Пьер Шаррон

• Французский философ

Родился: 1541 г. Умер: 16.11.1603 г.

Прожил — 62 года

«Следуйте природе».

(Шаррон)

я «Солнце — мой ощутимый бог, подобно тому как Бог — мое неощутимое СОЛНце». (Шаррон)

я «Удивляться какой-нибудь мысли — это слабость». (Шаррон)

XVI - XVII Вв.

ШШЯІЩїЯішШЩШщ

ШШШКЙЩШШ

r/mt «^Зда: - 1.

• Сочинения Шаррона:

«Три истины» («Les Trois Ve rites», 1593): ¦ Существуют три истины:

есть лишь один Бог и одна истинная религия;

из всех религий — христианская самая истинная;

из всех христианских церквей римско-католическая церковь единственно истинная. ¦

/ Эта книга принесла Шаррону сан великого викария (заместителя епископа по управлению епархией) в Кагорском епископате и должность теологального каноника, т. е. члена высшей еписко-пальной коллегии. /

// Издавая эту книгу, Шаррон поскромничал поставить на ней свое имя. Это было первое его сочинение, и он как автор, видимо, еше немного робел. //; «Христианские рассуждения» («Duscours Chretiens», 1600); «Трактат о мудрости» («Traite de la Sagesse», 1601):

/ Этот трактат, состоящий из трех книг, был задуман Шарроном как своего рода энциклопедия человековедения. В оркестре нашей сущности ему хочется показать каждый инструмент. Но этого не сделаешь без правды и мужества, и Шаррон демонстрирует их нам (совершенно без утайки и совершенно без позы; скромно, но с достоинством). Шаррон: «В конце концов, что лучше показывает слабость человеческую, чем религия?» /

// Нападки иезуитов на эту книгу были бесподобны по злобности. (Вот только одна из великого множества тогдашних негативных формулировок в адрес автора книг «О мудрости»: «Этот не-добросовестный человек своим богохульным умом старается по-казать, что истинная мудрость состоит в том, чтобы презирать религию».) Церковные ортодоксы зачислили Шаррона в число самых опасных и злостных атеистов.

/// С Понимая, что пишет он для людей, а они (люди), конечно же, разные и всем не угодишь, и в то же время, занимаясь исследованием мудрости, нельзя не знать, что потакать людям — это не устунка нм, а твоя обязательность (как роза, скажем, должна быть не только колючей, если хочет быть нужной, но и пахнущей и красивой), Шаррон через год, при переиздании своего трактата, делает уже упреждающие шаги по отношению к читателям, дабы войти с ними в некое, хотя бы частичное, созвучие.

И это его необходимое умаление себя стало пьедесталом его философской известности и служит поучительным примером всем, кто забывает, что, для того чтобы услышали, надо не раздирать рот, а всего лишь приоткрыть уши. Э

Шаррон:

«Я хочу предупредить читателя, который возьмется судить об этом произведении, чтобы он остерёгся впасть в одну из следующих семи ошибок, как это сделали некоторые в отношении первого издания.

Вот эти ошибки:

расценивать как право и обязанность то, что сообщается в книге лишь как факт;

расценивать как действие то, что в книге приводится лишь как суждение;

усматривать решение и определение в том, что в книге лишь предлагается, рассматривается с разных сторон и обсуждается проблематически и академически;

приписывать мне в качестве моих собственных мнений то, что я сообщаю в качестве мнений, принадлежащих другим;

приписывать состоянию, профессии, внешним условиям то, что относится к уму и внутреннему достоянию человека;

приписывать религии и вере в Бога то, что есть лишь мнение человеческое;

приписывать благодати и сверхъестественному действию то, что имеет ценность и действие естественное и моральное.

Отказавшись в своем отношении к книге от всякой страсти и от всяких предубеждений, читатель найдет в этих семи пунктах, если он их верно поймет, средство для разрешения своих сомне-ний, для ответа на все возражения, которые и он сам, и другие могут выдвинуть, и сможет выяснить, в чем состояли мои наме-рения в этом произведении.

Шаррон был безупречен и высоконравствен.

Если Шаррон развивал чьи-то мысли, скажем Плутарха или Сенеки, то он продолжал их в тех областях, куда его предшественники или не рисковали, или даже не помышляли заходить.

Критикуя кого-либо, Шаррон обходил половинчатость и не прибегал к экивокам, он использовал всю силу своего ума и никого не шадил. К примеру:

¦ Религия — мудрое измышление людей, придуманное ими, чтобы удерживать население в рамках его долга.

Умер он внезапно, на улице, 16 ноября 1603 года.

2 СУДЬБА Jj Из обвинений, что были брошены в Шаррона в связи

' у с первым изданием исследования «О мудрости», наиболее хлесткими и по цели, и по подоплёке намерения были те, что поместил некий иезуит Гарасс в своих книгах «Система теологии» и «Защита от настоятеля Ожье» (настоятель Ожье в книге «Критика любопытной доктрины отца Гарасса» сделал попытку оправдать и защитить Шаррона):

В «В наше время дьявол, творец атеизма, подражающий, обезьянничая, творениям Бога, породил два богохульных ума, христиан по видимости и атеистов на деле, чтобы создать в подражание Соломону Мудрость и Премудрость. Один — миланец Джирола- мо Кардано, сочинивший пять книг «О мудрости» на латыни, другой — парижанин Пьер Шаррон, создавший три книги «О мудрости» на родном языке. Оба равно губительны, оба великие враги Иисуса Христа и честности нравов». В «Книги Шаррона более опасны для молодежи и современных людей, обладающих лишь посредственной ученостью, чем книги Теофиля де Вио и Лючилио Ванини, поскольку он говорит больше мерзостей, чем они, но говорит их, придерживаясь некоторых приличий, т.

С Шаррон писал книгу о мудрости, а получилось, что о себе. Это довольно странный феномен, когда желание человека превзойти себя обо-рачивается глубоким вхождением в себя. Значит ли это, что мудрость вовсе не тайна мира, а всего лишь наше нутро? Нет, не значит. Просто человек есть тайна мира, и потому показ его «нутра» и есть проникновение в Универсум и даже дальше... Другое дело, преуспел ли в своем начинании Шаррон?

Давайте подумаем. Дождь постигает себя разливами получающихся луж и высотой образуемых брызг. То есть обратность, а без нее себя не увидишь, по эстетике всегда заметно слабее (напрямую он, дождь, — виртуоз-музыкант, порождающий вдохновенные звуки, извлекая их из струн-струй). Если данное наблюдение обобщить, то искать искомое надо не в словах автора, а в эффекте от них в душе читающего. Попробуйте, вмыслитесь в нижеследующее, такое откровенное и высоко ценимое поклонниками Шаррона место. Его слова учат бесчисленное множество нас, потомков, всматриваться в себя, когда хочешь понять другого, и всматриваться в другого, если хочешь понять себя Э:

¦ Некоторые находят эту книгу чересчур смелой и чересчур вольнодумной, поскольку она противоречит общепринятым мнениям, и обижаются. Я отвечу им так. Во-первых, мудрость, не являющаяся ни общепринятой, ни распространенной, обладает именно этой свободой и правом судить обо всём (это привилегия того, кто обладает мудрым духом, «духовное всех учит и никем не обсуждается», так, кажется, нас учат) и, подвергая суду общепринятые и распростра-ненные мнения, критиковать и осуждать их (в большинстве своем эти мнения ошибочные).

Шаррон был очень благодарен за это и, в свою очередь, в своем завещании передавал 500 экю госпоже Леоноре де Монтень, сестре своего друга, а мужа ее сделал единственным своим наследником.

«Шаррон обладал проницательным умом, он открывал возможности и возражения противника в той мере, в какой он мог их предвидеть, и в том случае, когда противник нападает, и в том, когда на него нападают. Он принимал те меры, какие считал необходимыми, он искусно объяснялся и, чтобы победить, не прибегал к хитрости. Его ожидал плохой прием обществом, ибо люди не могут привыкнуть к такому чистосердечию...»

З УЧЕНИЕІІ * моя вина' если вы истолкуете меня дурно, но я гово- ' " рю с добрыми намерениями, откровенно и то, что думаю.

Из того знания, что разум и опыт подвержен ошибкам и что дух не располагает никакими средствами для различения между истинным и ложным, следует, что мы рождены для искания истины, и только, а вовсе не для обладания ею.

Сомнение имеет двоякую цель — будит дух исследования и приводит нас к вере.

Истинное знание Бога есть полное неведение о нем. Приблизиться к Богу — значит познать непостижимый свет.

Истинная наука и истинное знание человека — это сам человек.

Я хочу, чтобы люди были добродетельны без рая и ада. Я хочу, чтобы каждый был добродетелен потому, что этого требуют природа и разум.

Жизнь есть сплошное несчастье. Человек способен только на посредственность, не может быть ни вполне добр, ни вполне зол, он слаб в добродетели, слаб в пороках, самое лучшее он портит своими же руками.

Доступ к мудрости открывает самопознание, вознаграждение же от нее — душевное спокойствие.

Будучи функцией самопознания, мудрость напрямую зависит от честности.

С Прямота искренности, с которой Шаррон решил заговорить с миром, рисует его как смелого и бескомпромиссного человека. Но давайте зададимся вопросом, а чем закончится удаль камня, решившего, невзирая на вес, удержаться на воде? Что, разве он не потонет?! Храбрость? Безумство? Безумство храбрости?! Наверное, ни то, ни другое, ни третье... Желание сказать не должно превалировать над желанием желающих не слушать. В противном случае книга «О мудрости» будет амвоном совсем другой речи. Тот, наверно, не мудрец, кто себе искал конец. В эту аксиому вполне укладывается, думаю, без труда прогнозируемый социальный резонанс от вот хотя бы такой мысли Шаррона:

«Нужно, чтобы религии были доставлены и вручены при посредстве необыкновенного небесного откровения, чтобы они были вос-приняты при посредстве божественного вдохновения, как пришедшие с небес. Так говорят все придерживающиеся какой-нибудь религии и верящие в то, что ею проповедуется. И все они прибегают к одинаковым речам, говоря, что религия их исходит не от людей, не от какого-нибудь земного создания, а от Бога. Но если говорить правду, без лести и без притворства, это совсем неверно. Эти религии, что бы о них ни говорили, созданы человеческими руками и человеческими средствами».

Мудрость, написанная для потомков, по-видимому, будет для них оскорбительной (они вполне определятся в этом вопросе сами и, скорее всего, без нас). Мудрость, не учитывающая современников, не может быть похвальна, ибо она должна это делать, иначе какая же она, простите, мудрость? Мудрость — это не хлеб — пожевал и сыт; и не светоносный луч — схватил на лету и пошел. Мудрость для .человека — это не привнесенное чужое знание, а удобно для пользования упорядоченное его.

Почему я это говорю. Да потому, что сколько бы и кто бы нас ни учил, мы понимаем только себя. Если другим в отношении нас что-то и удается, так это только будить спящее в нас наше же. Не вещать знания мудрость, а навещать их. Это старая истина: ключ открывает замок, а не наоборот! Э

Бессмертие души — это наиболее повсеместно принятая мысль, признаваемая самой религиозной (это главное основание всякой религии) и самой правдоподобной. Я имею в виду внешнее, публичное признание, потому что серьезное, внутреннее и подлинное признание не так уж общепринято, о чем свидетельствует позиция, занимаемая в этом вопросе эпикурейцами, вольнодумцами и насмешниками. Саддукеи, самые богатые из евреев, пытались отрицать бессмертие души — то, во что всего полезнее верить, но что никоим образом не доказано многочисленными естественными и человеческими доводами и, собственно, лучше установлено средствами религии, чем любыми другими средствами.

Поистине странная вещь христианская религия, которая, будучи единственно верной религией на свете и владея истиной, открытой ей Богом, должна была быть единой внутри себя, поскольку существует только лишь один Бог и одна истина. Но христианская религия тем не менее расколота на множество частей, разделена на множество мнений и сект, проти-воположных друг другу до такой степени, что нет ни одного догмата, ни одной доктрины в этой религии, которые бы не трактовались самыми различными способами, не были предметом спора и в отношении которых не было бы ересей и противоположных сект. Тот факт, что у других религий, ложных, незаконнорожденных, неверных — языческой, еврейской, магометанской, таких раздоров и такого пристрастия мы не находим, принуждает считать христианскую религию еще более странной. Те же разногласия, которые у них имеются, либо немногочисленны, несерьезны и незначительны, как в иудейской и магометанской религиях, либо, если их и много, как у язычников и среди философов, то они по крайней мере не вызывают очень больших и бурных событий и смут в обществе. Эти разногласия в ложных религиях ничтожны по сравнению с великими гибельными расколами, которые начинаются с момента возникновения христианства и постоянно сопровождают его в ходе всей его истории. Если мы рассмотрим последствия, вызванные расколами в христианстве, то убедимся, что это ужасающая вещь. Прежде всего это касается общества и государства; в результате расколов в христианской религии часто возникали волнения, гибли республики и королевства, распадались народы и империи, и дело доходило до всеобщей смуты, охватывающей всё общество и сопровождающейся жестокими, ужасными, крайне кровавыми делами, что является величайшим скандалом, позором и упреком христианству, под сенью которого, пользуясь предлогом религиозного рвения и привязанности к религии, каждая партия смертельно ненавидит все прочие и считает, что ей дозволено совершать против них любые акты вооруженной борьбы: явление, которое не наблюдается в других религиях. Одним лишь христианам разрешено быть убийцами, коварными людьми, предателями, неистово выступать друг против друга, совершая всякого рода бесчеловечные акты против живых и мертвых, против чести, жизни, доброй памяти, против умов, против гробниц и праха усопших, действуя огнем и мечом, прибегая к крайне едким пас-квилям, проклятиям, изгнанию с земли и с неба, выкапыванию из могил, сожжению костей и опрокидыванию алтарей. И всё это совершается людьми, отвергающими какое-нибудь соглашение и исполненными такой ярости, что о том, чтобы принять во внимание родство, близость, дружбу, заслуги, долг, не может быть и речи. И о том, кого вчера возносили до неба, о ком писали, что он великий, ученый, добродетельный, мудрый, если он сегодня перешел в другую религиозную партию, пишут, проповедуют, провозглашают, что он невежда, ничтожество. В этом проявляется рвение и пыл по отношению к своей религии, к соблюдению же всех прочих требований религии относятся холодно. Те, кто ведет себя воздержанно и скромно, берутся на заметку как подозрительные, равнодушные и малоусердные. Дружески относиться к тем, кто принадлежит к противоположной партии, оказывать им хороший прием считается тягчайшей провинностью. Всё это многих возмущает, так как получается, будто христианская религия учит ненавидеть и преследовать, оказывается у нас на побегушках и используется нами, чтобы извлечь выгоду из наших страстей: честолюбия, скупости, мстительности, ненависти, презрения, жестокости, мятежности, бунтовшичества. Эти страсти торжествуют и не мешают религии, поскольку именно религия их пробудила.

4 МЫСЛЙП Н пРедмет исследования — атеизм тех, кто отрица- —у ет божество и хочет посредством рассуждения решить

вопрос в пользу того взгляда, что Бога, де, вовсе не существует. У этого атеизма глубокие корни. Он — «ученый», если судить по тем, кто его исповедует, и «всеобъемлющий» — по охватности тем неверия и безапелляционной критики. Его должно поставить на первое место по неприятию идей святой церкви. Я не поколебался бы квалифицировать его как «из ряда вон выходящий». Такой атеизм может пребывать лишь в душе необычайно сильной и мужественной, неистовой и фанатичной:

Знать, из дуба иль меди Грудь тот имел...

(Гораций. Оды)

Конечно, необходимо обладать такой же и, может быть, большей силой и непреклонностью души, чтобы отвергнуть веру в Бога и реши-тельно освободиться от нее, как и для того, чтобы постоянно и прочно держаться веры. Эти противоположные крайности труднодостижимы и редко встречаются. Но первая из них встречается еще реже, чем вторая. Все люди, занимающие среднее положение, обладают посредственной силой и посредственной добродетелью, они не могут отделаться от Бога и тем не менее держатся за него трусливо и равнодушно. В этой позиции пребывают почти все, в большей или меньшей мере различаясь между собой бесконечным количеством степеней... Чтобы держаться Бога прочно и непоколебимо, требуется очень боль-шая сила и целеустремленность души, которая для этого должна быть всегда собранной и напряженной; для этого требуется особая высочайшая милость и благодать Божья, непрерывное присутствие Святого Духа. Чтобы освободиться от веры в Бога и полностью отбросить чувство и восприятие божества, которыми мы пропитаны до мозга костей, необходима чудовищная, бешеная сила души, такая сила, какую очень трудно найти. Хотя великие и выдающиеся атеисты предпринимали большие усилия, проявляя возвышенную и неистовую отвагу, чтобы сбросить возвышающееся над ними божество и освободиться от всякой силы, стоящей над ними, но наиболее искушенные среди тех, кто прилагал усилия в этом направлении, отнюдь не смогли достичь упомянутой цели. Чувствуя себя непринужденно, будучи уверены в правоте своих рассуждений, они, казалось, достигли того, к чему стремились, смеясь над всеми представлениями о Боге и религии. Тем не менее, когда им случалось попасть в очень трудное положение, они поддавались религиозным чувствам, как малые дети. Если они сталкивались с чудом, с чудовищным гневом Бога, то они пугались больше и бледнели больше, чем другие люди, прячась при сверкании молнии и грохоте грома. Таким образом, не желая признавать божества, чтобы освободиться от страха перед ним, они попадают в такое положение, когда страх перед ничтожнейшими вещами заставляет их признать божество.

/О Мысли сильного ума вызывают сильные общественные брожения. Не стало исключением и вышеприведенное мнение Шаррона. В сразу же вышедшей следом «Апологии» иезуит Гарасс вступил в спор с автором рассуждений «О мудрости».

В этой полемике доводы оппонента столь любопытны, что нужно только благодарить Шаррона за то, что он дал для них повод.

Гарасс:

«Шаррон выдвигает положение, что выдающийся вид атеизма, который занимает первое место, может пребывать лишь в душе необычайно сильной и смелой и что для того, чтобы отвергнуть Бога и решительно освободиться от него, необходимо бо пыле силы и непреклонности, чем для того, чтобы постоянно и прочно держаться Бога. И хотя он старается смягчить это высказывание посредством коварного оборота речи, я тем не менее говорю, что оно отвратительно и опасно, так как способствует тому, что многие молодые, неопытные люди, которые испытывают сомнения, но еще не настолько обезумели, чтобы совсем лишиться веры в Бога и страха перед ним, прочитав такую фразу, задирают нос. Ведь поскольку нет человека, которому, есте-ственно, не польстило бы прослыть обладателем большого и очень сильного ума, то, если случится, что потрясенные и ошеломленные молодые люди поверят этой фразе (подобно тому как они поддаются речам вольнодумцев), они станут ярыми атеистами. Всё рассуждение Шаррона ведет ум его читателей к безумному стремлению отвергнуть веру в Бога. Когда Шаррон подтверждает, что все атеисты умирают

безумцами или трусами, как мы это видели в случаях с Фонтанье и Ванини — после дерзких бравад против божества они, будучи в тюрьме, без конца делали притворные и кощунственные признания, чтобы казаться порядочными людьми, — когда Шаррон это подтверждает, это лишь проявление животного страха с его стороны». Э / И Неверующим человеку стать очень легко. Достаточно начать сове-товаться со своим разумом и много слушать его мнения по поводу религии.

и Только покорение разума возвышает нас до религии, и Почти все мнения, которые мы имеем, получили мы через авторитеты; мы верим, судим, действуем, живём и умираем, так сказать, на веру, в кредит.

и Тот, кто принимаіет хорошую услугу, никогда не должен об этом забывать; тот, кто ее оказывает, — никогда не должен о ней помнить. И Разум, опутанный, оказывает нам такую же пользу, какую крылья оказывают птице со склеенными ногами, и Все религии чужды природе и страшны для здравого смысла; сколь- ко-нибудь сильный разум смеётся над ними и испытывает к ним отвращение.

и Тот, кто не умеет молчать, редко умеет хорошо говорить, и Нужно иногда оправдывать и разрешать не только вещи, которые не хороши, но и вещи плохие, подобно тому как, например, чтобы быть добрым, надо быть немного злым. Это наблюдается всюду не только в деятельности государства и юстиции, но и в религии, которая хорошо показывает, что всё устройство и поведение человека свидетельствуют о его подверженности болезням, и Каждого его ум в соединении с естественной нравственностью может привести к пониманию житейской мудрости, которая есть не что иное, как достигаемая благодаря усилиям воли благоразумная осторожность; последняя позволяет человеку жить по законам природы и разума и приводит его к такому состоянию, когда он может возвыситься над своей судьбой.