Заметки к определению T.C. Элиот

Иянварем его залив вдается B ту сушу дней, где остаемся мы.

И. Бродский. «На смерть T.C. Элиота» (Он умер в январе, в начале года.., 1965)

Томас Стернс Элиот, один из крупнейших поэтов XX в., критик, лауреат Нобелевской премии (1948) — «за выдаю щийся новаторский вклад в современную поэзию», ещё при жизни был признан классиком.

«В моем начале мой конец», «В моем конце — начало»1 — эти строки из его поэмы «Ист Коукер» (1940) выбиты на его могиль­ной плите на кладбище при церкви св. Михаила в английской де­ревушке Ист Коукер в графстве Сомерсет, откуда в 1690 г. его предок Эндрю Элиот эмигрировал в Америку. Первая строка — ва­риация из Екклезиаста: все, что рождается, умирает, вторая — де­виз Марии Стюарт, в нем — христианская вера в воскресение. Эти два изречения, сопутствующие датам жизни и смерти Элиота — 26 сентября 1888 — 4 января 1965, символически обрамляют путь поэта, который — в своем движении со второй родины к первой — прошел путь от крушения веры в разумность человека, от отчая­ния — к осознанию присутствия в жизни вечности, «спокойной точки вращающегося мира».

Английские и американские критики порой называют период 1910—1930, а иногда и 1914—1964 гг.

«больше чем поэта». «Элиот, — как заметила известная английс­кая писательница Айрис Мёрдок, — один из наших наиболее зна­чительных духовных учителей. Он оказал на нас влияние, вся глу­бина которого выявилась еще далеко не полностью»2.

Видимо, размышляя и о своей миссии, Элиот еще в 1918 г. пи­сал: «Нужно пробудить и растревожить публику...Необходимо по­казать.., что духовный уровень нации должен непрерывно расти, иначе она выродится... Силы вырождения — это громадная пол­зучая масса, а силы развития — полдюжины людей»3.

B России Элиот известен, главным образом, как поэт4. Ero пе­реводили (особенно с 1990-x) довольно много, но наиболее пол­но и последовательно — Андрей Сергеев; он перевел почти все стихотворения Элиота и создал своего рода русский «канон» по­эта. Российскому читателю Элиот известен и как критик, однако избирательно, фрагментарно: опубликована его крупная работа «Назначение поэзии и назначение критики» и дюжина литератур­ных эссе5. B настоящее издание вошли основополагающие для него работы — «Идея христианского общества» (1939), культурфи- лософские эссе, контрапунктные по отношению к его ранней по­эзии и близкие его позднему творчеству (поэмам «Пепельная сре­да», 1930; «Четыре квартета», 1935—1942, стихотворнымдрамам), эссе из его основных сборников «Ланселоту Эндрюсу» (1928), «Избранные эссе» (1932, доп. переизд.1963), «О поэзии и поэтах» (1957), «Критикуя критика и другие сочинения»(1965). B эссе о литературе он в сущности обосновал свою «великую традицию» европейской литературы — от Вергилия, Данте, Гёте до П. Вале­ри и представил краткую, концептуальную историю трех с лиш­ним веков английской литературы, прежде всего поэзии — от Шекспира, елизаветинцев до Суинберна. B совокупности вошед­шие в эту книгу эссе целостно представляют «канон» Элиота — мыслителя-социолога, философа культуры, литературного крити­ка, обладавшего цельным, по его собственному определению, «католическим взглядом на мир, кальвинистским наследием и пу­ританским темпераментом» («Гёте как мудрец»), а он сам пред­стает в них как последовательный традиционалист, теория «тра­диции» которого, воплощаемая по-разному в разные периоды, в разных жанрах, имеет особую ценность в контексте авангардис­тского общества, каковым являются и Россия, и США.

* * *

Bce созданное Элиотом — поэзия, драматургия, эссе — обретает, как и у всех больших поэтов, полноту смысла, будучи восприня­тым в целостности.

Элиот вошел в историю литературы и культуры XX в. как ре­форматор англоязычной поэзии. Первая мировая война вернула поэзию «на землю». Однако поэты 1910-х (Э. Марш, У. Оуэн, Р. Брук, У. де ла Мар, 3. Сассун и др., т.н. «георгианцы») пытались передать присущее Новому времени мироощущение «городского человека», утратившего романтические иллюзии прошлого, пере­жившего трагедию войны, в старых формах, определенных «мат­рицами романтизма», то есть налить «новое вино в старые меха», полагая, что существующие ритмы и строфы оживут просто пото­му, что материал был новым. Требовалась коренная реформа, способная привести в соответствие новое мироощущение челове­ка и формы поэтического выражения, что и сделал Элиот.

Много лет ради заработка совмещавший стихотворство с учи­тельством (1915—1916), с почасовой работой в Лондонском универ­ситете (1916), со службой в крупном английском банке «Ллойдс», а с 1925 г. с руководством лондонским издательством «Фейбер», Элиот всем своим обликом и манерой поведения снижал, проза­изировал традиционный романтический образ поэта. Поэзия его, основанная на соблюдении требования строгого согласования эмоционального начала с объективным изображением психологи­ческой ситуации (в эссе «Гамлет и его проблемы», 1919, он ввел по­нятие «объективного коррелята»), оказала серьезное воздействие на англоязычную поэзию, в сущности изменив ее лицо.

B литературоведении, зарубежном и отечественном, преувели­чивается разрыв между экспериментаторством Элиота в поэзии и его консерватизмом, традиционализмом в критике; скорее мож­но говорить об отличии «раннего» Элиота от «позднего», тем не менее помня о том, что его творчество — цельный, единый мир, создатель которого бьиі вполне последователен. Умеренный аван­гардист, он выступил как художник неоклассической ориентации (он и называл себя «неоклассицистом»).

B критике Элиот обосновывал или предварял то, что делал в поэзии. B 1910-е — начале 1920-х годов кажется, будто его глав­ные цели — эстетические, реформа поэзии и изменение литера­турных вкусов. B сборнике «Священный лес. Эссе O поэзии и критике» (1920), в эссе начала 1920-х речь идет в основном о по­эзии, но в XX в. «чисто эстетическое» уже невозможно, оно неиз­бежно смешивается с философией, идеологией.

B раннем программном стихотворении «Любовная песнь Дж. Альфр^да Пруфрока» (1909, опубл. 1915), драматическом моноло- ге персонажа, изобилующем причудливыми, неожиданными об­разами (по образцу «концептов» английской метафизической по­эзии XVII в. — «...под небом вечер стихнет как больной / Под хло­роформом на столе хирурга...», «Я жизнь свою по чайной ложке отмеряю»...), Элиот ввел пространственную эстетическую перс­пективу, практически претворив свою теорию традиции: литерату­ра прошлого «выстраивается» в единовременный ряд; интертексту­альность, то есть скрытые цитаты, намеки, парафразы, имитация чужой поэтической техники, система отсылок (к Шекспиру, ан­глийским поэтам-метафизикам XVII в., Р.

От Гамлета — к Пруфроку, эгоцентричному, неспособному к любви и поступкам, жалкой пародии на Гамлета (хотя и Гамлета Элиот оценивал критически, видел в нем «героя своего времени», воплощающего ренессансный культ личности, источник страда­ний и смерти); от эпохи Возрождения к «эпохе вырождения» — таков, как показывает Элиот в «Пруфроке», путь, пройденный человечеством.

B стихотворении «Шепотки бессмертия» (1918) цельное, ду­ховно-чувственное мировосприятие поэта конца XVI — начала XVII в. Джона Донна и его современника — драматурга Джона Уэбстера противопоставлено узкому, дробному взгляду на мир че­ловека XX в. Поэты конца XVI — начала XVII в., «мета-физики» (то есть выше сугубо физического существования) всегда помни­ли о смерти (...0 смерти Вебстер размышлял, / И прозревал кос­тяк сквозь кожу... перевод А. Сергеева). B XX в. люди, на взгляд Элиота, отделяют духовное от материального, мысль от чувства, превращают мысль в абстракцию, их физическое, чувственное, материальное бытие подавляет их слабую метафизику. Им слыш­ны лишь «шепотки бессмертия», тихое похрустывание «костей аб­стракций».

B смятении перед историей, в поисках устойчивой модели жизни общества Элиот, как и Джойс, обратился к «мифу», увидев в ремифологизации истории новый, универсальный «способ кон­троля, придания формы и значения необъятному зрелищу тщеты и анархии, которое представляет собою современная история», о чем писал в эссе «Улисс, порядок и миф» (1923). A еще раньше в эссе «Поэты-метафизики» (1921) он ввел понятие «распад цельно­сти мировосприятия» (dissociation of sensibility) как определение нарушенной духовно-чувственной цельности бытия. C «метафи­зической возвышенности» этого «мифа» в 1910—1920-е годы ему открылась панорама истории общества и поэзии. Сначала в све­те этого мифа он рассматривал только английскую поэтическую традицию. Ho скоро понял (о чем писал в эссе «Мильтон 2», 1947): если такой распад и имел место, то причины его слишком глубоки, чтобы возлагать это бремя на плечи поэтов.

B принесшей ему широкую известность поэме «Бесплодная земля» (1922) Элиот, использовав легенду о Святом Граале как основу сюжета, поразив современников сложным метафоричес­ким языком, мозаичной техникой, системой аллюзий, подтек­стов, обнажил бесплодие современной цивилизации и создал удивительной силы стихи об агонии современного человека, жи­вущего в мире, лишенном порядка, смысла и красоты. Последо­вавшая за нею поэма «Полые люди» (1925) с ее знаменитой кон­цовкой:

Bom как кончится мир

Bom как кончится мир

He взрыв но всхлип —

звучала предупреждающе и пророчески.

Элиот отверг либерально-романтические представления о со­вершенствовании человека в ходе якобы целесообразного истори­ческого процесса. Модернисты, по его замечанию (о Джойсе), «убили XIX век», что прежде всего, видимо, означало новую фи­лософию человека и времени, отказ от «светлых», романтических иллюзий человечества. Ha его творчестве — протестантско-пури­танская печать (за исключением, возможно, лишь «Четырех квар­тетов), оно мрачно, исполнено отчаяния, апокалиптично. Это поэзия, отягощённая сознанием греховности, падения, обречен­ности человека, лишенного благодати. Она рождена протестант­ским мироощущением. «И я, пронзен булавкой, корчусь и сте­наю...» («Пруфрок»).

Конечно, в Элиоте жили разные начала. Он был автором и до сих пор не опубликованной пародийной в раблезианском духе поэмы «Король Боло и его большая черная королева», и цикла стихотворений «Старый Опоссум. Практическое котоведение» (1939), где продолжил английскую юмористическую традицию «поэзии нелепицы» Э. Лира и Л. Кэрролла. Ero поэма «Пепель­ная Среда» (1930), написанная вскоре после смерти матери, ли­рична и невыносимо пронзительна. Однако обычно, характеризуя поэзию Элиота, говорят о ее рациональности, суховатой поэтич­ности. Пожалуй, он и сам «культивировал» себя как «поэта куль­туры», то есть подчинял свою поэзию «культуре» как началу ци­вилизующему, традиции как «интертексту». B сущности принцип «творческого самосознания» он противопоставил «романтическо­му парению», основанному на вдохновении, неудивительно его внимание к традиции, идущей от По к Валери.

По объему литературно-критические работы Элиота более чем вдвое превосходят его поэтическое наследие. Ему пришлось как критику подготавливать почву для «новой поэзии». Он пересмот­рел литературно-теоретические концепции, доставшиеся в на­следство от романтизма, в центре которых, каковы бы они ни были, находился субъект, перенес внимание на объект поэтичес­кого творчества — художественное произведение, выступил про­тив избытка субъективности и психологизма в литературоведе­нии, дал новую оценку роли личности в поэзии («имперсональная теория»), расширил представление о материале поэзии, внедрил мысль о целостности многовекового литературного процесса и диалектическом сочетании в творчестве художника традиции и творческой индивидуальности. Неприкосновенности слова, рож­денного вдохновением, он противопоставил жесткую осмыслен­ность в подходе к нему; язык он рассматривал как «транспорт тра­диции» и верил в то, что поэт, способный обогатить свой язык, расширить его возможности, влияет на мироощущение людей, ибо каждый шаг живого развития языка означает шаг в развитии мироощущения человека.

Ero литературно-критическая деятельность была направлена на преодоление традиционного английского эмпиризма в литера­туроведении, он стал одним из основоположников «эстетической критики» и «формального метода» в англоязычном литературове­дении, получившего название «новой критики», хотя его работы выходят далеко за ее рамки. Он был следующим за М. Ар­нольдом наиболее значительным и влиятельным англоязычным критиком. B основном через него (учитывая его влиятельность) B английскую поэзию вошли новые, «французские», веяния, в его ранней поэзии сильно влияние французских символистов — Жюля Лафорга, Тристана Корбьера, позднее Ш. Бодлера, в кри­тике - Реми де Гурмона, в философии - А. Бергсона и француз­ских неоклассицистов - Ж. Бенда, Ж. Ривьера, Ш. Moppaca и др.

* * *

Родился Элиот в США — в Сент-Луисе (штат Миссури) на грани­це «дикого Запада», в семье, занимавшей видное положение в американской социальной жизни. Девиз его семьи — «Молчи и делай». Ero дед — Уильям Гринлиф Элиот, унитариан-ский про­поведник, бьиі в Сент-Луисе легендарной личностью: он постро­ил унитарианскую церковь, три школы, основал университет; после холерной эпидемии 1849 г., имея пятерыхдетей, взял к себе в семью 26 сирот. Ha его памятнике написано: «Весь город бьиі его приходом». Однако детство и юность Элиота протекали в Сент-Луисе, расцвет которого уже миновал, это бьш уже хиреющий, коррумпированный город. Еще в юности у Элиота наметилось рас­хождение между «идеалом» и «реальностью», между воспитанием, полученным им в семье, и повседневностью провинциального Сент-Луиса, в котором, как в капле воды, отразилась жизнь наби­равшей обороты страны энергичных предпринимателей и банки­ров. Исчерпанность общественной традиции, с которой была свя­зана семья Элиота, утрата ею ведущего положения в обществе способствовали его отчуждению от Америки.

Важная роль в его духовном формировании принадлежала Но­вой Англии. B 1906—1909гг. он изучал философию и литературу в престижном Гарвардском университете, где вся система гумани­тарного образования ориентировала его на европейскую культу­ру. Именно там и тогда наметился прочный, сохранявшийся всю жизнь, круг его интересов — Средневековье, Данте, английская литература XVII в., французские символисты. И в дальнейшем европейские увлечения Элиота проявлялись в форме, обычной для американца, воспринимающего Европу и ее культуру в более широкой перспективе, чем сами европейцы C PDC острым чувством национальных различий.

B 1910—1911 гг., получив в Гарварде специальную стипендию, он слушал в Париже лекции А. Бергеона, с 1911 г. был ассистен­том на отделении философии в Гарварде, в июне 1914 поехал изу­чать философию в Марбург. Оттуда, из-за войны, перебрался в Англию — в Оксфорд, где до октября 1915 работал с учеником Ф.Г. Брэдли — Гарольдом Джоакимом (сам Брэдли к тому време­ни стал совершенным затворником); написал магистерскую диссер­тацию «Познание и опыт в философии Ф.Г. Брэдли», в 1916 г. — отослал ее в Гарвард, и она была принята. Перед Элиотом рассти­лалась успешная университетская карьера профессора филосо­фии, однако он от нее отказался, диссертацию защищать не стал (она опубликована в 1964r.), в Америку не вернулся и решил стать поэтом, что вызвало серьезное недовольство его семьи. Мать его, хотя ей и был ведом вкус поэзии (она писала стихи в духе англий­ской метафизической поэзии XVII в.), хотела, чтобы он стал про­поведником или преподавателем — эти профессии традиционно поощрялись в их семье. Элиот остро переживал разлад с семьей, но все-таки, несмотря на сильное давление, выстоял.

Ha его решение остаться в Англии повлияла женитьба на анг­личанке Вивьен Хей-Вуд, не захотевшей переехать в США (их не­удачный брак, длившийся 18 лет, был похож, по словам Элиота, на роман Достоевского в английском переложении, и мрачной тенью лег на его жизнь7. *

B Англии у него сложился круг друзей, разделявших его лите­ратурные интересы, поддерживавших его веру в себя как поэта (Э. Паунд, Б. Рассел, У. Льюис, Р. Олдингюн, В. Вулф). B 1915 г. появи­лись первые публикации его стихов («Любовная песнь Дж. Альфре­да Пруфрока» — в чикагском журнале «Поэтри»; «Прелюдии», «Рапсодия ветреной ночи» — в авангардистском, вортицистском журнале У. Льюиса «Бласт» — «Взрыв»). Одновременно как кри­тик Элиот начал печататься в престижном английском литератур­ном издании - приложении к газете «Таймс», где порой крайне оригинальные суждения был обязан выражать умеренно и бес­страстно, как того требовали правила этого еженедельника. Та­ким образом, сразу — на поверхностном уровне — возникла види­мость расхождения между его реноме поэта-авангардиста и репутацией традиционалиста в критике. Ha самом деле принци­пиального расхождения не было.

Общеевропейская эстетическая революция начала XX в. про­ходила в английской поэзии, и щире — английской литературе и культуре под флагом традиционализма, что определило «традици­оналистскую природу» английского модернизма, практически избежавшего крайностей авангардизма. Англичане (философ и теоретик имажизма и шире — неоклассицизма Т.Э. Хьюм; осно­ватель вортицизма, прозаик и художник Уиндем Льюис;В. Вулф и вся группа «Блумсбери») сыграли в ней свою роль, но наиболее радикальные новации принадлежали «пришельцам» — ирландцу Дж. Джойсу, американцам — Э. Паунду и, главным образом, T.C. Эли­оту, что лишь на первый взгляд кажется парадоксом.

Для англичан идея традиции органична. Истоки признанного традиционализма английской культуры — в реакции отторжения феномена социальных революций, испытанных англичанами сна­чала на собственном опыте в XVII в., потом в качестве наблюда­телей событий во Франции. Английская «моральная философия» конца XVIII в. (Д. Юм, А. Смит, А. Фергюсон, Э. Берк) защища­ла органическое представление о жизни общества и сформулиро­вала архетипные положения английского консерватизма: уваже­ние к мудрости предков, сохранение моральных традиций, понимание общества как духовной реальности, как имманентно существующего организма, недоверие к радикализму, отношение к революционерам как к людям, отравленным абстрактными те­ориями, недооценивающим сложную природу человека и обще­ства; только органическая связь прошлого и будущего обеспечи­вает цельность и органичное существование общества. Такова философская основа английского традиционализма.

Американцам же, как заметил американский литературовед B.B. Брукс (в книге «Вино пуритан», 1908), свойствен «комплекс неполноценности», вызванный отсутствием вековых традиций; их национальные традиции недостаточно глубоки, чтобы существо­вать на уровне «инстинкта», как у англичан. Неудивительно, что именно американец — Элиот — в 10-20-e годы ввел в англоязыч­ный критико-литературный обиход понятие и теорию «тради­ции», основанные на обостренном ощущении утраты связи вре­мен/а в ЗО-40-е годы развил их как философию культуры.

Отношения Элиота с Америкой драматичны, он старался уйти, избавиться от нее, возродить более древнее — английское родство, но связь с нею была слишком глубока. Именно она — источник его протестантско-пуританского мироощущения. Многое в миро­восприятии и творчестве Элиота вызвано реакцией на «канони­ческого», «архетипного» поэта Америки XIX в. — Уолта Уитмена, отрицанием его оптимизма, воспевания им Америки и идеалов демократии, прогресса, материального процветания, которые Элиот воспринимал без иллюзий; рождено своеобразным проте­стом против свойственного Уитмену «детски-наивного» восхище­ния чудом этого «безбожного» мира. Элиот усвоил ритмы Уитме­на, его поэтическую стилистику, его позу пророка, но все, что он говорил, например в «Камне»: «О, усталость людей, отвернувших­ся от Бога...» — по сути антитеза уитменовской философии.

Пятьдесят пять лет проживший в Англии (ему было 39, когда он принял английское подданство и англокатолицизм), Элиот тем не менее оставался американцем, даже внешне. Как заметил его друг, поэт и критик Герберт Рид: «Он очень хорошо усвоил анг­лийский стиль одежды, английские обычаи, привычку к англий­ским клубам. Ho... бьиі слишком правильным англичанином, что­бы выглядеть естественно»8. И. Стравинский описывал его в 1950- e как высокого сутулого человека «с американскими повадками»9. Возникает проблема национальной идентичности экспатрианта, пытающегося ассимилироваться в принявшую его культуру, но неизбежно сохраняющего начала, заложенные в него с детства. Ибо в сущности всё, или почти всё, что Элиот сделал в поэзии и критике, он сделал именно благодаря тому, что бьиі представите­лем авангардной американской культуры в культуре традицион­ной, английской.

* * *

Co временем очевидно, что в творчестве Элиота — в его поэзии, критике, в эссе о литературе, христианстве, культуре — домини­рует идея традиции, причем идея «традиции динамической», не только не противоречившей его новаторским реформам в поэзии, а, напротив, служившей их источником. Утрату «традиции», то есть органичной связи с прошлым, ее «обрыв» он расценивал как опаснейший симптом болезни общества.

Ero теория традиции модифицировалась со временем, но суть ее, ядро определились еще в 10-е — начале 20-х годов. Впервые свой взгляд на природу литературного процесса и традиции, в осно­ве которого — понимание времени в духе философии Ф.Г. Брэдли и А. Бергсона, Элиот наиболее четко обосновал в программном эссе «Традиция и творческая индивидуальность» (1919). Эстети­ке романтического самовыражения, индивидуализма, творческой свободы он противопоставил «классический» принцип — подчи­нения личного надличностному, ориентацию на традицию. Одна­ко он считал, что нельзя слепо идти путями предшествовавшего поколения, традицию нельзя просто унаследовать, приобщение к ней требует труда. Поэт, чтобы остаться поэтом после двадцати пяти, должен обрести чувство традиции через чувство истории, философское осмысление ее и тем самым постичь глубины бы­тия, природу временного и вневременного, то есть ощутить про­шлое не только как прошедшее, но и как настоящее. Чувство тра­диции побуждает художника творить, ощущая в себе не только собственное поколение, но и всю европейскую литературу, от Го­мера (а внутри нее — и всю литературу своей страны) как нечто существующее единовременно, как «единовременный соразмер­ный ряд», меняющийся с появлением нового произведения. Ta- ким образом настоящее направляется прошлым. Писатель, ощу­щающий себя в контексте традиции, то есть литературы как феномена, одновременно меняющегося и устойчивого, во време­ни и вне времени, сознает свою современность и масштабы сво­их проблем. При этом Элиот утверждал, что искусство и литера­тура с течением времени не прогрессируют, не становятся лучше, видоизменяется лишь их материал; непрестанно меняется созна­ние, европейское, национальное (каждое из них несравненно важнее, чем индивидуальное сознание поэта), но никто и ничто не отвергается как лишнее, будь то наскальные рисунки, Гомер или Шекспир. Эти изменения — не улучшение, оно основано лишь на развитии и усложнении «экономики и техники».

Традиция, в представлении Элиота, требует постоянных изме­нений, пересмотра, в сущности выбора; иначе напрасны все но­ваторские усилия, хотя гипертрофия приятия перемен таит в себе угрозу стабильности, то есть возможность признания Шекспира устаревшим и ненужным. Прошлое для Элиота - это не аморф­ная, бесформенная масса, не какой-то один период, писатель должен распознать «ядро традиции» — ее «главное течение», или «русло», не всегда наиболее заметное и признанное.

Элиоту, как и его эстетическим единомышленникам 10-х го­дов — Паунду, имажистам — казалось, что из вчерашнего дня, из предшествующего им романтического периода наследовать нече­го. Источники для обновления англоязычной поэзии — «свою» традицию — Элиот искал в творчестве Данте, поздних елизаветин­ских драматургов и поэтов - Шекспира, Дж. Уэбстера, Чапмена, Форда, Тернера, Джона Донна и поэтов-метафизиков XVII в., «барочного классициста» Джона Драйдена, французских симво­листов (Ж. Лафорга, Т. Корбьера, Ш. Бодлера и др.). Обращаясь к традиции, он создал свой «канон». Называя себя «неоклассици­стом», он в значительной мере ориентировался на тип мировос­приятия, свойственный эпохе барокко, казавшейся ему близкой, родственной его «тяжелым временам». Недаром именно ему при­надлежит существенная заслуга в реабилитации литературной ре­путации Джона Донна и поэтов-метафизиков XVII в., более двух веков практически преданных забвению.

Философы, которых он ценил, - Ф.Г. Брэдли, Т.Э. Хьюм не дали ему искомой точки опоры в хаотическом, «вращающемся» мире, хотя и довольно близко подвели к ней. 1927 — поворотный год в судьбе Элиота: он принял английское подданство и из традицион­ного в его семье унитарианства, исповедовавшего последователь­ный монотеизм и отождествлявшего Бога с мировым Разумом и Природой, перешел в англо-католицизм. Провозгласив себя в предисловии к книге «Ланселоту Эндрюсу» (1928) «классицистом в литературе, роялистом в политике, англокатоликом в религии», он подчинил свою деятельность решению этических проблем и проповеди христианских идеалов. Вскоре после своего «обраще­ния» он заметил Полу Э. Мору, что только христианство прими­ряет человека с жизнью, иначе она ужасна, отвратительна10.

Судя по всему, его «обращение» было вызвано отторжением американской цивилизации, основанной на догмах и философии протестантизма, и стремлением обрести связь с главной «Тради­цией» европейской цивилизации — католицизмом, ассоциировав­шимся для него с тысячелетним европейским миропорядком, B англиканстве же, особенно его «верхней», англо-католической ветви, сохранились основные догматы католицизма. B этой ситу­ации Данте как центральная фигура «основного течения» евро­пейской литературы стал главным и в «традиции» Элиота. При­знавая то, что Данте и Шекспир «поделили мир между собой», он отдавал предпочтение Данте за его «более мудрое отношение к жизни», основанное на «высшей» — цельной христианско-католи­ческой философии Фомы Аквинского, тогда как Шекспир, на его взгляд, исповедовал философию, состоявшую из «лоскутов»: скептицизма Монтеня, цинизма Макиавелли, римского стоициз­ма Сенеки. B антропоцентризме художников Ренессанса, в утвер­ждении ими свободы воли человека он видел истоки индивидуа­лизма, произвола личности — начало пути, который привел к «бесплодной земле» XX в., к «бескорневому существованию», от­чуждающему людей — всех классов — от традиции и ведущему к формированию «массового общества», «толпы».

Для Элиота крайне важна идея единства Европы, администра­тивного, экономического и, прежде всего, культурного, как пути к преодолению «хаоса современности». Расценивая античность и христианство как фундамент европейской цивилизации, как об­щее европейское наследие, в 1930-е годы он сосредоточил внима­ние на христианстве, поднявшись с эстетического уровня на уровни этический и религиозный.

Программа Элиота, изложенная в эссе «Католицизм и между­народное равновесие» (1933), и наиболее полно в работе — «Идея христианского общества» (1939), была продиктована вполне кон­кретной исторической ситуацией. Второй раз в жизни он наблю­дал «обвал» европейской цивилизации. B 30-е годы были серьезные основания для допущения возможности поражения демократии под напором коммунизма или фашизма, что, в частности, и про­изошло в Испании (Элиот — один из немногих, кто осознал уже тогда, что «советский коммунизм» и фашизм — разновидности то­талитаризма11). Причину видели, в частности, в некомпетентно­сти, недальновидности «либеральных» лидеров и в кризисе либе­рализма как такового.

«Идея христианского общества» написана на «пороге», нака­нуне Второй мировой войны, а закончена (последняя отмеченная в ней дата 6 сентября 1939г.) в ее начале. Непосредственным по­водом к ее созданию послужил, как считает известный писатель и критик, идеолог английского социализма XX в., Реймонд Уиль­ямс, политический кризис сентября 1938 г., когда в результате «мюнхенской сделки» начался раздел Европы: западные демокра­тии заплатили Гитлеру Чехословакией за «иллюзию мира для себя». Именно эта ситуация породила у Элиота и его современни­ков «прямой вопрос»: какова «идея» общества, в; котором мы жи­вем? Каковы его цели? «To, что произошло, — писал Элиот в сво­ей работе, — глубоко затрагивает всех, каждый ответствен за это. Повторяю, это не критика правительства, а сомнение в ценности цивилизации... Было ли центром нашего общества, всегда уверен­ного в своем превосходстве, честНости,.. нечто более ценное, чем скопище банков, страховых компаний и промышленных пред­приятий, были ли у него более существенные интересы, чем... ин­терес к поддержанию дивидендов?».

B 30-е годы английские литераторы крайне политизируются, одни исповедуютлевые, просоциалистические взгляды (Оксфор­дская группа поэтов — У.Х. Оден, С. Спендер, К. Ишервуд и др.), другие — правые, консервативные, охранительные, надеясь на то, что люди поймут, наконец, что материалистическое общество ве­дет к краху, и вновь воспримут истины христианства. Работая над «Идеей христианского общества», Элиот ориентировался на хри­стианских социологов — К.Г. Доусона, B.A. Диманта, критиковав­ших экономическую систему и британский капитализм в свете христианской этики и противопоставлявших ему (как B.A. Ди- мант) утопическую «средневековую» идею «Царства Христа» (Christendom). Такая критика справа звучала в то время в унисон с марксистской критикой, также обличавшей буржуазную демок­ратию как господство финансовой олигархии, видимо, отсюда некоторое сходство терминологии «правых» и «левых» (опериро­вание понятиями «классы», «капитализм», «элита» и т.д., но с раз­ными смыслами).

Элиот пишет о близости ему идей французского католическо­го мыслителя Жака Маритена, который воспринимал учение М. Лютера как пролог к вырождению философской мысли Нового времени, разрушившей целостный фундамент средневековой куль­туры; расценивал рационализм Р. Декарта как прямой путь к куль- туразума и крайнему «антропоцентризму», а учение Ж.-Ж. Руссо, с его культом «природности» человека — как путь к эгалитаризму, к лишенной духовности, материалистической буржуазной демок­ратии, и видел путь к преодолению морального и социального хаоса в возврате к средневековой «ясности», «цельности», надлич­ностной объективности.

Элиоту также свойственна ностальгия по цельной, духовной добуржуазной культуре, какой она была, как ему казалось, в Средние века, когда человек, религия и искусство исходили из единой, католической системы ценностей и для человека с его эгоистическими инстинктами существовал божественный автори­тет. Однако он не призывал вернуться к средневековью, не ро­мантизировал его, но находил в нем комплекс этических и соци­альных идей, пригодных для оздоровления западной цивилизации на не буржуазных основах. Ему казалось несправедливым и пагуб­ным то, что в современном обществе церковь и её приверженцы— маленькое, архаичное гетто, меньшинство, чуждое большинству и всего лишь терпимое им, тогда как на самом деле христианство — главная ось, духовный костяк европейской цивилизации.

B «Идее христианского общества» речь идет не о власти Цер­кви, не об обществе, состоящем только из верующих. B свой «го­род Христа», построенный, как Элиот сам заметил, на «фунда­менте» Фомы Аквинского, он «допускал всех, в том числе и тех, кто не сумел «познать или признать откровение христианства». «Христианский мир», по его словам, никогда не достигал уровня Нового Завета именно потому, что был «человеческим обще­ством... всегда и в любой момент способным отойти от Бога». Он исходит из того, что царство Христа никогда не будет создано на земле, но всегда будет существовать стремление к нему. Ero «хри­стианское общество» — это общество, в котором естественная цель человека - добродетель и благоденствие в общине — призна­на всеми, а сверхцель — обретение благословения, божественно­го блаженства — только теми, кто способен узреть его.

K концу 1930-х Элиот полагал, что для большей части чело­вечества христианство может «почти полностью воплощаться в поведении», ибо способность «кразмышлению о предметах веры» у большинства людей мала. Люди должны воспитываться так, чтобы мыслить христианскими категориями, не надо навязывать им веру. Нужно так организовать жизнь, чтобы уменьшить кон­фликт между тем, что люди могут исполнять без насилия над со­бой, тем, что диктуют им обстоятельства, и представлением о хри­стианском. При этом именно христианские настрой и традиции людей определяют «христианскую рамку государства» (тут нет обязательной формы), в пределах которой политики признают ос­новополагающими ценностями западной цивилизации ценности христианские и, таким образом, определяют свои программы и реализуют свои амбиции с их учетом, способствуя процветанию сво­ей страны. B этой картине мира очевидно свойственное Элиоту недоверие к государству и политикам. Он, вторя А. де Токвиллю, полагал, что разумно то правительство, чье правление мало ощу­тимо.

Видя в Церкви «высший авторитет нации», он тем не менее бьш против слишком большой власти иерархов, поддерживаемых государством, и в протестантском духе возлагал большие надеж­ды на общину, состоящую из «клерикалов и мирян, духовно и интеллектуально наиболее развитых».

После «перелома» 1927 г. представление Элиота о традиции изменилось и расширилось. «Единовременный ряд» сменила (еще в книге «В погоне за чужими богами», 1934) система «общинной жизни», «способ чувствовать и действовать», привычки, обычаи, характеризующие общину на протяжении поколений12. «Тради­ция» теперь обретается не осознанным усилием, она имманентна, «просто существует и эволюционирует, сохраняя в себе все — как тривиальное, преходящее, так и живое, жизненно важное, веч­ное». B силу своей бессознательной природы, она сама по себе недостаточна и требует коррекции, и тут, на взгляд Элиота, воз­никает необходимость в «ортодоксии», чья функция — рациональ­ное осмысление бессознательных верований и чувств (наподобие практической мудрости Аристотеля), чуткое к переменам, возни­кающее из опыта разумного образа жизни и направленное к дос­тижению его в конкретных, меняющихся обстоятельствах. Элиот не дал точного определения «ортодоксии», но ясно, что она — «средний путь» между нежелательными крайностями и необходи­ма, чтобы отличать в традиции жизненно важное от несуществен­ного и определять, «что в прошлом достойно сохранения». B фе­номен «ортодоксии» он включал деятельность критика, и прежде всего «мастера критики» (вероятно, видя в этой роли и самого себя), масштабно пересматривающего литературное, и не только литературное, прошлое и располагающего «поэтов и стихотворе­ния в новом порядке» (о чем он писал, в частности, и в книге «Назначение поэзии и назначение критики», 1933).

Понятие «ортодоксии» распространялось им на «элиту» учите­лей и пасторов, христианскому образованию и формированию KOTOpbDC он придавал особое значение, полагая, что они способ­ны развеять «миф» о церкви как «орудии олигархии и класса».

C 1930-х Элиот создает стихотворные драмы, видя в них мо­дель «воздействия христианской идеи, христианского мироощу­щения» на духовно пассивный, преобладающе атеистический мир. «Убийство в соборе» (1935), пьеса о епископе Кентерберий­ском Фоме (Томасе) Бекете (1118—1170), популярном со времен позднего Средневековья святом, мученике, отстаивавшем свободу церкви и духа, основана на исторически достоверном конфликте Государства и Церкви. B лице «нетираничной» Церкви Элиот ви­дел «щит против тирании государства», защиту общины. Образец «высокой трагедии», синтезировавшей формы древнегреческой драмы и католической мессы, оплакивающей Христа и прослав­ляющей его воскресение, пьеса увлекает зрителя и читателя, даже если христианское учение чуждо ему. Страдание как искупление — главная тема трагедии. Элиот изобразил епископа строптивым, независимым, честолюбивым, но сумевшим преодолеть искуше­ния, отринуть греховные желания, познать волю Божию, и пока­зать другим путь к духовному познанию и восхождению. Пьеса имела успех, была сразу поставлена в нескольких лондонских те­атрах, транслировалась по радио, не сходит со сцены и ныне. Ee цель — выявить контраст между поэзией христианского мировоз­зрения и прозаичностью хаотичного, прагматичного материали­стического мировосприятия, пробудить в человеке дремлющее духовное, христианское начало.

Стихотворная драма привлекла Элиота как жанр, устраняю­щий поверхностное, наносное с явлений, обнажающий глубины ре­альности, органичный для человека, склонного в минуты наивысше­го душевного напряжения выражать еебя в стихах. Элиот был убежден, что искусство и религия имели один источник — перво­бытный ритуал, возникший из стихийной потребности человека «бить в барабан». B ритме стихотворной драмы, перекликающем­ся с ритмами подсознания человека, воздействующем на его глуби­ны, где хранится первозданный опыт, и сохраняющемся в балете и мюзик-холле, поэт видел источник неограниченных возможностей воздействия на человеческие чувства, источник катарсиса; он вир­туозно реализовал эти возможности в поэтических драмах13.

B них он пытался возродить «традиции» елизаветинской дра­мы — «золотого века» английской литературы. Он надеялся, что созданная им поэтическая драма обретет, как в шекспировские времена, статус общенационального искусства, войдет в «каждый дом». По многим причинам это было невыполнимо. Элиот вгля­дывался в елизаветинские времена как в «антимир». Он писал из­вестному английскому писателю Лоуренсу Дарреллу: «Шекспиру повезло со временем, как и всем великим драматургам, а нам — нет. Мы вынуждены создавать пьесы, в которых духовные движе­ния не могут найти эквиваленты в реальности»14.

Начало Второй мировой войны продемонстрировало полный утопизм его «идеи христианского общества», как и идеи единства европейской культуры. Он прекратил издание своего малотираж­ного, но авторитетного литературно-общественного журнала «Критерион» (1922—1939), пропагандировавшего идею единства Европы, ориентированного на европейский форум и печатавше­го авторов разных взглядов (включая коммунистов).

После войны Элиот не участвовал в публичных празднествах по поводу капитуляции Германии и Японии: будущее не вызыва­ло у него оптимизма. Позиции победителей казались ему зыбки­ми; не внушали доверия ни внешняя политика Англии и США, ни намерения России. Германия и Япония, на его взгляд, лишь довели до кризиса болезнь, поразившую современную цивилиза­цию, но их поражение не исцелило эту болезнь, она просто приня­ла иные обличья в других странах. Тем не менее он по-прежнему верил в то, что спасение человека — в сохранении традиции, рели­гиозной и культурной. Свою точку зрения по этому вопросу OH из­ложил в работе «Заметки к определению понятия “культура”» (1948) и продолжал популяризировать свои идеи в стихотворных драмах.

«Заметки...», написанные после мировой войны, когда уже всем стало очевидно, к чему пришли европейские государства (Россия и Германия), отказавшиеся от христианства, — в извест­ной мере продолжение «Идеи христианского общества». Ho те­перь он пишет о единой «христианской культуре» с многообрази­ем национальных, региональных культур и исходит из того, что религия и культура — основы жизни народа, причем в определен­ном ракурсе и религия, и культура — это весь образ жизни народа, от рождения до смерти.

Свою теорию традиции он развил теперь в теории культуры, представляющей собою сложную систему, имеющую разные уровни и формы (человек, социальная группа/класс, социальные и профессиональные элиты, общество в целом, взаимозависимые центральная и периферийные культуры, региональные культуры), взаимодействующую с религией, политикой, обусловленную си­стемой образования, географическими факторами. Однако он не претендовал на полноту объяснения феномена «культуры» (отсю­да название — «Заметки...») и писал о невозможности полного, исчерпывающего понимания того, что такое традиция или куль­тура, как невозможно полностью понять образ жизни человека или народа.

Ha этом этапе культура для него — явление преимущественно органическое, т.е. непроизвольно возникающее и формирующе­еся в ходе исторического процесса; вместе с тем он замечает, что нужно «выращивать» современную культуру из старых корней.

Культура для Элиота не «надстройка» в виде «высокой культу­ры», «особой» и «осознанной», а «структура», основа, фундамент жизни всего общества; это формирующийся в исторической про­тяженности образ мысли, чувства, поведения, уклад жизни мно­гообразной и целостной общины, или общества, развивающегося из прошлого через настоящее в будущее; это форма совместной жизни, основанная на принципе целостности, объединения, а не разделения. Крайне важные источники этой целостности — язык и литература. Ho ни одно общество, ни одна подлинная демокра­тия, замечает он, не может существовать без различных культур­ных уровней, при этом у Элиота нет аксиологических критериев: градация культурных уровней не означает у него превосходство одних над другими; высшие обладают не большей и лучшей куль­турой, а более осознанной и специализированной. Чем выше уро­вень цивилизованности общества, тем разнообразнее уровни культуры, и для сохранения преемственности культуры этих раз­ных уровней необходимы семейные группы, продолжающие из поколения в поколение вести свой, традиционный образ жизни. Семья — первейший орган передачи и сохранения культуры. При отсутствии этих «условий культуры», на его взгляд, едва ли воз­можна высокая цивилизация.

Примечательна полемика Элиота с немецким социологом Карлом Манхеймом, в 1933 г. эмигрировавшим в Великобрита­нию, где он стал профессором Лондонской школы экономики. B отличие от Манхейма, считавшего идею «класса» иллюзорной, демагогической, а неизбежным существование «элит», и в услови­ях «массового общества» видевшего во внеклассовой интеллиген­ции гаранта сохранности демократии и культуры, Элиот убежден: что для сохранения культуры необходимо существование классов, в том числе и «высшего класса», иначе нарушается система пре­емственности, продолжаемости культуры. Оценивая элиты как профессиональные группы, он сознавал преимущества «элитар­ного общества», ориентированного на ранний профессиональный отбор и воспитание, но в видел в такой культивируемой элитар­ности — угрозу для культуры как естественной, исторически, ве­ками формирующейся «традиции». Он находил слабое утешение в надежде на то, что общество будущего предложит смесь элитар­ности и классовых различий, основанных на сохранении интере­сов института семьи как основы общества.

Довольно неожиданно суждения «консерватора» Элиота о не­благотворном воздействии исчезновения высшего класса на куль­туру одобрил «социалист» Джордж Оруэлл в рецензии на «Замет­ки к определению понятия “культура”»15. Разделяя негативное отношение Элиота к элитам К. Манхейма, Оруэлл счел оправдан­ными сомнения Элиота в способностях и возможностях элит быть такими же хранителями и передатчиками культуры, как соци­альные группы, классы — в прошлом. Оруэлл даже упрекнул Эли­ота в недостаточно острой критике «элит» и, видимо, имея в виду советский вариант «коммунизма», заметил, что общество, руково­димое элитами, «может очень быстро закостенеть», ибо члены элит склонны избирать своими последователями себе подобных16.

Позиция Элиота сохранительная: он хочет уберечь все особен­ности европейского общества, способствовавшие, на его взгляд, существованию, а порой и расцвету культуры: семья, классовая структура, профессиональные элиты, региональное деление и т.д. Как и прежде, он защищает идею многостепенно расчлененного общества, в котором каждый человек наследует свою меру ответ­ственности по отношению к государству и обществу, соответ­ственно положению в нем, при этом у каждого класса, каждой со­циальной группы свои обязательства. Он понимал, что классовая система несправедлива, однако идею всеобщего равенства считал утопической и, кроме того, таящей в себе опасность всеобщей бе­зответственности. Так же и идею демократии, основанную на все­общей равной ответственности, он расценивал как гнет «для доб­росовестных людей и распущенность для всех остальных». Более того, он бьш убежден, что культура и всеобщее равенство проти­воречат друг другу. B конфликте, напряжении, существующем между различными компонентами общества и культуры (между религией, политикой, классами, профессиями, регионами и т.д.), Элиот видел стимул для творчества и развития, при условии не- нарушения единства, составляющего основу многообразия куль­туры. Таким образом, культура или традиция требует равновесия бессознательного и осознанного, единства и плюрализма с тем, чтобы сохранять желаемое равновесие эволюции, непрерывнос­ти с необходимым изменением. B сущности он защищал идею исторически сложившейся, функционально (с точки зрения куль­туры) оправданной иерархии.

* * *

Слово «культура» Элиот повторяет как заклинание. Культура для него — спасение, преодоление хаоса, «смысл», «спасательный круг» в мире зла.

B своем «культуропоклонничестве», продиктованном, возмож­но, как и вера, «страхом перед хаосом» прежде всего человеческой природы, он далеко не одинок в XX в.

«Культуропоклонником» был, например, О. Мандельштам. C Элиотом его объединяло толкование времени как историческо­го феномена и как таинственного метафизического процесса, ос­нованного на триединстве прошлого, настоящего и будущего, вера в абсолютное духовное начало, существующее над временем, «тоска по мировой культуре», признание «прогресса в искусстве бессмыслицей », отношение кязыку как основе смысла и красоты поэзии, системе, определяющей склад мышлении, уровень культу­ры народа, человека и общества. Примечательно, что Элиота высо­ко ценила А. Ахматова. B «Поэмё без героя» довольно много ре­минисценций из его стихов, переклички с ним. Она использовала в качестве эпиграфа к «Решке» начало его поэмы «Ист Коукер» — «В моем начале мой конец». И часто повторяла — «Humility is endless» — «смирение бесконечно» — строки из той же поэмы. «Че­тыре квартета» ей подарил Борис Пастернак вскоре после войны.

Элиот, подобно Ахматовой и Мандельштаму, верил, несмотря на полемику с символистами, романтиками, в способность слова создавать реальность более подлинную, чем действительность. Внимание к слову, к традиции диктовало и особое внимание к цитате (теория заимствований у Элиота, «цитатность» — у Ман­дельштама). Они снижали возвышенный романтический образ поэта, выступая как представители не «храма», а «цеха» поэтов. Христианство и античность для них — фундамент европейской культуры, морали и особенностей мировосприятия европейца. Сходно их понимание Данте, что заметила и H. Мандельштам: «Читая “великого европейца”, ... он [Мандельштам. — Т.К.\ вхо­дил в самую суть европейской культуры и поэзии...»17. Она нахо­дила черты сходства у Элиота с Мандельштамом в понимании слова как Логоса и «совпадения» с Ахматовой, как, например, в стихотворении «Ho я предупреждаю вас, что я живу в последний раз...», объясняя это общностью их миропонимания, их принад­лежностью «к христианской культуре в период ее глубочайшего кризиса, столь же ощутимого на Западе, как и у нас»18.

Они действительно бьщи поэтами одной генерации, принадле­жавшими к разным культурам, но во многом близкими друг другу, сформировавшимися на рубеже веков на одной, охватившей Евро­пу, волне перемен; будучи неоклассицистами, они ориентирова­лись на «традицию» и культуру как спасительную, живую силу, одухотворяющую современность, без которой та вырождается.

B отличие от русских поэтов личная судьба Элиота не трагич­на, однако он был поэтом трагического мироощущения, ощущав­шим вездесущесть страдания, неотъемлемо связанного с приро­дой человека. Обычно он производил впечатление человека холодноватого, отстраненного, ускользающего, лишенного четко­го личностного силуэта. Эзра Паунд дал ему прозвище «Старый Опоссум» за сдержанность, осторожность, способность «сливать­ся с фоном», скрывать индивидуальные особенности, растворять­ся в своих произведениях, перевоплощаясь в персонажей — Пруфрока, Геронтиона, Суини. K концу XX в., когда английский писатель Питер Акройд опубликовал его подробную биографию (1984), а Валери Элиот, вторая жена поэта, начала издание его писем (первый том — 1988 г.), когда стали появляться воспомина­ния его друзей, с Элиота постепенно сходит «маска Опоссума», открылось его лицо, лицо поэта, наделенного даром мучительно­го, «рентгеновского», обнажающего видения мира («он прозревал костяк сквозь кожу»). Как заметила Валери Элиот в одном из ин­тервью: «Он чувствовал, что заплатил слишком высокую цену за бытие поэтом, он слишком много страдал». Этот трагизм мироо­щущения объясним, в частности, и принадлежностью к «потерян­ному поколению 1914 г.», познавшему в Первой мировой войне кошмар «падения человечества» («люди 1914 года» — так называл Э. Паунд Элиота, Джойса, У. Льюиса и себя).

Однако в «Идее христианского общества», в «Заметках к опре­делению понятия «культура» и других социокультурных работах явно его стремление «превзойти себя» в христианской социаль­ной, исполненной надеждой, оптимизмом теории.

Читая эссе Элиота, надо помнить, что их автор — поэт, «чело­век культуры», не «коллекционер», а «художник». Пишет он порой довольно наукообразно, с массой оговорок, «обходных маневров», видимо, понимая, что ученый читатель может подумать, будто он вторгается на «чужую территорию», но во всех его эссе есть «фо­кус», «центр», «выстрел», в конце концов «в яблочко», а за «экра­ном» — сознание не только права написать их, но и долга, продик­тованного высшей ответственностью поэта, наделенного Словом. Ему свойствен целостный взгляд: пишет ли он о рифме, об измене­ниях в версификации, о переводах он неизменно выходит на уро­вень трансформации языка и мироощущения, к феномену культуры.

Ero размышления о «традиции», как уже отмечалось выше, имеют особую ценность в контексте «авангардистского» обще­ства, разновидности которого представлены в России и США. Традиция для него — источник сохранения непрерывности разви­тия, цельности общества, особенно когда ему грозит распад в ре­зультате слишком радикальных и быстрых перемен и конфликтов. Ero «динамическая традиция» — это постоянная «рабочая про­грамма», требующая практического ума и знания, чтобы следо­вать средним курсом между опасными крайностями застоя и культа новизны. Она уберегает мир от дегенерации, а, если точ­нее и реальнее, замедляет этот процесс.

B первой половине XX в. рассуждения Элиота о единстве Ев­ропы звучали абстрактно и утопично, теперь в начале XXI в. ев­ропейское единство на административно-экономическом уровне стало реальностью.

Идея единого христианского общества в 1939 г. казалась анах­ронизмом. A ныне? Ha каком фундаменте может выстоять совре­менная европейская цивилизация? Действительно, какие ценно­сти может европейская цивилизация, к которой относятся в сущности все христианские страны, противопоставить «массово­му обществу», технотронному антигуманизму, террору? Что мо­жет быть основой духовной воли этой цивилизации? Как она может выстоять? Работы Элиота при всей своей кажущейся утопичнос­ти, обладают глубинной реальностью, потому что ничего более высокого и надежного, чем «традиция и культура» христианская цивилизация не создала.

Примечания

1 Здесь и далее стихи Элиота цитируются в переводе А. Сергеева.

2 Murdoch I. T.S.Eliot as а moralist // T.S.Eliot: A symposium for his 70th birthday. L., 1958. P. 20.

3 Observations // Egoist. L., 1918. Vol. 5. P. 69.

4 См.: Наиболее ранние переводы: И. Кашкина («Любовная песнь Альфре­да А. Пруфрока», «Гиппопотам», «Полые люди»), М. Зенкевича («Гиппопо­там»), И. Романовича («Погребение мертвых». Из поэмы «Бесплодная зем­ля») в «Антологии новой английской поэзии». Л: Гослитиздат, 1937. С. 343-356; С. Маршака «Макавити» // «Новый мир». 1945. № 4-5. С. 114. Из более по­здних назовем: T.C. Элиот. Бесплодная земля. Избранные стихотворения и поэмы / Пер. А. Сергеева. М.: «Прогресс», 1971; T.C. Элиот. Камень. Из­бранные стихотворения и поэмы / Пер. А. Сергеева. М.: Христианская Рос­сия, 1997. T.C. Элиот. Стихи и поэмы / Пер. А. Сергеева. М.: «Радуга», 2001.

5 См.: Писатели США о литературе. М., 1974. Писатели США о литературе. М.,1982. Т. 2. Писатели Англии о литературе XIX и XX вв. М., 1981; Назы­вать вещи своими именами. М., 1986; Зарубежная эстетика и теория литера­туры XIX-XX вв. Трактаты/статьи, эссе. М., 1987; T.C. Элиот. Назначение поэзии. Статьи о литературе. Киев, Москва, 1996.

6 И.Стравинский. Диалоги. Л.: Музыка, 1971. С. 302.

7 B пору их знакомства Вивьен подавала надежды (неоправдавшиеся) как танцовщица. Ee психическая неуравновешенность со временем развилась в болезнь. O драматической истории первой женитьбы Элиота в Англии был снят фильм «Том и Вив» (1994).

8 А. Tate (ed.). T.S. Eliot. The Man and his Work. A Critical Evaluation by 26 Distinguished Writers. N.Y., 1966. P. 15.

9 И. Стравинский. Диалоги. Л., 1971. С. 249.

10 Цит. по: Edwards D.L. Introduction // Eliot T.S. The Idea ofaChristian Society and Other Writings. L.: Faber and Faber, 1982. P. 29.

11 Еще в 1928 г. в эссе «Литература и фашизм» в «Критерионе» Элиот рас­сматривал коммунизм и фашизм как разновидности веры, «религии», несов­местимые с христианством. Эссе «Христианское образование во Франции» (Christian News-Letter, 3 Sept. 1941), как, впрочем, и вся его христианская по­зиция, опровергает порой встречающиеся суждения об Элиоте как антисе- мите.и защитнике реакционных крайностей.

12 Eliot T.S. Afterthe Strange Gods. L., 1934. Р. 18.

13 Из стихотворных драм Элиота большой успех имела «Вечеринка с коктей­лями» (1951) - на современный сюжет, о страдании, мученичестве, о духов­ных ценностях христианства. Она была показана в 1952 г. по британскому телевидению для аудитории приблизительно в три с половиной миллиона зрителей.

14 Durrell L. The Other Eliot. Atlantic, 1965, May. Р. 63.

15 The Observer. November 28, 1948.

16 Однако Оруэлл критиковал Элиота за то, что, защищая идею класса, он тем самым защищал «классовую привилегию», что в современном мире так же невозможно защищать, как и идею рабства (Orwell G. The Collected Essays, Journalism and Letters of George Orweh / Sonia and Ian Angus, eds. — N.Y., 1968. Vol. ГѴ. P. 455—456), но очевидно, что моральные постулаты Элиота исклю­чают возможность такой аналогии.

17 Мандельштам H. «Вторая книга». М., 1990. С. 201.

18 Мандельштам H. Moe завещание и другие эссе. Нью-Йорк, 1982. С. 56.