Дружеский разговор о душевном мире

Лица: Афанасий, Яков, Лонг и н, Ермолай, Григорий

Григорий. Слава богу, собралась наша беседа! Что слышно? Нет лп вестей?

Яков. Вчера сделался пожар. Довелось быть в гостях и напасть на шайку ученых.

Л о н г и н.

Яков. При бутылках и стаканах ужасный загорелся диспут. Иной величал механику; иной превозносил химию; иной ублажал геометрию; иной пришивал человеческое счастие врачебной науке; иной похвальными песнями венчал историю; иной возвышал грамматику с языками; иной — политику с обращением. Потом был спор, какая пища здоровее, какое вино полезнее. Наконец, самый пламень загудел о причине, погубившей республику Афинскую, плодородную мать ученых людей. Много врали и о богине Минерве, которой посвящен был город Афинский8. Однак я не мог ничего понять и пе знаю, почему никакого вкуса не чувствовал. А в любезной моей книжечке, которую всегда с собой ношу, недавно начитал,

что счастие нп от наук, ии от чинов, ни от богатства, ио единственно завпспт оттуда, чтоб охотно отдаться на волю божпю. Сне одно может успокоить душу.

Григорий. Как называются те ученые?

Яков. Первый Навал, второй Сомнас, третий Пифи- ков9, люди славно ученые, а прочих не знаю.

Григорий. Как же ты не мог ничего понять?

Яков. Сему я п сам дивлюсь. Одно только то знаю, что слушать их вовсе мепя не позывало.

Григорий. Разве они о Минерве говорили без Минервы? Так побеседуем же сами о драгоценнейшем нашем мире бесспорпо и дружелюбно. Раскусим несколько слово сие: «Отдаться в волю божию». А премплосердная мать наша блаженная натура нас, любителей своих, не оставит, руководствуя нашу всю беседу. Вспомните сказанное мною слово спе: «Чем кто согласнее с богом, тем мирнее и счастливее». Сие-то значит: «жить по натуре». Кто же не говорит сего: жить по натуре? Но сия ошибка путь есть всей пагубы, если кто, смешав рабскую и господст- венную натуру в одно тождество, вместо прозорливой или божественной избирает себе путеводительницею скотскую и слепую натуру.

417

14 Г. Сковорода, т. і

Само сие слово — несчастие — оттуда родилось, что прельщенный человек, пошедший за руководством слепой натуры, ухватился за хвост, минув голову или ту высочайшую часть: «Часть моя ты, господи». Сколько ж мы должны матерп нашей Библии? Она непрестанно кладет нам в ушп пное высочайшее некое естество, называя оное началом, оком, отцом, спльным, господом, царем, ангелом совета, духом владычным, страхом путеведущим, вторым человеком, светом, радостпю, веселием, миром и прочее. На скольких местах воппет нам: «Внемли себе». «Внимай себе крепче...» «Войдите в храмину вашу...» «Возвратись в дом твой». «Дух божий живет в вас». «Второй человек господь с небес...» И спе-то есть благовестить мир, возвещать счастия путь, отворять ворота к благоденствию, от-крывать предводительствующее во всем и недремлющее око, дабы всеусерднейше всяк, тайному мановению блаженного внутри себя духа повинуясь, мог получать наставление, просвещение, кураж и совершение в каждом

своем деле, а без его дозволения самого мелочного не начинать действия п самого маленького шага не ступать. Счастлив живущий по воле благого духа! «Господь будет на всех путях твопх». Бедная душа, своими похотямп во-димая! «Путь нечестивых погиб». Самое переднее крыльцо и преддверие, вводящее в пагубу, и самая начальная замашка, будто букварь, обучающий нас быть супостатами богу, есть спя:

Входить в несродную стать.

Б. Нести должность, прпроде противную.

Обучаться, к чему не рожден.

Г. Дружить с темп, к кому не рожден.

Сии дорожки есть родной несчастпя путь.

Афанасий. А если кто к воровству рожден?

Григорий. Убирайся прочь! Моя речь единственно только касается человеколюбных душ, честных званий и благословенных промысла родов, которых божий и че-ловеческий закон вон из сожительства не пзгонпт, а со-ставляют они плодоносный церкви, яснее сказать, общества сад, так, как часовую машину своп части.

Охота есть разожженне, склонность и движение. Охота сильнее неволи, по пословице. Она стремится к труду и радуется пм, как сыном свопм. Труд есть живой и не-усыпный всей машпны ход потоль, поколь породит со-вершенное дело, сплетающее творцу своему венец радости. Кратко сказать, природа запаляет к делу и укрепляет в труде, делая труд сладким.

А что ж есть спя природа, если не тот блаженный в человеке дух, о котором бог к Мойсею: «Се я посылаю ангела моего перед лицом твоим... Внимай себе и послушай его. Не усомнптся, ибо имя мое на нем есть». Великое есть сие дело: «Имя мое на нем есть». Божие имя и естество его есть то же. Того ради велит вникнуть внутрь себя п внимать сему наставнику, ясно все нужное показывающему. Сколько можно догадываться, сей есть тот, кто говорит: «Без меня не можете творить ничего».

14*

419

Не везде лп прпсносущного божиего естества исполнение? Есть он во всяком человеке. Есть и в тебе, и с тобою. Что ж он делает? Послушай Соломона: «Нетленный дух твой во всех есть. Тем же заблуждающих обличаешь и в них же согрешили, вспоминая, учишь, да переменившись от злобы, веруют в тебя, господи». Видишь, что живущее в тебе блаженное естество управляет, будто скотом, твоею природою. Сия слепая натура есть ты ж сам, с прихотями своими. II спе-то значит: «Царствие божие внутри вас есть». Оно не ошибается и лучшим путем поведет тебя, разумей, к тому, к чему ты рожден, да будешь для себя п для братпп твоей полезным, нежели чужие советы и собственные твои стремления, о которых написано: «Враги человеку домашние его». А теперь осмотрись, зачем торопишься? Куда забежит твоя необузданность? Зачем хватаешься за должность, не ведая, будешь ли в ней счастливым? Как можно тебе отправить [ее] удачпо, не к ней рожденному? Кто может подписаться, что хорошая сия пища будет в пользу твоего желудка? Не лучше ль сам о сем можешь осведомиться? Справься ж сам с собою.

Узнай себя. Внемлн себе п послушай господа своего. Есть в тебе царь твой, отец и наставник. Внимай себе, сыщи его и послушай его. Он один знает, что тебе сродное, то есть полезное. Сам он п поведет к сему, зажжет охоту, закуражпт к труду, увенчает концом п благословением главу твою. Пожалуйста, друг мой, не начинай ничего без сего царя в жпзнп твоей! Чудо, что доселе не могут тебя тронуть спи слова: «Ищите прежде царствия божиего». Ищи и день, и ночь, вопи: «Да придет царствие твое». А без сего наплюй на все дела твои, сколько ни хороши они и славны. Все то для тебя'худая пища, что не сродная, хотя бы она и царская.

Не думай никто, будто от нашей воли зависит избрать стать пли должность. Владеет вышний царством человеческим, и блажеп сему истинному царю последующий. Сие-то есть быть в царствии божием п в счастливой стране твердого мира.

Теперь пришли мне на ум тоскою, скукою, горестью среди изобилия мучащиеся. Сии просят у бога богатства, а пе удовольствия, великолепного стола, но не вкуса, мягкой постели, да не просят сладкого сна, нежной одежды, не сердечного куража, чпна, а не сладчайшей оной кесаря Тпта забавы 10: «О друзья мои! Потерял я депь...» Ах, друг мой! Не проси дождя, по пословице, проси урожаю: бывает, что и дождь вредит плодоносию.

Ермолай. А я вспомнил тех совопросников века сего: «Богословская наука, к чему она? Я-де не священник и не монах...» Будто не всем нужное душевное спасение п будто спасение и спокойствие сердечное не то же есть.

Яков. А я не могу довольно наудивляться ужасному множеству грешащих противу сего тайнописаного божественного закона.

Не сыщешь столь подлой души нигде, которая не рада бы хоть сегодня взойтп п на самое высокое звание, нимало не рассуждая о сродности своей. Сие царствия божиего невежество все сердца помрачило. Без сомнения они уверены, будто счастие наше к оному какому-то званию или стати прпвязано, хотя сто раз слышали о царствии божи- ем, которое, если кто сыскал и повиновался, принявшись за природное званпе, тому легко все прочее нужное при-совокупляется.

Почему нам столь подлым кажется хлебопашество, что все оного избегаем? Счастлив, кто родился к медицине, к никтуре 12, к архитектуре, к книгам... Я их благословенную, как природную, школу (разумей: праздность, упражнение) благословляю и поздравляю. Радуюсь, если и сам в одной пз сих наук, только бы сие было с богом, упражняюсь.

Но чем несчастнее земледел, еслп с природою землю пашет? Признаюсь, друзья мои, перед богом и перед вамп, что в самую спю минуту, в которую с вами беседую, брошу нынешнюю мою стать, хотя в ней состарился, и стану последнейшим горшечником, как только почувствую, что доселе находился в ней без природы, имея срод- ность к гончарному делу. Поверьте, что с богом будет мне во сто раз и веселее, и удачнее лепить одни глиняные сковороды, нежели писать без натуры. Но доселе чувствую, что удерживает меня в сем состоянии нетленная рука вечного. Лобызаю оную и ей последую. Презираю всех посторонних советников бессоветие. И если бы я их слушал, давно бы сделался врагом господу моему. А ныне раб его есмь.

Л о н г и н. Я, напротпв того, с удовольствием удивляюсь, сколь сладок труждающемуся труд, если он прн- родный. С какпм весельем гонпт зайца борзая собака! Какой восторг, как только дан спгнал к ловле! Сколько услаждается трудом пчела в собпранпп меда! За мед ее умерщвляют, но она трудпться не перестанет, пока жпва. Сладок ей, как мед, п слаще сотов труд. К нему она родплась. О боже мой! Сколь сладкий самый горький труд с тобою.

Григорий. Некоторый молодчик был моим учеником. Детина подлинно рожден к человеколюбию и дружбе, рожден все честное слышать и делать. Но не рожден быть студентом. С удивлением сожалел я о его остолбене- лости. Но как только он отрешился к механике, так вдруг всех удивил своим понятием без всякого руково-дителя.

Мертвая совсем душа человеческая, не отрешенная к природному своему делу, подобна мутной п смердящей воде, в тесноте заключенной. Внушал я сие непрестанно молодцам, дабы испытывали свою природу. Жалко, что заблаговременнее отцы не печатлеют сего в сердце сы-новьям своим. Отсюда-то бывает, что воинскую роту ведет тот, кто должен был сидеть в оркестре.

Афанасий. Как же не наживать можно шляхетство и соблюсти грунт?

Григорий. Хватаешься за хвост, не за голову. Сказываю, еслп хочешь, чтоб сын твой куражно и удачно отправлял должность, ты долженствуешь ему способствовать в выборе сродного качествам его звания. Сто срод- ностей, сто званий, а все почтенные, как законные.

Разве не знаешь, что грунт от честно носимой должности — не она от грунта зависит? II не видишь, что низкое звание часто приобретает грунт, а высшее теряет?

Не смотри, что выше п ппже, что виднее п не знатнее, богаче п беднее, но смотри то, что тебе сродное. Раз уже сказано, что без сродности все ничто...

Если кто владеющий грунтом живет счастливо — не потому счастлив, что владеет им: счастие к грунту не привязано.

Но что владеет по сродностн, то разуметь должно о всех внешностей родах. Все ж то внешность, что находится вне человека: грунт, семья, чип и прочее. Чего хочешь, ищи, но не потеряй мира. Шляхетный список вне тебя находится, а ты вне его быть можешь счастливым.

Он без мира ничто, а мир без него нечтось, без чего нельзя быть счастливым и в самом эдемском рае. Разве чаешь сыскать рай вне бога, а бога вне души твоей? Счастие твое, и мир твой, и рай твой, и бог твой внутри тебя есть. Он о тебе, в тебе же находясь, иомышляет, наставляя к тому, что прежде всех для самого тебя есть полезное, разумей: честное п благоприличное. А ты смотри, чтоб бог твой был всегда с тобою. Будет же с тобою, если ты с ним будешь. А конечно, будешь с ним, если, примирив-шись, задружпшь с пресладким сим и блаженным духом. Дружба и отдаленного сопрягает. Вражда и близко сущего удаляет. С природою жить и с богом быть есть то же; жизнь и дело есть то же.

Слыхал я мальчиком, что на европейские берега выбросила буря дикого человека, оленьею кожею обшитого, с такою же лодочкою. Окружил сие чудо народ. Удивля-ется, соболезнует, приятствует. Предлагает немому гостю разные роды изрядной пищи, но он ничего не касается, сидит, будто мертв. А наконец, как только усмотрел предложенные плоды, тотчас задрожал к ним и воскрес. Сей есть родной образ верной господу своему души в выборе звания.

JI о н г и н. Живо мне представляются два человека, одно и то же дело делающие. Но от сей души родится приятное, а от той неприятное дело. Сей самою ничтожною услугою веселит, а тот дорогим подарком огорчает. От сей персоны досада, насмешка и самое пуганье некоторую в себе утаивает приятность, а от другой — самая ласковость тайною дышит противностью. Сего хула вкуснее того хвалы...

Чудо! Шило, как притчу говорят, бреет, а бритва не берет. Что за чудо? Сие чудо есть божие. Он один тайная пружина всему сему. Все действительным, все приятным, все благоприличным делает одно только повиновение со-кровенной его в человеке силе. А противление святому сему все действующему духу все уничтожает. По сей-то причине искусный врач неудачно лечит. Знающий учитель без успеха учит. Ученый проповедник без вкуса говорит. С прпппсью подьячий без правды правду пишет. Перевравший Бпблпю студент без соли вкушает. Истощивший в пиктуре век без натуры подражает натуре. Во всех сих всегда недостает нечтось. Но сие нечтось есть всему глава и конечная красота десницы божией, всякое дело совершающей. Кратко притчею сказать: «Совсем телега, кроме колес». И не без толку сделали лаконцы 13. Онп полезнейший для общества вымысел, пз уст плутовских происшедший, отбросили, а приняли пз уст добросердпого гражданина, который, по прошению сейма, то же самое своим языком высказал.

Самое изрядное дело, без сродности деемое, теряет свою честь и цену так, как хорошая пища делается гадкою, приемлемая из урынала. Сие внушает предревняя старинных веков пословица оная: «От врагов и дары — не дары». И слаще меда сия русская притча: «Где был? — У друга.— Что пил? — Воду, слаще неприятельского меду». И подлинно, самая мелкая услуга есть милая и чувствительная, от природы, как от неисчерпаемого родника сердечного, исходящая. Вспомните поселянина, поднесшего пригорстыо из источника воду проезжающему персидскому монарху! Вспомните, чему мы недавно смеялись, — мужичка Конона репе, принесенной в дар Людовику XII, королю французскому! 14. Сколько сии монархи веселились грубою сею, но усердною простотою! Зачем же окаеваешь себя, о маловерная душа, когда твой отец небесный родил тебя или земледелом, или горшечником, или бандуристом? Зачем не последуешь званию его, уклоняясь в высшее, но не тебе сродное? Конечно, не разумеешь, что для тебя в тысячу раз счастливее в сей незнатной НИЗКОСТИ жить с богом твоим, нежели без него находиться в числе военачальников или первосвященников? Неужель ты доселе не приметил, счастие твое где живет? Нет его нигде, но везде оно есть. Пожалуйста, чувствуй, что разумным п добрым сердцам гораздо милее и почтеннее природный и честный сапожник, нежели бесприродный статский советник. Какая польза, если имя твое в тленном списке напечатано, а дух истины, сидящий и судящий во внутренностях твоих, не одобряет и не зрит на лицо, но на твое сердце?

Останься ж в природном твоем звании, сколько оно нп подлое. Лучше тебе попрощаться с огромными хоромами, с пространными грунтами, с великолепными названиями, нежели расстаться с душевным миром, сделав через сопротивление твое внутренним себе неприятелем так чудного, сильного и непобедимого духа, самые ливанские кедры стирающего.

Несколько окрухов и крупиц из языческого богословия

Яков. Позволите ли нечто предложить на стол из языческих закромов?

Григорий. Представь, только бы не было идоло- жертвенное.

Лонгин. Смотри, чтоб не смердело духом, Христо-вому благовонию противным. Сие-то значит у Павла бесовская трапеза.

Афанасий. Возможно ли, чтоб пища не была скверная, если она от языческого стола?

Е р м о л а й. А я верую, что она перестанет быть скверною, если господь освятить оную соблаговолит. Все то святое, что доброе. Все то доброе, что господу приносится. Все то господне, духу страха божиего и царствию его не противостоящее. Если ж сам господь освятил, то кто дерзнет сквернить? Давай сюда! Я прежде всех начну кушать с господом и перед господом, нпмало не боясь Мойсеевой угрозы. «Истина есть господня, не бесовская».

Яков. Предлагаемое мною не только не восстает против господа, но сверх того стоит за ним.

Лонгин. Разве ж ты позабыл, что всяк, кто не против нас, по нас есть? — сказывает истина. И кто дает быть пророками?.. «Разве иудеев только бог?» «Ей, и язычников». Дышит везде живущий во всех дух господен, и блажен послушающпй его. Сие-то значит похищенное у язычников золото посвящать в храм господу. И не меньше богу любезный римский капитан Корнилий 15, как самый иудей, втайне обрезан по сердцу, омыт по смыслу.

Яков. Мне кажется, что спя божественная в человеке сила, побуждающая его к сродности, называлась у древнпх египтян Испс16, Isis, у эллинов—'Afhjva, Athena, у римлян — Minerva, спречь natura. Природа на- зывалася T^ios, genius — ангел природы, назывался тож Ого;— бог.

Афанасий. А почему называлась Минервою?

Яков. Не знаю, а только думаю потому, что Минерва был человек (мужчина или женщина) к тому рожден, чтоб мог для себя и для своей братии хорошо научиться знать, где обптает счастие. Сему научившийся назывался у эллинов suoatuo)^ eudemon, то есть хорошо знающий, а благополучие — Протпвное ж се

му — какодемон, какодемониа, у рпмлян сей хорошо зна-ющий, кажется, назывался divini juris peritus, то есть хорошо знающий божие право. Что же присносущное величество божие его именем означалось, сие, думаю, сделано для любви к нему и почтения, дабы через любезного человека имя означить вселюбезнейгаего, приводящего к счастию и таящегося в каждом человеке божпего духа, который собственного имени для себя не имеет и с которым неразрывная была дружба Минервы. Сего духа, еслп кто, не слушая, принимался за дело, о сем у язычников была пословица: Invita Minerva 17—«без благоволения Минервы», а у нас говорят: «Без бога». И первёе так говорено о науках, потом о всем, даже о самом мелочном деле. Если кто без природы сунулся во врачебную науку или в музыку, говорили: Invito Apollone; iratis Musis — «без благоволения Аполлонова», «без милости Муз».

Если кто обращался в купечестве — «без дозволения Меркурпевого» 18.

Если обитал в прекрасных рощах, на полях, на холмах и горах, при чистых реках и прозрачных источниках, уединяясь в лесах, п в шумящих птичьим пением садах, избегая человеческого сожительства и брачного союза, но без бога, говорили: «Без благословення Дианы» 19.

Сколько должностей, столько сродностей. Сип разные к различным должностям божественные побуждения означались у них разными разных людей именами, своп- ми сродностямп прославившихся. Однак все сип дарования столь различные один и тот же дух святой действует. Так, как, например, в музыкальном органе один воздух разные через различные трубки голоса производит пли как в человеческом теле один ум, однак разно по рассуж-дению разных частей действует.

Афанасий. По моему мнению, не очень плохо пз языческого навоза собираешь золото. Часто загребается в горничном соре монета царская, а роднпк здоровейшей воды грязью затаскивается.

Яков. Ведь басня о исполинах, воздвигших брань против бога, всем знакома 20. Но она не перстом ли показывает на тех смельчаков, которые дерзновеннее п упрямее духу божественному сопротивляются, устремляясь с отчаянным упорством к великому, но совсем природе их це благоприличному званию?

Cue сколь смердит богомерзостью и нечестием, столь, напротив того, благословенное господом дело, будто пол- пая роза и благовонный ландыш, сокровенною дышит красотою.

Сия красота называлась у древних пропои — decorum, то есть благолепие, благоприличностъ, всю тварь и всякое дело осуществляющая, но никоим человеческим пра-вилам не подлежащая, а единственно от царствия бо- жиего зависящая. II кто может человека наставить к то-му, к чему сам бог преградил ему путь?

Отсюда, думаю, родился у них чудный сей философский догмат: " 0-:i JJLGVOV oqa&ov то xodov, то есть «Доброта живет в одной красоте». Отсюда у них же следующая пословица: " OJJLOIOV -ро<; 6p.oiov orfst вєос; — «по-добного к подобному ведет бог». Она учит, что не только званпя, но и высокостепенной дружбы избрание не от нас, а зависит от вышнего определения. Наше только дело узнать себя и справиться, в какую должность и с кем обращение иметь мы родились. И как сродность к званию, так и склонность к дружбе ни куплею, ни просьбою, нп насилием не достается, но сей есть дар духа святого, все по своему благоволению разделяющего; и последующий благому сему духу человек каждое звание хвалит, но принимается за сродное; всякому доброжелательствует, но дружит с теми, к кому особое святого духа чувствует прпвлеканпе. Сему верному наставнику столь усердно последовал Сократ, что и в самых мелочах его советов придерживался21. Я вам недавно рассказывал, каким образом сей муж, выйдя из гостей, вернулся из пе-реулка и пошел домой другою улицею, по одному только внутреннему мановению, ничего не предвидя.

Афанасий. А если бы не воротился, тогда что такое?..

Яков. То же, что другим, не последовавшим. Нечаянно навстречу гонимое стадо свиное всех их перемарало, как впдно пз книги Плутарховой об ангеле-хранителе Со- кратовом. II нельзя поверить, чтоб сей муж, находясь в беседах, не по большей части беседовал о сем премудром наставнике и главе счастия. Оттуда носится и у нас премудрая спя пословица: «Без бога нп до порога, а с богом хоть за море». А когда таких беседников не стало в Афинах, тогда источник, наповающий сад общества, и родник мудрости совсем стал затаскан и забит стадами свиными. Стада спи были сборища обезьян философских, которые, кроме казистой маски (разумей: философскую епанчу и бороду), ничего существенного от пстпнной мудрости не имели. Сии растлением пспортпли самое основание афинского юношества22. Оно и вздумать не могло, дабы заглянуть внутрь себя к божественному своему предводителю. Беспутно стремились вслед бешеных своих замыслов, будто олень, которого крыльями бьет по очам сидящий на рогах его орел, дабы как можно пробраться к знатнейшим званиям, нимало не рассуждая, сродны ли им те звания и будут ли обществу, а во-первых, сами для себя полезными. Только бы достать блистательное, хоть пустое оно, имя или обогатиться.

Судите, какое множество там было пожаловано ослов мулами, а мулов лошаками. Тогда-то богочтенпе превра- тилося в яд, раздоры — в суеверие и лицемерие, правление — в мучительство, судейство — в хищение, воинство — в грабление, а науки — в орудие злобы. Сим образом, воинствуя против Минервы, сделали себе защитницу свою враждебною, а республику погибельною.

Афанасий. Или я ошибся, или ты твою языческую деву Минерву не беззаконно обрезал, но так, как велит обряд обрезания, дабы непорочно посвятить ее господу богу нашему. Она перестает быть идолослужительною, не означая впредь тленную плоть и кровь, но служит являющемуся под именем, будто под одеянием ее, тому, о ком написано: «Вы есть храм бога живого, и дух божий живет в вас». Кратко скажу: ныне египетская Исис и именем, и естеством есть то же, что павловский Иисус. «Знаю человека...» Но скажи мне, каковы были афиняне в то время, когда Павел к ннм пришел, мудрые ли?

Яков. Если бы ты перезнал все твои телесные члены, минув голову, и от самого рождества твоего, не веруя о пребывании ее, можно ли почесть тебя за знатока пли за изрядного анатомика?

Афанасий. Фу!.. В то время был бы я самое пз- рядненькое чучело.

Яков. Тогда бы ты был родной Павловых времен афинянин. Скажи мне, какая мудрость быть может в непо- знавшпх естества божиего? Одно тленное естество в сердцах их царствовало. Зевали они не мирскую машину, но одну только глинку на ней видели: глинку мерили, глинку считали, глинку существом называли, так как неис- кусный зритель взирает на картину, погрузив свой телесный взор в одну красочпую грязь, по не свой ум в невещественный образ носящего краски рисунка или как неграмотный, вперивший тлепное око в бумагу и в чернила букв, но не разум в разумение сокровенной под буквами силы. А им и на ум не всходило сие нетленного нашего человека чудное слово: «Плоть — ничто, дух жи-вотворит». У нпх то только одно было истиною, что ощупать можно. Глиняные душки — те их защитники. Каждое мненыще — то пх божок, а каждый божок — то их утешеньпце. Собачьей охотою чествовали Диану, математикою — Юпитера 23, пли Дия, мореплаванием — Нептуна24. Иного бога чтили оружейным бряцанием, иных великолепными пирами и уборами и прочее.

Одно только осязаемое было у них натурою или физикою, физика — философиею, а все неосязаемое — пустою фантазиею, безместнымп враками, чепухою, вздором, суеверием и ничтожностью. Кратко сказать, все имели и все разумели.., кроме что, не узнав нефизического, нетленного бога, с ним потеряли нечто, разумей: «мир душевный».

А хотя чувствовали, что как-то, что-то, чем-то тайным ее каким-то ядом жжет и мятежит сердце их, но оно как неосязаемое, так и презираемое было дотоль, доколь сия искра выросла в пожар неугасаемый. Бывает же сие в каждом, что хотя весь мир приобрести удастся, однак невысказанными вздыханиями сердце внутри вопиет о том, что еще чего-то недостает нечтось и будто странная и ненатуральная у больного жажда не утоляется.

Так же то сделалось и с афинянами: они чувствовали, что вся Вселенная мудрость их прославляет, которою будто богатыми товарами род человеческий снабжали. Но при всем том принуждены внимать тайному сердечному воплю. Начали догадываться, что доселе не все-на-все перезнали и что, конечно, нужны еще какие-то колеса для коляски.

Сей недостаток своего хвального и прехвального одной только Иезекиилевских колес вечности непонимающего разума25 поставленным монументом признали перед целым светом. Кроме любезнейших свопх богов, которые всю пх мудрость, будто ложные камни столп, по частям составляли, построили храм тому богу, которого сияния, как очи, кровью играющие, солнечного света понять и снести не моглн. Храм тот был с сею надписью: «Неведомому богу» 26.

Павел наш, между множеством кумпрниц сей храм приметив, ухватился за желанный повод к благовестпю. Начал предисловие, что афинского шляхетства мудрость по всему видна, но что еще нечтось к совершенной их мудрости недостает, однак.., как сами в сем благородною опою надписью признаются. Сего ж то вам благовествую. Стал странник сей разгребать физический пепел, находит в нем божественную искру и то господственноё естество, которое им, кроме пепельной натуры, понятно не было; показывать, что пепельное или глиняное естество, в котором сердце их обитало, есть идол, разумей: ВИДИМОСТЬ И одно ничто, тьма и тень, свидетельствующая о живой натуре, нетленным словом своим века сотворившей, и что сие слово есть второй человек в земном теле нашем, жизнь и спасение наше... И сие-то есть благовестить нетление воскресения. Но можно ль излечить больного, по-читающего себя в здоровых? Нет труднее, как вперить истину в глупое, но гордое сердце. Проповедь воскресения сделала Павла нашего буйством у афинян и игрушкой у их мудрецов. Отсюда-то породились его речи: «Мнящие мудрыми быть, обезумели». «Где премудрый? Где книжник?..» Вот сколь мудрые были афиняне во время Павла!

Григорий. Видно, что они любомудрствовали так, как медведь пляшет, научен в рожке.

Афанасий. Конечно, пляшет по науке своей; и есть пословица: «Медведя да учат».

Григорий. Учат, но вовеки ему не уметь.

Афанасий. Почему?

Григорий. Потому, что сие дело человеческое, не медвежье.

Афанасий. Однако же он пляшет.

Григорий. И волк в баснях играет на флейте козленку.

Афанасий. А для чего не играть, если научился?

Григорий. Какой сей капельмейстер, такой твой танцмейстер.

Афанасий. Иное дело басня, а медведь пляшет действительно.

Григорий. Если ты так действительно куша- ешь, как он пляшет, чуть лп п сам заохотпшься танцевать.

Афанасий. Как же недействительное то, что дело?

Григорий. Без вкуса пища, без очей взор, без кормила корабль, без толку речь, без природы дело, без бога жизнь есть то же, что без размера строить, без закроя шить, без рисунка писать, а без такта плясать... Спроси ж теперь, как недействительное то, что дело?

Афанасий. Для чего ж забавно, когда он танцует?

Григорий. Для того, что смешпо, а смешно затем, что не сродно п неприлично. Итак, пет бестолковее и вреднее, как медвежья твоя пословица. Будь волк поваром, медведь мясником, а жеребчик под седоком. Сие дело честное. Если ж волк играет на свпрелке, медведь пляшет, а жеребчпк носит поноску, нельзя не смеяться. Всякая безвредная неприличность смешит. А когда уже стал волк пастухом, медведь монахом, а жеребчик советником, сие не шутка, но беда. О, когда б мы проникли, сколь сие обществу вредно! Но кто может пектись о других пользе, презрев собственную? И если для себя зол, кому добр будет? Самим себе суть убийцы, борющиеся с природою. Какое мучение трудиться в несродном деле? Само пиршество без охоты тяжелое. Напротив того, в природном не только труд сладок, но и сама смерть приятна.

II сия-то есть вина тому, что во всяком звании находятся счастливые и несчастливые, спокойные и беспокойные, куражные и унылые. Запри несродного в уединение, оно ему смерть, а с природою — рай. «Уединение для меня — рай,— вопиет блаженный Иероним,— а город — темница». «О уединение! — кричит другой, ему подобен,— умерщвление порокам, оживление добродетелям!..» Для таковых сердец самая внутренняя пустыня тем многолюднее, чем уедпненнее, а дельнее тем, чем празднее; будто виноградная ягода тем в сладкой своей силе богатеет, чем варит и сокращает ее солнце в полудни.

Афанасии. Зачем же люди сунутся в звания без природы?

Григорий. Сампх пх спроси.

Афанасий. Конечно, охота влечет пх.

Григорий. Конечно, тс не виноваты, коих принуждают к сему.

А ф а н а с и й. А если охота, откуда ж им мучиться? С охотою все приятно. А где охота, там п природа. Охота по твоей же сказке есть родная дочь природы. Как же?..

Григорий. О крючкотворная тварь! Как прехитрый змий, вьешься, развиваешься в разные сверткп.

Афанасий. Пожалуйста, не сердись! «Как льстецы и истпнпы».

Григорий. Хорошо: выслушай же прежде басенку.