Слава знаменитых в свете
1. "Между тем для тех, которые хорошо ведут себя здесь (продолжал свою речь толмач), или собственно для заслуживших госпожа Фортуна имеет другое средство сделать их бессмертными".
- "Скажи мне, каким образом? - спросил я. - Прекрасно сделаться бессмертным, ну-ка, покажите мне это". Всевед повернул меня и указал мне в том же дворце на западной стороне наверху еще площадку или выступ, тоже под открытым небом; туда вела лестница, внизу которой была дверь, а у этой двери сидело что-то, имеющее со всех сторон множество глаз и ушей, так что становилось противно (его называли Censor vulgi - Всесудом). Каждый, кто хотел попасть на место, должен был не только назвать себя, но и рассказать про все дела, за которые он считал себя заслуживающим бессмертия, и передать их на обсуждение. Если было в его поступках что-нибудь особенное и необыкновенное, доброе или злое, то он был допускаем наверх; если же ничего - то оставался внизу. Попадало туда, как я заметил, более всего людей из высших слоев общества, важных и ученых, менее - из среды духовенства, ремесленников и из семейных.Очень было обидно мне, что туда впускали столько же злых (разбойников, тиранов, прелюбодеев, убийц, поджигателей и пр.), сколько и добрых. Ибо я понимал, что это не может быть не чем иным, как только поощрением людей, извращенных нравственно, как и случилось; пришел один, чающий бессмертия, и, будучи спрошен, что сделал достойного вечной памяти, ответил, что все, что видел наи-славнейшего в свете, разрушал, что нарочно сжег храм, для которого работало и затрачивало средства в продолжение 300 лет семнадцать государств, и в один день превратил его в развалины49. И ужаснулся тот Цензор этой постыдной смелости и не хотел впустить его туда, считая недостойным, но пришла госпожа Фортуна и приказала впустить его. Поощренные этим примером, другие тоже стали перечислять все, что сделали ужасного: один - что пролил человеческой крови так много, как возможно только50; другой - что изобрел новое богохульство для того, чтобы возможно было злоречить Бога51, третий - что присудил Бога к смерти52, четвертый - что, сорвав солнце с небосклона, погрузил его в пропасть53; пятый - что основал новое общество поджигателей, воров и убийц, которые очистят человеческий род54, и т.д., и все подряд были впускаемы наверх.
Это, признаюсь, очень не нравилось мне.Тем не менее я вошел вслед за ними. Тут тотчас же принимал какой-то чиновник госпожи Фортуны, по имени Fama, или Слава, у которого, кроме рта, ничего не было.
Как тот, который был внизу, имел только глаза и уши, так и у этого были со всех сторон языки и рты, от которых разносился немалый шум и звук; и прекрасный immortalitatis candidatus55 имел из этого только ту пользу, что вместе с криком всюду произносилось и его имя. Посмотрев внимательно на все это, я заметил, что крик о каждом из таких понемногу замолкал, потом все затихало, и тогда начинался новый крик о ком-нибудь другом. "Какое же это бессмертие? - спросил я. - Ведь почти каждый, побыв на виду недолго, сейчас же опять исчезает из глаз, уст и мысли человеческой". Толмач сказал мне: "И все-то мало тебе. Ну, посмотри-ка на этих".
Оглянувшись, я увидел сидящих живописцев; всматриваясь в некоторых присутствующих здесь, они рисовали их. Я спросил, зачем они делают это. Толмач ответил: "Затем, чтобы память о них пропала не так скоро, как звук голоса; они уже не исчезнут из памяти". Взглянувши, я увидел, что каждого из тех, с которых писали портреты, выбрасывали в пропасть одного за другим; оставался здесь один только портрет, который для того, чтобы все могли видеть, привязывался на палку. "Ах, какое же это бессмертие?! - воскликнул я. - Ведь здесь остаются только бумага и чернила, которые намазаны от их имени, сами же они, как все прочие, жалким образом гибнут. Боже мой, ведь это обман, заблуждение, потому что какое мне дело до того, что кто- нибудь намарает меня на бумаге, а со мной в это время неизвестно что будет? Ничего я в этом не понимаю". Услышав это, толмач назвал меня сумасшедшим и спросил, на что я годен на свете с такими противоположными всем другим взглядами.
Тогда я замолчал. Тут увидел я новую ложь. Чей-то портрет, кого я при жизни видел прекрасным и молодым, был отвратителен; другого, наоборот, отталкивающей наружности, изображали по возможности более красивым; для иного делали два, три, четыре портрета, и каждый из них выглядел иначе, так что я даже пришел в него-дование, отчасти на невнимание живописцев и отчасти на их неверную манеру.
Рассматривая эти картины, я видел между ними много ветхих, запыленных, рваных, сгнивших, так что в них мало или даже ничего нельзя было разобрать; многих в куче даже совсем не было видно, да и никто почти не смотрел на них никогда. Вот она, слава-то!Между тем приходила Фортуна и приказывала некоторые портреты, не только старые и ветхие, но и новые, свежие, бросать вниз, и понял я, что как это драгоценное бессмертие само по себе ничто, так точно нельзя ничем обезопасить себя от непостоянства какой-то сумасшедшей Фортуны, которая то принимала в свой замок, то швыряла из него прочь. Благодаря этому она со всеми своими дарами стала мне еще более противна. Таким же образом, прогуливаясь по замку, она обходилась со своими сыновьями; сласть - сластолюбцам, богатство - богачам она то прибавляла, то убавляла, а иногда вдруг все отнимала и выталкивала вон из замка.
Смерть, которую я видел расхаживающею здесь по замку и убивающею одного за другим, наводила ужас на меня. Но не всех одинаковым способом она умерщвляла. В богатых она стреляла обычными стрелами или, напав на них, затягивала своими цепями и душила; сластолюбцам подсыпала яду в кушанья; знаменитых сбрасывала, чтобы они свернули себе шею, или прогоняла сквозь ружья, мечи и кинжалы. Почти каждого она спроваживала со света каким-нибудь необыкновенным способом.