ли. Став земельными собственниками и имея дополнительные ка­питалы, они уже диктовали свои условия княжеской власти. Это так называемый западноевропейский путь формирования государ­ственности, где собственники не только активно участвуют в про­цессе создания государственной власти, но и олицетворяют ее. Здесь уже публичная власть производна от собственности, а не наоборот. Как метко замечает О. В. Мартышин: "Секрет прочности власти новгородского боярства в том, что оно сумело монополизировать все стороны экономической, социальной и политической жизни, врасти в жизнь города и лишить другие слои населения политической са- мостоятельности"[233]. Таким образом, именно это соотношение власти и собственности и задавало контуры государственного устройства Новгородской земли.

Как же зарождалась власть собственников в Новгороде? Пред­ставляется, что это происходило следующим образом.

Перед любым сообществом стоит проблема обеспечения его ресурсами. Что касается земли, то на определенном этапе ее хвата­ет всем. Распределяется она справедливо, как правило, по жребию, с учетом социально справедливых критериев. Но тут в дело вступа­ют субъективные факторы. Где-то лидер, возглавляющий род или общину, более энергичен, более способен, он умнее и опытнее дру­гих. Какая-то социальная группа более работоспособна и удачлива. Эти субъективные преимущества создают и социальное неравенство между группами и родами. Такое материальное неравенство посте­пенно может трансформироваться и в социальное неравенство. Впос­ледствии руководители, обладая уже соответствующим престижем и авторитетом, могут быть избраны в процессе интеграции родов на должности более высокого ранга, а это соответствующим образом может принести не только новый престиж, но и соответствующие материальные выгоды. Имея возможность распоряжаться общим имуществом, те, кто по разным причинам оказались ближе к руко­водителю, получат ресурса больше и качественней. К числу таких регулярных возможностей можно отнести и перераспределение участков обрабатываемой земли между семьями и небольшими груп­пами. Конечно, в такой ситуации происходит постепенное завладе­ние лучшими земельными участками представителями клана руко­водителя. Материальные возможности имелись у лидера и в отно­шении избыточного продукта, хранившегося в общине под его при­смотром. Если вначале за такую организаторскую работу лидер получал лишь разовые вознаграждения (в виде даров), то постепенно они приобретают систематический характер и изменяют свою фор­му на налог. В таких формах и начинает рождаться власть над со­племенниками.

Новгородская государственность своему рождению во многом обязана развитию внешней торговли. Находясь на пересечении тор­говых путей, ставших впоследствии воротами в Северную Европу, новгородские словене издревле завязывали тесные торговые узы с близлежащими государствами[234]. Кстати, такая же ситуация сложи­лась и в Галицко-Волынской земле, которая находилась вдалеке от знаменитого торгового пути из варяг в греки и вынуждена была на­лаживать сотрудничество с Западной Европой, Это обстоятельство предопределило формирование мощной группы боярской аристо­кратки, выходцев из недр разлагающейся общины, приглашавшей на княжение к себе князя и жестко диктующей ему свои условия.

Возвращаясь к формированию особенностей новгородской го­сударственности, следует отметить, что именно торговля и богатые промыслы дали возможность накопленные в этой сфере денежные средства направить не только на расширение своего дела, но и на скупку земли, которая впоследствии стала давать доход путем сда­чи ее в аренду. Такую трансформацию собственности отражают берестяные грамоты, которые в ранних случаях упоминают деньги больше в качестве средства оборота. Но уже в XII—XIV вв. внима­ние сосредоточивается на формах земельных отношений и феодаль­ной зависимости. Поэтому удельный вес земельных собственников был весьма значим в Новгороде и в социальном, и в политическом плане. Концепция трансформации торгового капитала в капитал более осязаемый, земельный, не нова. Это закономерный этап в развитии экономики многих государственных образований. При этом существовало принципиальное отличие "не столько правового, сколь­ко социально-политического характера", новгородской государствен-

1

ности от западноевропейских аналогов городского самоуправления . Как отмечает О. В. Мартышин, если социальная жизнь городов За­падной Европы бурлила острыми противоречиями, вызванными "четкой социальной дифференциацией, нашедшей выражение в самоопределении торговцев и ремесленников, в их цеховой органи­зации", то в Новгороде этого не бьіло, так как политическая власть была сосредоточена в руках не торгово-промышленного капитала, а земельной аристократии. Более того, вектор социальной борьбы был направлен не внутрь общества, а вовне. Социальные интересы прак­тически всех сословий в Новгороде были направлены на борьбу с центральной княжеской властью за свою автономию[235]. Этот, единый интерес стал интегративным началом в обществе, стирая противо­речия между социальными группами, что в конечном итоге создало прочный фундамент стабильности и необыкновенной живучести по­литико-правовых конструкций новгородской государственности.

Таким образом, как мы видим, существовало два пути форми­рования государственной власти на Руси. Это путь, который демонст­рирует нам северо-запад, где государственная власть была сформи­рована через демократическую форму в аристократическую (власть собственников, боярской аристократии), и путь южный, где власть была сформирована через военную демократию (вече и военный предводитель) в военно-иерархические структуры (князь со своей дружиной),