Слоговая сегментация речи в функционально‑семантическом аспекте

Послушайте!

Ведь если звезды зажигают ‑

значит – это кому‑нибудь нужно?

В. Маяковский«Послушайте!»

Проблеме слога, представляющей большой и сложный комплекс вопросов слогообразования и слогоделения, посвящена – и у нас и за рубежом – обширная, трудно обозримая литература.

Дело также и в том, что теоретический анализ, давший основания для двух – несовместимых и не сводимых на принципе дополнительности – концепций слога [Панов 1979: 77], не получил надежной экспериментальной базы. Экспериментальные исследования проводились по программе, которая не только не исключала, но заведомо предполагала возмущающее воздействие экспериментатора и была ориентирована – независимо от того, изучалось ли слогоделение носителей литературного языка или слогоделение носителей диалектной речи, – исключительно на искусственную процедуру слоговой сегментации отдельного (по выбору экспериментатора) слова. Понятно, что построенный на такой основе эксперимент может демонстрировать только то, что было в него заложено. Испытуемые, поставленные перед необходимостью сознательно и преднамеренно осуществить то, что обычно делается в полностью автоматическом и не подконтрольном сознанию режиме, оказываются в положении сороконожки, которой (по известной притче) был задан вопрос о том, с какой из своих сорока ног она начинает движение, и, выбитые из естественной фонетической ко‑леи, производят слогоделение с опорой на подвластные осознанию морфемные, графические или иные подобные случайные ассоциации (ср.: [Калнынь 1981: 453]).

Свободным от искажающего воздействия таких ассоциаций может быть только спонтанное слогоделение в живой непринужденной речи, и именно его результаты, зарегистрированные соответствующими техническими средствами, могли бы стать объектом специального исследования с применением точных методов фонетического анализа. Однако, если не считать отдельных, единичных упоминаний, для науки такого естественного, живого, спонтанного слогоделения как бы не существует. Слог поэтому оказывается всего лишь потенциальной единицей, которая если и воплощается как фонетическая реальность (в оснащении разделительных пауз), то только в искусственных условиях эксперимента.[211] Такое понимание не только обедняет общую и специальные теории слога, но также закрывает для науки и те коммуникативные условия, в которых осуществляется естественное слогоделение, и те коммуникативные и иные функции, которые оно исполняет, и те значения, которые оно несет, будучи одним из элементов сложной системы изофункциональных языковых средств. Как и в других подобных случаях, отсутствие научных знаний об одном из звеньев системы, каким бы ни было это звено, неизбежно обедняет и так или иначе искажает наши знания о других звеньях системы и, следовательно, обо всей системе в целом.

Восполнить хотя бы отчасти этот пробел и тем самым ответить на вопрос, зачем нужно слогоделение, – цель помещаемых ниже заметок.

Можно с уверенностью утверждать, что любое слово, как и любой отрезок непрерывной звуковой цепи, больший, чем слово, в результате их разделения на слоговые составляющие должны определенным образом изменяться и приобретать некоторые новые, специальные признаки. Попытаемся выделить и охарактеризовать их.

(1) «Растянутость»слова вследствие его расчленения межслоговыми паузами большей или меньшей длительности, т. е. увеличение общей длительности слова во времени и его линейной длины, что получает иконическое выражение в общепринятой записи слогоделения: событие→ со‑бы‑ти‑е.

Полная объективность и реальность этого признака свидетельствуется фактами стихотворной речи, которая, опираясь на него, создает особый вариант тактовика (его можно было бы назвать слоговым), где каждый слоговой сегмент – за счет обязательных межслоговых пауз – покрывает пространство, равное целой стопе:

Солнцем и ветром

пахнет куга.

Глаз веселя и радуя,

встает над рекой

цветная дуга –

ра‑ду– га!

(В. Полторацкий. Радуга, 1959)

Ах вы, пряхи, выходите на мостки!

Это ведро

или за – мо – роз – ки?

(В. Цыбин. «У побеленных метелями берез…», 1964)

Заходи, будь как дома в моем стихе, хочешь –

трубку кури, хочешь – водку пей,

член Союза Вьетнамских писателей

Хе –

мин –

гу –

эй!

(Е. Евтушенко. Хемингуэй во Вьетнаме, 1972)

Показательно также общее, массовое осознание этого признака носителями языка – осознание, находящее выражение в стандартных средствах «бытового» (профанного) метаязыкового описания явлений русского слогоделения. Ср., например, говорить, длинно растягивая слова / врастяжку / врастяг / протяжнои др.: «– Be – pa! – врастяжку, по слогам произноситмать» (И. Грекова. Хозяйка гостиницы); «Она вздрогнула, покраснела и ответила врастяжку: – Здра – ствуй – те…»(Д. Голубков. Юность); «– Как это не договаривались! – Мила даже остановилась и с вызовом поглядела на Власова. – Как это не договаривались, Костенька, московский жур – на –лист?! – повторила она, произнося"журналист” врастяжку, с ударениями…»(С. Высоцкий. Пропавшие среди живых, 3); «…а затем медленно, врастяг сказал….» (А. Вайнер. Г. Вайнер. Визит к минотавру, 1, 6); «Он сосредоточенно думает, потом решительно поворачивается и медленно, тяжело идет к выходу и в такт шагам, так же медленно и тяжело, врастяг говорит: – Я от – ка – зы – ва – юсь – и – ка – те – го – ри – че‑…, –унося последний кусок своего отказа за громко хлопнувшую дверь…» (А. Круглов. Всего один день);[212] «– Седьмого марта меня назначили, – тут он сделал паузу и протяжно выделил, – ере – мен – но –председателем колхоза…» (Комсомольская правда, 7 августа 1973) и др. под. Ср. также: «Я откровенно сознаюсь, что у г. Ратмирова с товарищами гораздо более смысла, чем у г. Потугина с его растянутою ци – ей – ли – за – ци – е – ю…»(П. Л. Лавров. Цивилизация и дикие племена).[213]

Следует заметить, что растяжение слова при слогорасчленении в определенных речевых ситуациях может усложняться и усиливаться накладывающимся на него растяжением гласных.

(2) Ослабление или полное устранениеконтраста по силе (интенсивности) и длительности междубезударными и ударным слогами (чепуха‘→ чё – пи – ха),что лишает слово его индивидуальных ритмических признаков и приводит к нейтрализации соответствующих противопоставлений. Ср.: мyка ↔ мукa→ мy – ка.

На этом основано использование скандирующего слогорасчленения (в частности, в дикторской практике) в качестве средства разрешения затруднений, связанных с постановкой ударения в незнакомых и малознакомых словах, а в поэтической речи – в качестве выразительного приема, сила которого обусловлена противоречием между стихотворным ритмом и ритмом слова в строке:

Ратник поля Куликова

И солдат Бородина

Свято чтили силу слова

В малом слове: Рд – ди – на!

(В. Фирсов. На Бородинском поле, 1974).

(3) Естественным следствием (2) является «утяжеленность» – увеличение веса – сегментированного на слоги равно– и многоударного, равно– и многовершинного слова. Ср. отражение этих признаков в обычных характеристиках бытового метаязыка: «…у него была манера отчеканивать слоги»(И. Бунин. Деревня, 1); «Она яростно отчеканилаэто “до‑кон‑ца!”» (Д. Голубков. Моль); «– По че‑ло‑ве‑че‑ству?! – отчеканил он каждый слог»(А. И. Куприн. Олеся); «…отчетливо, с ударением произнес каждый слог»(И. С. Тургенев. Дым); «– Ни – ко – гда! – отчетливо, тяжело нажимая на каждый слог, ска‑залон» (В.

Отсюда обычное для устной и письменной речи применение слоговой сегментации как одного из выразительных средств «возвышения слова в ранге»: «– И следователь не простой вовсе, а Ю – рист! –вот он кто…» (С. Залыгин. На Иртыше); «Почему она с одинаковым рвением ухаживала за всеми, чувствуя, какой страшной перегрузке и опасности подвергает свой собственный организм? Потому что О – бя – зан – ность!..»(С. Залыгин. Южноамериканский вариант); «– Я говорю ясно: хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Выс – шу – юсилу…» (В. Шукшин. Верую);«…Скажешь вежливо так: “Ваш пропуск”, потому что учреждение у нас особое – Ис‑пол‑ком Ком‑му‑ни‑сти‑че‑ско‑го Ин‑тер‑на‑ци‑о‑на‑ла!..»(В. Дмитревский. Товарищ Пятница); «Да ведь есть у него имя! И не просто Родион, а Ро‑ди‑он!Как скандировали стадионы…» (Смена. 1986. № 19); «Надо же понимать: это не какая‑нибудь там физика… Это – И – сто – ри – я!..»(В. Фирсов. Фараоны); «– У вас теперь, я знаю, всё учителя да учителки, а у нас был У – чи – тель!..»(Н. Краснов. А была школа…) и др. под. Ср. также: «… “Они наследье тирании, / А ты – ре‑во‑лю‑ци‑о‑нер!” / Так разделил он с выраженьем / Все шесть слогов на шесть борозд…» (П.Антокольский.

(4) «Рассыпанность»слова на разделенные межслоговыми паузами равноударные фонетические последовательности как интегральный признак результатов слогоделения. Ср. не отмеченное словарями в этом специализированном значении устаревающее с расстановкой: «…проговорил с старомодной расстановкой,что “он о‑чен‑нобудет рад”…» (И. С. Тургенев. Бригадир, VIII); «– Он бог знает из какой семьи, без роду, без племени, без всякого состояния, притом он сумасшедший! – Последнее слово она произнесла с расстановкой: су – ма – сшед – ший!..»(В. Брюсов. Последние страницы из дневника женщины) и др. под. Ср. также единичное расстановочноу Д. Веневитинова и новое раздельно:«– Ни – че – го! – раздельно, с силой выговорилАнисимов…» (П. Проскурин. Судьба, 2, III, 8); «– Че – пу – ха! – сказалОлеша раздельно и внятно…» (К.Паустовский. Встреча с Олешей); «Он проговорил это раздельно, резко и четко: “не‑вы‑пол‑ня‑e‑me!..”» (А.Иванов. Дом строится) и др.

То же в многочисленных случаях индивидуально‑авторского выражения: «…промолвила громко и протяжно, отставляя слог от слога…»(И. С. Тургенев. Новь, 1, XIII); «…в караульной святцы стал доитьефрейтор по слогам…»(С. Черный. В карцере, 1911); «…раздались в тишине шесть распадающихся костлявых слогов»(Б. Пастернак. История одной контроктавы); «– Надоело быть пешкой и говорить себе, что начальство знает больше. Не хочу! На‑до‑е‑ло! – разорвал он последнее слово….» (В. Еременко Вина, 11); «– И куда же ты нацелился? – У‑е‑ду! У‑е‑ду! В Ho‑вo‑cu‑бирск у – е – ду! – Давай, давай. Ты, я вижу, уже и дорогу проложил и верстовые столбы вбил»(Е. Андронов. «Aх, дети, дети…»); «– О чем это вы? Право не понимаю. – Тихомиров не склонился, а навис над ним, обмякшим на диване. Навис и раздельно, по слогам, как ударяют железный костыль, вогнал одно лишь слово,расколовшее душу Дегаева: – По‑ни‑ма‑е– те!…»(Ю. Давыдов. Глухая пора листопада, 1, VI, 6); «…В ответ рассыпались резкие и оскорбительные как пощечины слоги: – У‑блю‑док! У‑бью!…»(В. Раменцев. Пожар).

В примерах этой группы (а их легко было бы умножить) обращает на себя внимание характерное и типичное для восприятия, осознания и описания процесса и результатов слоговой сегментации слова использование звуковых ассоциаций и ассоциаций с «звукопроизводящими» действиями. Это, конечно, не случайно.

Отметим прежде всего, что такого рода действия в соответствующем – синкопированном – ритме нередко сопровождают слогоделение, подкрепляя его и усиливая его воздействие. Ср.: «– И ты в это верил? – Тихомиров смешался. – Верил? – повторил Лопатин. И, звякая ложечкой о блюдце, такт отбивая: – Не верил!..»(Ю. Давыдов. Глухая пора листопада, 2, I, 3); «– А ты думал, что тебе это спустят? Нет, брат, не – спу – стят! – выбил он каждый слог, ударяя ребром ладони по столу…»(В. Иванов. Были годы).[215]

И такие же действия (собственные действия субъекта речи и действия во внешнем мире) и вызываемые ими в определенном ритме звуки (звук шагов, удары молота и колокола, стук колес, цокот копыт и т. п.) могут стать внешним импульсом, запускающим внутренний – подсознательный – механизм слогоделения, или добавочным синтагматическим кодом, перестраивающим внутреннее сообщение в автокоммуникации (см. об этой последней в работе [Лотман 1973: 232–235]). Ср.: «…сосед по купе опустил окно, и стук колес стал отдаваться в ушах. “Ты –ку – да? Ты – ку – да?” – выскакивало из‑под колес…“По‑го‑ди, по‑го‑ди!..”»(Д. Кузовлев. Не поле перейти…); «“Сейчас они сидят и курят, – повторяю про себя… – Ку – рят. Ку – рят. Ку – рят…” – под каждый слог я переставляю ноги и не замечаю ничего вокруг себя…»(С. Крутилин. Окружение); «Я шел и думал, что дело мое – труба, и в такт шагам во мне звучала эта тру – ба… тру – ба… тру – ба…, незаметно превратившаяся в какую‑то ба – тру… ба – тру… ба – тру… такую же нелепую и бессмысленную, как и то, что произошло…»(В. Рындин. Солнце сквозь тучи).

Последний пример заслуживает специального внимания, поскольку позволяет понять важную особенность слогоделения – его балансирующую на грани двойственность по отношению к смыслу.

С одной стороны, единство смысла целого, преодолевающее «рассыпанность» этого целого на бессмысленные части‑слоги и ставящее эту «бессмысленность» себе на службу: слогоделение – поскольку оно выдвигает на передний план, обнажает и делает ощутимой звуковую материю слова, – заставляет обостренно воспринимать его значение и смысл (см. об этом специально ниже, а также в работе [Шмелев 1967: 202, примеч. ]).

С другой стороны, бессмысленность слогов, которая при определенных условиях опустошает заданный смысл целого, делая его объектом экспрессивного переживания и/или открывая его для иных смыслов:

а) Вслушивание в слово и сосредоточение внимания на его звуковой стороне: «– Я хотел извиниться, я не смог приехать тогда вечером. На стройке была авария. – А‑ва‑ри‑я! – медленно сказалаона, как бы слушая, как звучит это слово»(Л. Лондон. Быть инженером, 9); «– Да, – сказал я. – Красный. – Кра – сный, – медленно повторил он, прислушиваясь к звучанию этого слова…»(А. Тарков. Как я был камбузником); «– Кстати, – вдруг точно вспомнила она, – какое у вас славное имя – Георгий. Гораздо лучше, чем Юрий… Ге – ор – гий! – протянула она медленно, будто вслушиваясь в звуки этого слова…»(А. И. Куприн. Поединок).

б) Экспрессивное переживание и оценка: «…она зовет меня ужинать. У – жи – нать. Слово‑то какое нелепое – у‑жи‑нать…»(З. Юрьев. Быстрые сны); «– Люди‑то видят. – Люди, люди…, – откликнулся Рыжов хмуро. – Люди! Слово‑то какое смешное, если подумать, –лю‑ди!.. И что это такое за слово – лю – ди?! Вот послушай‑ка – лю – ди. Смешно…» (Г. Семенов. Дней череда); «Каждый прячется за спины других, никто не хочет ответственности. “Я за это не отвечаю!”, “Это не я курирую!.. “Словечко‑то каково!.. Ку – ри – ру – ю…»(В. Белов. Все впереди).

в) Попытка нового осмысления: «[Троеруков] Я учу владеть голосами… го – ло – со – вать… Голос совести… Совать голое слово!..»(М. Горький. Сомов и другие); «Как она обо мне сказала? – Жених. …Же– них? Я – же – них? Ерунда какая‑то! Я жених… Но я же не их….» (В. Ковалевский. Мать и сын).

Те же закономерности действуют и в тех многочисленных случаях, когда объектом экспрессивно‑эмоционального переживания, оценки и осмысляющего осознания является «чужое», новое – с неизвестным значением – слово или лишенное значения слово своего языка: «– Ла‑би‑ринт! – какое интересное слово. Откуда он взял его? Ла – би – ринт….» (Б. Костюковский. Нить Ариадны); «Он невольно подумал: “Вот отчего все последние эти дни… твердилось мне без всякого смысла: Гель – син– форс, Гель – син – форс.”»(А. Белый. Петербург); «А губы его тихо шевелились, повторяя раздельно все одно и то же, поразившее его, звучное, упругое слово: – Бу‑ме‑ранг!…»(А. И. Куприн. В цирке); «Это зловещее, впервые услышанное слово “ка‑ко‑фо‑ни‑я” заставляет Леньку зажмуриться…»(Л. Пантелеев. Ленька Пантелеев); «“Си – де – ми…” Что‑то милое и загадочное слышалось в этом названии…»(В. Кондратьев. На 105 километре); «Си‑бирь – бирь‑си… вдруг зазвучало на необычный песенный лад как имя девушки из какого‑то неведомого лесного племени…»(А. Черешнев. Леший); «В столовой мы сидели за одним столом с Шамбадалом… Ольга Дмитриевна прицепилась к его фамилии:“Это же имя доброго волшебника – Шам – ба – дал!”….» (М. Довлатова. Человек умной души) и др. под.

Во всех подобных случаях слогоделение, расчленяя целое на части и тем самым укрупняя их, выдвигает звуковую материю в фокус сознания лишь как опору, с помощью которой оно пробивается к экспрессивному или смысловому содержанию слова. Однако сознание при слогоделении может быть направлено и непосредственно на звуковую форму слова, если она – по объективным или субъективным причинам – представляет затруднения для овладения ею. Здесь нужно различать две типичных ситуации:

а) Слогоделение вызывается внутренним импульсом и имеет целью предотвратить возможную (или – в порядке самокоррекции – исправить допущенную) ошибку в воспроизведении «трудного» – фонетически трудного! – слова субъектом речи: «– Девки знаешь какие! И держат себя в порядке. Не то что эти вон, из… как его… из про‑фи‑ла‑кто‑ри‑я. И не выговорить! Тьфу!..»(В. Солоухин. Мокрый снег); «Мне мой доктор прописал от бессонницы… новое средство… Как его?… Хло – ра – лоз….» (В. Вересаев. Записки врача); «‑…а к этому старому черту и дорогу позабудь. Разве только для того, чтобы хлеб у него резкви… тьфу!… ре‑кви‑зи‑ро‑вать…»(Н. Жернаков. Краснотал, I, 2); «– Ты город Се‑кеш‑фе‑хер‑вар помнишь? –спросил Панасюк и засмеялся, что впервые, хоть и по складам, но все‑таки справился с этим трудным словом»(В. Хомченко. Иван Панасюк); «– а лечение я проходил…, – Гурьян растянул по складам, чтобы не ошибиться, – в Э‑пер‑не…В английском госпитале…» (М. Горбунов. Белые птицы вдали).

То же в русской речи тех, для кого русский язык не является родным: «– Будете делать… как это у вас по‑русски называется… я‑еч‑ни‑ца?Так?…» (Г. Светлов. Операция «С юбилеем, господа»); «Узнав, что я русский, из Москвы, парикмахер допытывался, кто я по профессии… Наконец, я решил признаться, что я писатель и даже поэт. – О! Поэт! – воскликнул парикмахер обрадованно. – Ев‑ту‑шен‑ко!..»(В. Солоухин. Камешки на ладони); «…Но как сказать по‑русски “добрый день”?… Лучше сказать “здравствуйте” – это подходит ко всем временам суток. “Здравствуйте” – очень хорошо, но как трудно это произнести!… – Здрав – ствуй – те, –сказал Ласло и поклонился…» (В. Росляков. Последняя война, 5).

То же в ситуации слогового чтения: «‑…пробрался в каменоломни, как их?…“Ад‑жи‑му‑шкай‑ски‑е”, – еще раз по слогам прочиталаЕлена, чтобы запомнить, чтобы не спотыкаться, произнося это слово, чтобы отныне и навсегда говорить его так же свободно, легко и привычно, как“хлеб”, “дочь”,“работа”…»(И. Малыгина. Четверо суток и вся жизнь).[216]

б) Слогоделение вызывается внешним импульсом и имеет целью предупредить возможную ошибку в восприятии и/или воспроизведении «трудного» слова собеседником:«– Посмотрите, пане, – сказал Дризнер, – вон там в углу сидит невеста… Подойдите и скажите ей: “Мазельтоф”. – Как? – Ма – зель – тоф…»(А. И. Куприн. Свадьба); «– Как… того… ваше лекарство называется? У вас не по‑нашенски написано… –О, ежели угодно, то поясню: “дигиталис”… Запомните – ди‑ги‑та‑лис….» (А. Чапыгин. Наследники); «Пойди в областную библиотеку, попроси энциклопедию. Запомнишь? Эн‑ци‑кло‑пе‑ди‑ю…»(В. Солоухин. Счастливый колос); «– Как называется эта трубка, в которую вы все время глядите? – Теодолит. – Как, как? – Те‑о‑до‑лит. – Слово какое трудное….» (О. Осадчий. Шум сосновый, еловый, осиновый).

То же в случаях исправления допущенной собеседником ошибки: «– Чего вы за нее заступаетесь? Она тоже крысомолка,да еще активная! – Ком‑со‑мол‑ка! Слышите? Ком‑со‑мол‑ка! Прошу произносить правильно…»(В. Кетлинская. Вечер. Окна. Люди); «…из двери металлический голос отчеканил гортанно: “Не Шишнарфиев,… Шиш‑нар‑фнэ…”…» (А. Белый. Петербург); «– Как называют пещерного, того, древнего человека?… – Heap… Неа… – зажмурившись, он начинает припоминать… Не‑ан‑дер‑та‑лец… Значение слова он знает, само слово запомнить не может… Я сотни раз произносил его по слогам – нет, не может…»(Г. Холопов. На дальнем озере).

Свидетельствуемая этими примерами способность слогоделения концентрировать внимание адресата речи на звуковой, материальной ее стороне связана с важнейшим интегральным признаком сегментированных на слоги отрезков звуковой цепи – их абсолютной выделенностью из целого. Это позволяет рассматривать слогоделение как особый – сверхполный – тип произношения, доводящий до логического и физического предела возможности синтагматического расчленения звукового ряда, свойственные полному типу произношения (ср. «полный произносительный стиль» Л. В. Щербы [Щерба 1974‑а: 141–144; Щерба 1974‑6: 202][217] и – в иной терминологии – «отчетливую речь» Р. И. Аванесова [Аванесов 1954: 15–20]), – в резком противопоставлении различным вариантам небрежной беглой, аллегровой речи.

«Предельность» слогоделения в целом и всех составляющих его признаков, как и предельность всякого сверхсильного средства, должна, очевидно, получать обоснование в предельности обслуживаемых им ситуаций общения и находить выражение в тех функциях, которые в этих ситуациях на него возлагаются.

Ситуации слогоделения – это ситуации коммуникативных помех, возникающих в различных звеньях акта коммуникации (resp. автокоммуникации).

Функции слогоделения – это функции преодоления коммуникативных помех и обеспечения общения через препятствияв канале коммуникации, в сфере адресата, в сфере адресанта и т. д.

Рассмотрим некоторые из таких ситуаций

1) Ситуация преодоления расстояния или внешних препятствий. Передача информации и контактоустанавливающие оклики на расстоянии. В этой связи должны быть специально отмечены и выделены занимающие важное место в вокативной сфере русского языка, но не привлекавшие внимания ученых, особые «призывные» формы вокативов, которые отличаются такими специфическими – сопровождающими слогоделение – фонетическими явлениями, как растяжение гласных (ср. сказанное об этом выше), сверхусиленное (свое или добавочное) ударение на конечном слоге и развитие нефонологических (но способных к последующей фонологизации) поствокальных – губного или среднеязычного – финальных сужений. Ср.: Миша!→ Ми – ша!→ Ми – ша – а‑а‑а‑й!Ср. также диал. с‑в‑р. мимо!// ма – мду! бабо!// ба – бду!и т. п. Можно предполагать, что именно в этой сфере образовались и вышли затем в свободное употребление диалектно‑просторечные производные личных имен на – ай(типа Петряй, Митяй, Федяй)и – среди прочего – восходящие к призывному а!(через ступень ай // ау)общерусские ау(откуда затем аукать, – ся –ср. диал. аукать, айкать‘аукать’) и агу,откуда затем и агукать(см. об этом в работе [Пеньковский 1973]).

2) Ситуация преодоления шумов в канале коммуникации: «– Мама! – кричал он в трубку, пытаясь пробиться сквозь шорохи проселочных километров… – Я в колхозе… В кол‑хо‑зе, – я тебе говорю….» (Н. Коняев. Долгие дни лета); «Наконец‑то звонок из Павлова. – Плохо слышу говорите громче…Спасибо большое. Что? Спасибо, говорю!(“Просто горло сорвешь”) О ходе следствия сообщим. Со‑об‑щим!..»(О. Лаврова, А. Лавров. Отдельное требование).

3) Ситуация преодоления помех в установлении контакта для передачи команды – приказа коллективному адресату. Складывается в связи с необходимостью преодолеть рассредоточенность отдельных лиц, составляющих коллектив, и мобилизовать их на исполнение определенных действий. Слогоделение – с сопровождающими его фонетическими явлениями – действует в ограниченном кругу меняющихся от эпохи к эпохе вокативных и императивных форм (каждая из них может совмещать обе функции– оклика – окрика и команды – приказа), обнаруживая особую роль межслоговых пауз. Последние, помимо своей обычной технической функции разделения, получают – подобно знаку желтого в светофоре – специальное императивное значение ‘собраться! приготовится!’, а время этих пауз оказывается функционально наполненным временем. Ср. такие команды, как кру – го?м!// напра – во?! // нале – во?! // сми – рно?! и др. под., три компонента которых соответственно обозначают: ‘внимание!’ – ‘приготовиться!’ – ‘исполнить!’, причем последний компонент вбирает в себя все значение целого. Ср. точные литературные описания этой семантики: «Мы идем по пустынному развороченному полю… И словно в небесах возникает хрипловатое стремительное “за!”, затем с понижением медленное, словно затаившееся в засаде “пеее” – и внезапно, как выстрел, “вай!”…» (Б. Окуджава. Уроки музыки); «Фельдфебель командовал хрипло, самозабвенно, колонна шла, отбивая шаг, и, когда раздавалось протяжное: “Кру‑у‑…” – все еще шла, хотя должна была вот‑вот с размаху врезаться в решетку… “Гом!” – радостно кричал фельдфебель, и, строго держа равнение, колонна делала полный поворот…» (В. Каверин. Освещенные окна).

Последний пример объясняет также явление передвижки уда‑рения при лексикализации отдельных единиц, выходящих из своей специальной сферы в свободное употребление. Помимо широко известных бегоми кругом(а также специализированного шагомв произносимой без слогоделения команде шагом марш!),ср. еще устар. пади! и пади!‘посторонись! берегись!’ (предостерегающий окрик кучера при быстрой езде) и слушай! ‘внимание!’ (окрик, означающий приказ, или – в ином употреблении – оклик ночных часовых), которые восходят соответственно к пади(из поди‘пойди’) и слу‑шай! Ср.: «Уж темно: в санки он садится. / “Пади, пади!” раздался крик…» (А. С. Пушкин. Евгений Онегин, I, 16); «Люди впереди и сзади; / Не кричит он: “Пади, пади!” / Лишь бичом на воздух бьет…» (И. Мятлев. Сенсации и замечания г‑жи Курдюковой…); «Ну, женские и мужеские слоги! / Благословясь, попробуем: слушай! / Ровняйтеся, вытягивайте ноги / И по три в ряд в октаву заезжай!..» (А. С. Пушкин. Домик в Коломне, 26); «…“Слуша‑а‑а‑а‑ай!” – раздался в ушах моих протяжный крик. “Слуша‑а‑а‑а‑ай!” – словно с отчаянием отозвалось в отдалении. “Слуша‑а‑а‑а‑ай!” – замерло где‑то на конце света. Я встрепенулся. Высокий золотой шпиль бросился мне в глаза: я узнал Петропавловскую крепость» (И. С. Тургенев. Призраки, XXII, 1864). Ср. еще кругоми исходное устар. кругом:“Прохожий, стой! во фронт! скинь шляпу и читай: / Я воин, грамоты не знал за недосугом. / Направо кругом! /Ступай!..” (И. И. Дмитриев. Эпитафия, 1803–1805). Из редких случаев ср. также: «‑…Но – но – но, махонькие! Поворачивайтесь! Целы будете! Все целы будем! Но – но – ноо! С бо‑гам!..»(И. С. Тургенев. Стучит! 1874).

4) Ситуация преодоления таких – с точки зрения отправителя речи – коренящихся в сознании адресата препятствий для адекватного понимания содержания передаваемого сообщения, как непонимание или недооценка его важности, значимости, истинности и т. п., реальные или предполагаемые возражения, несогласие, сопротивление и т. п.

В этих условиях на передний план выдвигается и становится определяющим такой признак сегментированного на слоги слова, как увеличение его весомости, его «утяжеление», «усиление» его «проникающей», «пробивной» способности, а основной функцией слогоделения оказывается подчеркивание. Неслучайно в описаниях – характеристиках такого подчеркивающего слогоделения преобладают глаголы подчеркивать, выделять, акцентироватьи др. под., свидетельствующие о том, что слогоделение в этой ситуации имеет логико‑смысловую основу и ориентацию.

Добиваясь понимания (ср.: «Он стал говорить по слогам, что‑бы до меня скорее дошло…» –Б. Егоров. Цветы в чужом саду), говорящий мобилизует весь комплекс выделительно‑подчеркивающих и усилительных средств (лексика усиления и подчеркивания, кванторные слова, усилительный повтор и противопоставления, изолирующая парцелляция в конечной позиции, логическое ударение и т. д.) и дополняет его слогоделением как средством предельной силы, чтобы, расчленив звуковую форму слова на части, вынудить собеседника сосредоточить внимание на его смысле и воспринять его целиком.

Пробиваясь к сознанию адресата, говорящий заставляет его прислушаться к необычно выделенному и выдвинутому звучанию, вслушаться в него и проверяет: слышишь? слышите? побуждает его вдуматься в слово: заметь! заметьте! требует понять его смысл: пойми! поймите!и контролирует: понимаешь? понимаете? понял? поняли? понятно?Ср.: «– Нет, я серьезно прошу вас бережнее отнестись к моему ученику… Николай Аполлонович, повторяю вам: бе‑ре‑жне‑е….» (А. Белый. Петербург, 1, VI); «‑…Я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь. И не только сам не вмешиваюсь, да не прошу, чтобы другие в мои дела вмешивались… Да, не прошу, не прошу, не прошу и даже… запрещаю! Слышишь ли, дурной, непочтительный сын – за‑пре‑ща‑ю!..»(М. Е. Салтыков‑Щедрин. Господа Головлевы); «‑…Потому, что я не люблю никого. Слышите, ни‑ко‑го!..»(Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы, IV, 11, III); «– А я сожалею, что у моего агронома недостает экономических знаний… Навоз удорожает зерно, слышите? У‑до‑ро‑жа‑ет!..»(В. Пальман. Долинские разговоры); «– И учти, пожалуйста, что он еще и ученый… Вдумайся: у‑че‑ный! Не только хозяйствен‑ник…» (А. Григорьев. Угол падения); «‑…Ведь Маркс прямо говорит: развитие экономических формаций суть естественно‑исторический процесс. Заметьте: е‑сте‑ствен‑ный!…»(Ю. Давыдов. Глухая пора листопада. 2, 5, 1); «– Экипаж‑то все‑таки хороший сложился. – Кубики складываются, Максим Петрович… Детские кубики с картинками А экипаж – сколачивается Понимаете? Ско‑ла‑чи‑ва‑ет‑ся'Годами» (Л Борин Третье измерение), «– А тебе я запрещаю эту дружбу Понял? За‑пре‑ща‑ю'» (Г Демыкина. Была не была, 11), «– В роты, лейтенант, вам понятно? В ро‑ты!» (А Ананьев Танки идут ромбом, 10), «– И заметьтеникакой самодеятельности' Слышите? Я подчеркиваю ни‑ка‑кой! Понятно?» (С Кремнев Плотина), «– Какая я тебе “мама" Я твоя тетка Тетка – ясно! – раздельно произносила она вот это "тет‑ка”, чтобы я лучше запомнил» (А Харитонов. Тетка) Ср еще «Я спросила, читала ли она „Один день з/к“ и что о нем думает? – Думаю? Эту повесть о‑бя‑зан прочи‑тать и вы‑у‑чить наизусть каждый гражданинизо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза – Она выговорила свою резолюцию медленно, внятно, чуть ли не по складам, словно объявляла приговор» (Л Чуковская Записки об Анне Ахматовой, II)

Произношение сегментированного слова в разных случаях такого рода может варьировать в достаточно широких пределах в зависимости от степени категоричности высказывания, силы послоговых ударений, резкости обрыва слогов и их отстояния друг от друга, особенностей интонирования, отсутствия или наличия и степени экспрессии, осложняющей подчеркивание. Однако есть граница, которая в норме не переступается. Это граница, связанная с длительностью гласных в сегментированных слогах, которая разделяет подчеркивающее слогоделение, апеллирующее к racio адресата речи, и слогоделение при эмфазе и эмоционально‑экспрессивных состояниях, выражение которых движимо чувством и к чувству же и обращается

Подчеркивающее слогоделение не допускает растяжения гласных, которое составляет основу эмфатического выделения слова и, обнажая слоговые границы, может вызывать слогоделение, но лишь в качестве сопутствующего явления Ср «– Давеча негры приезжали… Че‑е‑рные!..» (Ю Пахомов. Случай с Акуловым), «– Ну, чего ты, глупышка? – Они сме‑ю‑ут‑ся…» (В Кетлинская. Вечер Окна Люди), «– Ну, царь взял туфельку, посмотрел А туфелька была та‑а‑а‑кая хорошая…» (В Вересаев Порыв, 1), «– Может, выйдете, ребята? – Че‑е‑го? – с угрозой спросил долговязый» (А. Дементьев. Шарики) и т. п. (см. об этом в работе [Пеньковский 1974: 120–122].

Показательно, что в условиях, когда говорящий вынужден по тем или иным причинам задержать, затормозить, задавить экспрессию, чтобы скрыть ее от других, и, следовательно, должен заставить себя удержаться от растяжения гласных как основного средства ее выражения, эту функцию принимает на себя слогоделение. Ср. примеры, свидетельствующие о таком «минус‑растяжении»: « – Го‑спо‑ди! – тихонько проговорила я, еле сдерживая рвущуюся наружу радость…»(Е. Долинова. Отправляемся в апреле); «Рот его перекосился, точно ему было страшно трудно разжать челюсти. – Бар – чук! – выговорил он тихо…»(К Федин. Братья); «– Может, он остался у нее ночевать? – “Но‑че‑вать?!” – Димка произнес это сквозь зубы, с озлоблением…»(Г. Боровиков. Перед наказанием); «– Парашют у него не раскрылся. – Па‑ра‑шют… – прошептал в ужасе Тихомиров…»(В. Савицкий. Парашют) и т. п. Cр. еще:«…“Софокл”, ну, “Софокл” холодноватые стихи, сказала я, но это не резон, чтобы их не печатать… – Холодноватые?! – с яростью произнесла Анна Андреевна. – Рас‑ка‑лен‑ны‑е! – произнесла она по складам, и каждый слог был раскален добела»(Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой, II). Сходное явление имеет место в музыке – в певческой речи, – где растяжение гласных образует нейтральный фон и выразительным средством служить не может и где поэтому средством передачи эмфазы становится слогоделение. Ср. использование этого приема в хоре слуг Черномора в опере М. И. Глинки «Руслан и Людмила» (ср.: [Оголевец1960: 315].[218]

Сказанным, разумеется, далеко не исчерпывается круг проблем и вопросов, которые таит в себе слогоделение как особый произносительный тип речи.[219] Многое здесь требует уточнения и проверки (и, в частности – инструментальными методами). Многое же еще предстоит открыть, ибо здесь скрещиваются интересы интонационной фонетики и акцентологии, экспрессивной и экстранормальной фонетики, фонетики певческой речи и стиховедения, синтаксиса диалога и психолингвистики… И как было сказано когда‑то, «мнози же и по нас егда рекут, но никто же все богатество истощити возможет. Таково бо есть богатества сего естество»(Иоанн Златоуст).