ТЕЗИСЫ ОТНОСИТЕЛЬНОГО БУДУЩЕГО ФИЛОСОФИИ 1918

Господин президент академии!

Господа академики!

Я отдаю себе отчет о значении тех слов, которые произношу, вступай в вашу ученую среду. Это торжествен- ный для меня момент, отдаленный от политической и общественной деятельности; я рассматриваю его как вершину моей университетской карьеры, но не моих исследований.

Я колебался, прежде чем избрать тему для своего выступления, представляющего собой лишь простые пролегомены к философии. Занятие научными исследованиями, которые с давних пор приносили плодотворные результаты, не позволило мне до настоящего времени написать что-либо относящееся к собственно философской проблематике, которая всегда глубоко интересовала меня. Я считал, что без солидной исследовательской подготовки в области опытных наук напрасно пытаться понять вне- опытные проблемы, как нельзя возводить крышу здания, у которого еще не заложен фундамент. Исходя из опыта всех философов, достойных этого звання, я пришел к выводу, что философские идеи могут быть только естественным завершением моих научных исследований и что их ценность будет зависеть в первую очередь от широты этих исследований... [***************]

§ 1 Лицемерие философов

Историческая перспектива.— Схоластическое наследство и принцип авторитета.— Социальный догматизм.— Лицемерие философов.— Теория двух истин.— Две философии внутри философии.

Привычка оценивать время по шкале, связанной с индивидуальной человеческой жизнью, заставляет нас склоняться к тому, чтобы рассматривать небольшие колебания, происходящие внутри каждого исторического цикла, как великие изменения; увлеченные подробностями пути, который мы проходим в данный момент, мы часто теряем способность видеть основные ритмы, характеризующие новые направления в развитии человечества.

Из-за этой частой потери исторической перспективы многие люди, глядя на краткую панораму своего века, склонны видеть новые философские направления в мелких стычках полемистов, в которых успех одних над другими определяет моды [†††††††††††††††], и не удивительно, что современники считают гениальными философами простых со- фистов, подогревающих какую-либо страсть своих слушателей, не подозревая, что полвека спустя упоминание о них заставит улыбнуться историков философии.

Эта неточная оценка явлений есть результат частого забвения того факта, что метафизика — единственный вид философии, который не может стать наукой и который является strictu sensu [в строгом смысле] всей философией; такая оценка обязана глубокому забвению того, что истинная цель философии состоит в формулировании правильных гипотез относительно проблем, находящихся за пределами опыта. Философ — это тот, кто ставит новые метафизические проблемы или по-новому пытается ставить старые, кто формулирует или согласовывает правильные гипотезы, чтобы их решать. Кроме этих случаев титул «философа» обыкновенно присваивается ученым или литераторам по необдуманности или из вежливости.

Я думаю, что философское возрождение не пошло дальше нерешительного лепета; метафизические системы, пришедшие на смену средневековой теологии, не представляли собой чего-то нового. Хотя они и были основаны на разуме или на опыте, они все-таки не смогли освободиться от схоластического наследства, которое продолжало оказывать губительное влияние на философию па протяжении четырех веков; таким же образом в современных нациях продолжают жить многие принципы и характерные институты феодального общества.

Дюжина крупных философов пыталась следовать путями, которые, как им казалось, вели к истине; но влияние прошлого было всегда так велико (в одних случаях оно выражалось в виде официального преследования, в других — как сопротивление вековой рутины), что большинство примирилось с существующими некоторыми ложными положениями: господствующее суеверие заставляло считать их необходимыми для поддержания социального порядка. Напрасно один из мыслителей с горечью воскликнул свое неопровержимое «Е pur si muove!» [«И все- таки она вертится!»]1, напрасно другой написал свое «Требование свободы мысли»: принцип авторитета — политического, религиозного, социального, образовательного — закрыл на замок уста еретиков, и почти все великие

философы держали в тайне «опасные истины» * или отреклись от них, уступив «общераспространенным верованиям».

Я считаю, что доктрины философов будут непонятны, если игнорировать политическую и религиозную историю общества, в котором они писали[‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡‡]; их личные идеи не могут быть абстрагированы от убеждений, стремлений и идеалов, характерных для их эпохи в целом, их социальной среды, ибо они всегда составляют точку их опоры или мишень их нападок.

Необходимо признать тем не менее, что в силу общечеловеческих свойств и зрелого возраста, в котором мно- гие люди посвятили себя философии, почти все предпочли спокойствие или успех преследованиям и огорчениям, которые обычно вызываются честным изложением своих взглядов; в этом состоит со времен Возрождения лицемерие философов, подкрепляемое, быть может, воспоминанием о Сократе, Гипатии2, Бруно. Эта трусливая предосторожность, как правило, заставляла их скрывать некоторые из своих мнений и отыскивать способ диалектически примирить их с социальным догматизмом, чтобы не навлечь на себя репрессии со стороны политической или религиозной власти. Это достойное сожаления отречение от изложения своей собственной истины имело лишь редкие исключения; как правило, они прямо или косвенно уступали тем самым догмам, которые пытались исправлять. Таково мое впечатление от чтения трудов великих гениев, вынужденных открыто заявить о своем присоединении к тому, во что они уже не верят, или темными рассуждениями разбавлять истины, которые они не отваживаются утверждать открыто [§§§§§§§§§§§§§§§].

Философское лицемерие возникло в самом Возрождении. Вам известен странный университетский фарс, окончившийся изобретением теории двух истин, позволяющей ее приверженцам зажечь одну свечу Ормузду, а другую — Ариману3; одна истина, философская, создавала ересь как привилегию хитрых философов, между тем как другая истина, теологическая, укрепляла догматизм, необходимый для поддержания суеверия невежественного народа.

В таком состоянии, за редким исключением, пребывали философы на протяжении четырех веков. Сожалею, что не могу оправдать их, говоря, что они разделяли заблуждения, свойственные их времени; изучение их работ заставляет меня обычно думать противоположное и делать вывод, что много раз они сознательно изменяли своей собственной истине ради того, чтобы не оскорбить общераспространенное мнение или для того чтобы избежать преследований власти. Я различаю, таким образом, сознательное лицемерие философов и их невольное заблуждение: первое было безнравственностью, второе — слишком человеческим явлением [****************].

В менее отдаленные времена это классическое лицемерие потеряло свою первоначальную наивную форму; стало ясно, что невозможно продолжать говорить о двух истинах, не вступая в противоречие с самыми простыми правилами логики и морали. Наиболее ловкие философы сумели ввести в философию безвредное, на первый взгляд, разграничение между моральными и естественными науками; это позволило возродить пресловутые две истины, ибо было понятно, хотя ясно об этом и не говорилось, что по своим методам и предмету это антагонистические науки, которые должны исследовать различные по своей сущности истины.

В своем самом последнем выражении классическое лицемерие проявляется в виде концепции двух философий внутри философии: одной из них социальный догматизм предоставляет свободу в исследовании истины, оставляя за другой привилегию отрицать этико-социальные выводы этого исследования. Возьмите компиляции конца прошлого века — естественнонаучные или идеалистические, позитивистские или мистические, и почти во всех вы сможете прочитать, что существует философия природы и философия духа. Мы снова видим две различные истины — подлинное лицемерие.