3. Реальность идеала в раннем и позднем романтизме
В той исторической ситуации, в которой анализировал Гегель романтическую форму сознания, она уже пережила свой подъем и расцвет, содержание ее частью свертывалось и замыкалось в себя, отстраняясь от контакта с дейст-вительностью, частью окутывалось в христианские одеяния и только под их покровом сохраняло свое былое достоинство.
Так, в " Гимнах к ночи" (1800) у Новалиса весь романтизм, как отмечает НЛ.Берковский, "опущен на дно, укрыт в ночь, трактован как стихия, которую надо оберегать от соприкосновений с действительностью". Тем временем Новалис приступает к созданию " Духовных песен , дв них романтизм уже "отрекается от лучших прав своих ' 'В такую же ситуацию роковым образом вовлекались и большинство других немецких романтиков. Отсюда нетрудно уяснить и угол зрения, формировавшийся у Гегеля в подходе к романтизму вообще. Усыпление и омертвление романтического мира - вот с чем имел дело мыслитель; не разгар, а упадок, мельчание и оскудение. Перед его глазами был романтизм уже бледнеющий, свертывающийся, обращенный к самому себе, сменивший свой универсалистский дух на местный, партикуляристский. Иенское содружество романтиков распалось. Ф.Шлейермахер начинал экспансию романтизма в христианство ("Речи о религии", 1799) со словами "универсум", "созерцание", а возвращался из похода в эту область уже принужденный консисторским начальством заменить их на "Бог", "набожное чувство". Живший в юности необузданной жизнью духа ФШлегель сменяет революционные парадоксы на католическую и монархическую ортодоксию. В 1808 г. он демонстративно принимает католичество, а затем пристраивается к венской государственной машине, служит, хотя и с оттенком самостоятельности, князю Метгерниху и его политике. Словом, романтизм стал другим. Мирская, светская его окраска поблекла43.
Гегель обычно постигал явление в целом, ориентируясь на высший пункт его развития.
Но высшее не всегда оказывается в конце пути; более позднее обнаружение явления не всегда есть наиболее полное и самое развитое, не всегда настолько характерное, чтобы служить критерием для оценки явления в целом. Следует ли судить о романтизме в целом по его сумеркам и отступлениям его представителей от него же самого?Новалис субъективно стремился спасти это направление ив" Гимнах к ночи", "Духовных песнях", политических трактатах предлагал к тому средства. Но если "Гимны..." и "Песни..." - это романтизм, то настолько притухший, ушедший в себя, что едва ли можно обнаружить его присутствие. Средства защиты уничтожали самый предмет защиты, в лучшем случае замуровывали его44. Отсюда и получалось, что подлинный документ романтизма передавался по почте времен в нераспечатанном конверте, таким Гегель и постигал его: окутанным историческими предпосылками и последст-виями, "несчастным" христианским сознанием, с одной стороны, и христианизированным романтическим "разо-рванным" сознанием - с другой. Ранний светлый облик романтизма со светской его природой ускользнул из виду под сгустившимися над ним сумерками.
Ранние романтики говорили о развоплощении как о действии промежуточном, т.е. как о сбрасывании старой плоти ради облачения в новую, лучшую *5. Высшей жизни хотели на земле и немедленно, ожидали ее появления во всем и повсюду, ее готовили как материальное тело, в которое мог бы погрузиться романтический дух, чтобы вести в нем полнокровную жизнь. Нереализованность идеала - лишь временное, преходящее состояние, напряженность между ним и его непретворенностью (как его собственной недостаточностью) порождает энергию, обращенную вов-не, устремленную к миру и преобразованию его. Ф.Шле- гель: "Революционное стремление осуществить Царство Божие на земле - пружинящий центр прогрессивной куль-туры и начало современной истории. Все, что не связано с Царством Божием, представляется ей чем-то второстепен-ным*4^. Таков ранний романтизм: Царство Божие не на небесах, а на земле, в человеческих отношениях, а не в отрешенной от социальной жизни заоблачной мечте, не в призрачных далях, не в недостижимых высотах, нет, идеал претворяется людьми, через дела людей, достигается борьбою, осуществляется в истории.
Небо касается земли. Дух соединяется с подходящей для него плотью. Так казалось. Так ожидалось.Но мечта осуществляется тогда, когда не только она обращена к миру, но и мир к ней. Второго не было дано. Отсталая Германия. Бюргерские интересы. Косная действи-тельность. Чуждые, в лучшем случае равнодушные к романтическому идеалу условия. И .Х.Ф.Гельдерлин жалуется на "окружающее варварство": немцы не принимают никакого участия в общественной и национальной действительности, они равнодушны ко всему, что касается достоинства и интересов их отечества. Преобразование объективного мира под знаком едино-прекрасного, задуманное романтизмом, остановилось уже на первых опытах. Мечта не превращалась в предметный мир, как ожидали того романтики, на нее, так сказать, не было спроса, поэтому очень и очень скоро ей суждено было закутаться, спрятаться, укрыться. Реакционное использование дворянством и церковью "антибуржуазного" содержания романтизма также подталкивало к свертыванию и "уходу в подполье" и суживало тем самым первоначальные его возможности.
В самой природе ранней фазы немецкого романтизма лежала его кратковременность, самые высшие его прояв-ления свелись к нескольким немногим вспышкам. Потом наступил отказ от легальности идеала4'. В новой своей фазе романтизм пришел к разочаровывающей истине о загнанности своего идеала и указал на способ существования его: потусторонность, по ту сторону отвергаемых (и отвергающих его) условий буржуазного мира, в оттеснен- ности и отграниченности от системы практических отноше- ний. Романтический идеал может существовать как несбыточная в этих условиях возможность, но не как действительность.
Итак, от первоначального романтизма, который оказался по необходимости скоропреходящим, как и от его идеала, остались лишь следы и дым воспоминаний. В нем началась ловля отблесков собственного былого великоле-пия. С таким-то романтизмом и столкнулся Гегель, т.е. когда романтический мир отступил от притязаний на роль бытия, когда романтики отказались от воплощения идеала^1 и отвели ему более скромную роль мерила бытия, критерия истинности или неистинности наличной действительности, орудия ее критики.
Критерий бытия оторвался от бытия, стал радикально внемирным началом, принципиально нереализуемым, витающим только в воображении. Идеал стал сверхчувственно чувствуемой, воображаемо-чувственной, сугубо внутренней непосредственностью для сознания, стал застывшим и неподвижным, причем история становления его таковым заслонилась даже от самих носителей его, как если бы ее и не было вовсе."Но внутреннее или сверхчувственное потустороннее возникло, оно происходит от явления, и явление есть его опосредствование; другими словами явление есть его сущ-ность и на деле его осуществление" . Гегель высказывает здесь глубокую мысль, на которую мало обращают внима-ние: нечто "в себе" не только становится чем-то "для нас", но имеет еще и историю собственного формирования, оно свертывается в "бытие в себе", "уходит в себя"1, становится "бытием в себе". Значит, встает задача изобразить отступ-ление идеала от своей земной основы в потусторонность и показать, как появляется в данной связи представление о невозможности осуществить его в условиях, удостоверива- ющих свою чуждость и враждебность ему.
Однако Гегель имеет совсем иную цель: ему важно доказать крушение романтического идеала и торжество действительности (как он понимает ее) над плодом воображения, объективного над субъективным. Направление его анализа ведет не к сердцевине романтизма, не к зародышам всех возможностей его в ранний период, а к следствиям, притом к следствиям из позднего романтизма, которым он измеряет ранний, тогда как правильнее было бы, наоборот, ранним измерять поздний; и потому Гегель в своем анализе оказывается скорее на задворках романтизма, чем в центре его, и имеет дело с духовными отголосками его и с реминисценциями о его бытии.
Не в стороне от этого обстоятельства оказывается при- урочивание Гегелем романтического сознания лишь к субъективной и отрицательной диалектике, к которой он сводит и романтическую иронию50, видя в ней одно взаиморазрушение сторон 51. В позднем романтизме такая диа- • лектика действительно стала преобладать, сказалась на нем самом и против него самого: взаиморазрушение уже не было актом, исходящим из субъективного намерения, не входило в предварительный расчет, а получалось чаще всего помимо замысла.
Теперь уже не авторы иронизировали над собой, а обстоятельства над ними. "Авторы и не думали играть а с ними играли, игра шла против них, и они бывали биты" .Этой победой объективизма опять-таки не следовало бы особенно обольщаться. Действительность брала верх над субъективными устремлениями, но что это была за действительность? Действительность отсталой, убогой Германии, раздробленной, изнывающей под управлением своих князей и приставленных ими у власти бюрократов, штат-ских, полицейских и военных. Романтический идеал в этих условиях должен был свертываться и скрываться, только так он мог быть пронесен через десятилетия и далее, сохраненным и спасенным для нас; а Гегель твердил о необходимости либо раскрыть его, либо заклеймить в бессилии и ничтожности.
Настаивая на таком идеале, который должен являться и быть действительным, Гегель разумеет явление совсем не как чувственную действительность - о ней можно не хлопотать, - а как сверхчувственное явление сверхчувственной сущности, которое может удовлетворять требованиям умозрения, но ни как не чувственности, может удовлетворять человека медитирующего, но не видящего, слышащего и прочее. Последнее для спекулятивного мыслителя не имеет никакого значения, ведь чувственность уже подвергнута у него снятию, истина ее не в ней самой, а в интеллекте - действительно то, что разумно. Отсюда и получается, что идеал есть, по Гегелю, нечто большее, чем "должное быть ", обладая "истинностью через посредство понятия", он уже по этому самому не есть нечто праздное и бессильное, а, наоборот, действительное. "Истинный идеал не должен быть действительным, а есть действительный, и единст-венно только он действителен. Если некая идея была бы слишком хороша для существования, то это было бы скорее недостатком самого идеала, для которого действительность слишком хороша... Но нужно знать, что на самом деле действительно"*'-1. Мысленное разложение (и синтезирование во внутренне расчлененную целостность) и есть, по Гегелю, претворение идеала в действительность, - не в то "дурное" существование, которое не приемлет его, а в "истинную" свою стихию, в мысленную действительность.
Романтики раннего призыва знали о таком воззрении, но знали еще и иное направление к более отдаленным, но вместе с тем и более реалистичным перспективам, оборванным Гегелем, так же как они были отсечены в его "Эстетике" выдержкой из Ф.Шлегеля о том, что идея, завершенная в иронии, есть "абсолютный синтез абсолютных антитез, постоянный взаимный обмен мыслей друг с другом ".
Гегель признает в этом глубокий подход к диалектике своей " идеи"54. Но ближайшее продолжение мыслей у Шлегеля сразу же перерастает и оставляет позади саму позицию Гегеля, основательно увязшего в паутине логизирования: "Идеал - идея и факт одновременно. Если идеалы не обладают для мыслителя такой же индивидуальностью, как боги древности для художника, то всякое занятие с идеями превращается в скучную и утомительную игру пустыми формулами или по примеру китайских бонз во вдумчивое созерцание кончика собственного носа. Нет ничего более жалкого и презренного, чем такая сентиментальная спеку-ляция, лишенная объекта"55.Обратив внимание на лучшие стороны романтизма в пору его расцвета, НЛ.Берковский обнаруживает в нем стремление пробиться не к мысленной, как у Гегеля, а к подлинной, чувственной реальности. "Романтизму свойственно томление по бесконечно прекрасному. Не надо забывать, что в романтизме есть томление и по реальности, простой, наглядной, по конкретностям, готовым идти людям в руки. Романтизм не огражден от соприкосновения с конкретностями, с бытом, от вторжения их в его собствен-ную среду, так как он сам же хочет того. Романтизм разру-шает объект в его обыденных чертах, и романтизм стремится в том же объекте найти для себя опору"56.
Не одно только разрушение (как представляет Гегель), но и утверждение объекта характерно для романтической иронии5г и точно так же применительно к гегелевской позиции: ирония разрушает ее в абстрактном ее бытии и восстанавливает в соединении с чувственностью. Ирония - искательница истины, действительности; она подготавли-вает гегелевский ответ на вопрос о конкретности истины, но она же предрешает и крушение гегелевской окончательной, завершенной истины, напоминая, что мы овладеваем лишь стороной, лишь ступенью к ней, и побуждает к переоценке духовного завоевания. Ирония влечет нас дальше, устремляет к целокупной истине и не позволяет успокаиваться, принимать наше недостижение за достижение. Если чувственное стремление вполне удовлетворено концептуальным его выражением, если субъективный порыв иссяк и прекращен, то весь пафос внутреннего борения, пусть даже "вечного томления", излишен, и это означает тогда торжество гегелевской позиции над романтической. Но победа опять-таки лишь интеллектуальная, теоретическая. "Когда нам кажется, что мы овладели жизнью вместе с ее романтической сущностью, нам напомнит ирония, что овладели мы (ею) только в мыслях, в воображении, а в реальной практике все осталось по-прежнему, и, думая , что мы решили все, мы на самом деле не решили ничего"-®8.
Гегель усмотрел в романтической иронии лишь деструктивный момент, не заметил зародышей самоисцеления; видел саморазрушение - упускал из виду потенции самообновле-ния. Он лишил романтизм положительно-диалектического смысла, сведя и приравняв романтическую иронию к отрицательной диалектике, и противопоставил ей от романизма же отчужденную им положительную диалектику, сделав последнюю преимущественно своим методом; собственно, обратил одну сторону романтизма, сделав ее своей позицией, против другой, которую закрепил за романтизмом в целом под видом единственно существенной для него. Между тем в видении романтизма, раскованного от гегелевских схем, романтическая ирония в коренном своем определении представляется не разрушением, имеющим своим результатом "ничто", а способом выявить новые возможности в предмете и приблизиться к действительности; "для романтической иронии характерна проблема действительности - действительности цельной, полной, прочной, надежной, всеобъемлющей"
Действительность идеала в немецком романтизме, как мы знаем, не состоялась. Сам романтизм остался при нерешенной проблеме, а в гегелевской системе романтическое " неизбывное томление" по чувственному осуществлению идеала нашло разрешение, но совсем не в пользу чувственности: истина ее оказалась за ее пределами; не она, а " сверхчувственное, - утверждает Гегель, - есть чувственное и воспринимаемое, установленное так, как оно есть поистине; истина же чувственного и воспринимаемого состоит в том, что они суть явление. Сверхчувственное, следовательно, есть явление как явление". Далее следует важное уточнение, которое должно предостеречь от некритического заимствования из Гегеля взгляда на диалектику сущности и явления ("сущностьявляется", "явление существенно"). "Если при этом мыслится, - разъясняет Гегель, - будто сверхчувственное есть, сле-довательно, чувственный мир, или мир как он дан (ist) непосредственной чувственной достоверности и воспри-ятию, то это - превратное понимание; ибо явление, на-против, не есть мир чувственного знания и воспринимания как мир сущий, а мир, который установлен как мир снятый или поистине как внутренний. Обыч> но говорят, что сверхчувственное не есть явление; но при этом под явлением понимают не явление, а скорее чувственный мир как самое реальную действительность"
Итак, страстный порыв романтизма к чувственной дей-ствительности, со временем нейтрализированный в нем, был окончательно заглушён Гегелем благодаря тому, что сверхчувственное приобрело у немецкого мыслителя ста-тус чувственного. Действительность, правда, перестала быть проблематичной, как у романтиков; она стала несом-ненной, непреложной, но это уже действительность иного рода: "Наличный мир, рассматриваемый в его истине, а не так, как его встречает своими органами чувств слышащий, видящий и т.п. человек, - вот этот мир есть действитель-ность"61.?