ОБ ОТНОШЕНИИ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ К ФИЛОСОФСКОМУ НАСЛЕДИЮ РУССКИХ МЫСЛИТЕЛЕЙ ПРОШЛОГО И КРИТИКА РЕАКЦИОННЫХ БУРЖУАЗНЫХ ИЗВРАЩЕНИЙ

Марксизм возник, как указывал В. И. Ленин, не в стороне от столбовой дороги мировой цивилизации, а как прямое и непосредственное продолжение всего того ценного, что создали замечательные умы человечества в области философии, политической экономии, в учении о социализме и в других сферах общественного знания.

В своих трудах В. И. Ленин неоднократно указывал на то, что в каждой национальной культуре в условиях буржуазного строя есть две культуры. С одной стороны, в каждой буржуазной нации имеются выразители идеологии господствующих классов, разрабатывающие и обосновывающие основные принципы буржуазной национальной культуры. С другой стороны, в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия жизни которой неизбежно порождают идеологию демократическую и социалистическую.

Поскольку в буржуазном обществе, разделенном на два враждебных класса — эксплуататоров и эксплуатируемых, в каждой нации имеются две национальных культуры (культура господствующего класса угнетателей и культура угнетенных демократических масс), постольку и отношение к этим двум национальным культурам у марксистов неодинаково, в корне противоположно.

Советский народ, воспитанный на бессмертных идеях марксизма-ленинизма, высоко ценит подлинные достижения передовой русской культуры прошлого, достижения передовой культуры других народов многонационального Советского Союза, а также всех народов мира.

Философские идеи, теории и системы прошлого не являются чем-то самодовлеющим или стоящим в стороне от общей культуры нации, от ее экономического и политического развития, от классовой борьбы в обществе. В философских идеях и теориях выражается миросозерцание определенных классов — прогрессивных или реакционных, система их взглядов на природу, общественную жизнь и их закономерности, на происхождение мышления и ступени его развития, на возможность познания действительности, место и роль человека в обществе И т. д.

Марксисты, руководствуясь принципами диалектического и исторического материализма, исторически подходят к оценке тех или других философских идей, школ, направлений прошлого, стремясь при этом определить, каким же собственно общественным силам они служили, интересы какого класса защищали, способствовали ли они прогрессивному развитию общества или, наоборот, мешали прогрессу, звали вперед или назад. Само собой понятно, оценка тому, что способствовало общественному прогрессу, и тому, что тормозило или противодействовало ему, будет неодинакова. Конкретно-исторический, классовый подход, подход с точки зрения марксистско- ленинской методологии к оценке философских школ и идей предохраняет от неверных выводов, позволяет по достоинству оценить каждое философское направление, определить его историческое место и значимость.

Идеологи реакционных классов пытались и пытаются поднять на щит всякого рода идеалистические, мистические и религиозные философские системы, используя их в борьбе против народа в интересах господствующих эксплуататорских классов. И, наоборот, они прилагают огромные усилия к тому, чтобы замолчать или путем софизмов принизить, извратить характер, направление и историческую роль прогрессивных философских и социологических, этических и эстетических учений.

Было бы наивно думать, что борьба Коммунистической партии Советского Союза, борьба марксистов-ленинцев всех других стран мира на современном этапе за мирное сосуществование снимает с повестки дня вопросы идеологической борьбы. Наоборот, мирное сосуществование государств с различным социальным строем означает, что борьба в области идеологии, борьба пролетарского мировоззрения с мировоззрением буржуазным, борьба марксистско-ленинской философии с разными формами и проявлениями буржуазной философии, коммунистической морали с моралью эксплуататорских классов не только не прекращается, но приобретает новые формы. В идеологической борьбе, в борьбе за принципы того или иного мировоззрения, за «умы людей» не было и не может быть никакого примирения, никаких уступок и компромиссов.

Всякие попытки буржуазных философов и ревизионистов истолковать принципы мирного сосуществования как прекращение идеологической борьбы, как «мирное сосуществование» пролетарской и буржуазной идеологий являются от начала до конца лицемерными и лживыми, они направлены на то, чтобы добиться от марксистов уступок в коренных вопросах идеологии.

«В вопросах идеологии,— указывал Н. С. Хрущев,— мы твердо стояли и будем стоять, как скала, на основе марксизма-ленинизма... Нельзя смешивать взаимные уступки в интересах мирного сосуществования государств с уступками в принципах, в том, что касается самой природы нашего социалистического строя, нашей идеологии. Здесь ни о каких уступках и каком-либо приспособлении не может быть и речи. Если будут уступки в принципах, в вопросах идеологии, то это будет* означать сползание на позиции наших противников.

История философии и ее освещение, в том числе история русской философии и ее истолкование, всегда являлись ареной идейных споров, важным звеном в общей идеологической борьбе между марксистско-ленинским и буржуазным мировоззрениями.

Особенно острый характер приобрела борьба вокоуг истории русской философии в последние 10—15 лет. Это объясняется тем, что в послевоенный период за рубежом в огромной степени возрос интерес к Советскому Союзу и его всемирно-историческим победам в прошлом и настоящем, к его невиданным достижениям в области хозяйственно-экономического, технического и культурного строительства. Учитывая это, буржуазные писатели, философы, историки, экономисты стремятся всячески умалить или даже в корне извратить характер наших достижений на современном этапе. С этой же целью они пытаются извратить и прошлое русского народа, историю его многовековой культуры, в том числе историю философской и общественно-политической мысли. Причем в самой истории русской культуры особенно подвергаются извращению и принижению воззрения тех мыслителей, писателей и ученых, которые представляли демократическое или революционное направление, которые выступали с критикой реакционных, идеалистических и мистических идей в политике, философии, экономической науке, литературе, искусстве, эстетике, этике, естествознании, кото-

1 Н. С. Хрущев, О международном положении и внешней политике Советского Союза, Госполитиздат, 1959, стр. 9, 11—12.

рые защищали интересы народа, ставили вопрос о необходимости коренных социальных преобразований в России.

Советские ученые проделали значительную работу в области научного, марксистско-ленинского освещения русской и мировой философской и общественно-политической мысли. Они ведут непримиримую борьбу против всякого рода искажений и фальсификаций истории философии вообще, истории отечественной философии в частности.

Известно, что в дореволюционной России самодержавно-клерикальные, помешичьи, буржуазные и другие реакционные историки русской общественной мысли и Лилософии приложили немало усилий к тому, чтобы ИС-ж казить русский исторический процесс в целом, В ТОМ ЧИС-* ле и историю русской философии. Выполняя социальный заказ господствующих эксплуататорских классов, они всячески возвеличивали в истории русской философии реакционные, религиозно-мистические школы и направления, доказывая, что представители этих школ и направлений проповедовали идеи, отвечающие якобы национальному характеру русского народа, его будто бы извечно- религиозно-мистическому миросозерцанию. Эти историки далеки были от объективной оценки русской философии, они грубо извращали подлинное содержание развития филоссифской мысли в нашей стране. Возвеличивая и превознося религиозно-мистическую и идеалистическую философию, они видели в ней духовное оружие против нараставшего в стране освободительного движения, против распространявшегося ненавистного им материалистического и атеистического учения новых общественных сил, ставивших вопрос о социальных преобразованиях в России.

В этой связи особо следует отметить таких «исследователей» русской философии, как, например, архимандрита Гавриила — «История русской философии», Е. Боброва — «Философия в России». А. Введенского — «Судьбы философии в России», Г. Шпета — «Очерк развития русской философии», М. Ершова — «Пути развития философии в России», Б. Яковенко — «Очерки русской философии», Э. Радлова — «Очерки истории русской философии», П. Милюкова — «Главные течения русской исторической мысли», а также многочисленные выступ- ления А. Волынского, В. Розанова, О. Гершензона, Иванова-Разумника, Л. Лопатина, Ф. Степуна, Н. Бердяева, М. Рубинштейна, А. Скабичевского и др. Труды этих «историков» характеризуются апологетикой идеалистических и религиозно-мистических учений и яростными нападками на материализм и атеизм в русской философии.

С неприкрытой классовой ненавистью обрушились на материалистическую философию и передовую общественно-политическую мысль в России кадеты в своем пресловутом сборнике «Вехи», вышедшем в 1909 г.

1 В. И. Ленин, Соч., т. 16, стр. 107, 112

Н. Рязановского; «Славянский мировой дух» (1955) М. Винклера; сборник статей «Русская мысль и политика» (1957) и др. С достойным лучшего применения усердием современные белоэмигрантские и реакционные буржуазные историки повторяют на все лады антинаучные, пошлые измышления «веховцев» о передовых русских мыслителях, нисколько не заботясь о том, насколько их утверждения соответствуют объективным историческим фактам. Последнее обстоятельство меньше всего беспокоит этих «историков», ибо они заботятся не об объективном освещении общественно-исторического процесса, в том числе развития философской мысли в нашей стране, а о том, как поискуснее, похитрее подогнать его под свои надуманные субъективистские схемы, пронизанные духом клерикальной (православной, католической, протестантской и пр.), помещичьей или буржуазной партийности. Будучи поглощены обоснованием угодных им буржуазных общественных и государственных порядков, как якобы справедливых и незыблемых, и питая острую ненависть ко всему новому, что идет на смену этим порядкам, они не в состоянии подняться выше требований того реакционного класса, идеологами которого являются, не в состоянии понять и правильно объяснить общественно-исторические законы развития, характер классовой борьбы в обществе, в том числе борьбы в области идеологии. Поэтому свои субъективно-идеалистические измышления буржуазные историки философии принимают за факты самой действительности, а свои фантазии выдают за исторические закономерности.

По какой же линии идет извращение истории русской философии, какие философские учения особенно подвергаются искажению и принижению со стороны реакционных историков и что, наоборот, возвеличивается и поднимается ими на щит?

Если определить суть дела кратко, отбросив в сторону отдельные нюансы как в оценке общего направления развития русской философии, так и в оценке тех или других мыслителей, то эти извращения идут по следующим четырем направлениям: а) отрицание солидной материалистической традиции в России и стремление доказать, что те или другие материалистические теории будто не имеют никакого отношения к русской философии, что они будто наносного характера, заимствованы с Запада и чужды национальному духу русского народа. Одновременно с этим утверждается, что главными и решающими направлениями в русской философии были идеалистические, ре- лигиозно-мистические, интуитивистские, персоналистские и им подобные философские учения, как якобы отвечающие национальному характеру русского народа, его истинному миросозерцанию;

б)              затушевывание социально-классовых корней, социально-классового содержания и смысла философских идей и теорий, школ и систем в России и попытка выдать угодные им идеалистические и религиозно-мистические теории за нечто надклассовое, стоящее якобы в стороно от политики и классовой борьбы. Отсюда и отрицание принципа партийности в философии и попытка выдать угодные буржуазным историкам философии идеалистические и религиозно-мистические философские учения за нечто, стоящее над партиями, над политикой, изображение самого принципа партийности в философии как якобы ведущего к отрицанию объективности, к искаженному освещению истории философии;

в)              отрицание оригинальности и самостоятельности передовых материалистических направлений в России и изображение их как направлений ученических, подражательных тем или другим западноевропейским образцам;

г)              замалчивание сильных революционных сторон у Радищева, декабристов, революционных демократов и попытка выдать революционных мыслителей XVIII— XIX вв. за дюжинных либералов и реформистов.

Рассмотрим эти «концепцииgt; истории русской философии, русской общественной мысли более подробно.

Согласно точке зрения вышеназванных «историков», позаимствованной ими у представителей официальной идеологии «православия, самодержавия, народности», у слазянофилов и «веховцев», русский народ в отличие от других народов обладает будто бы врожденными чувствами исключительной религиозности, мистицизма и аскетизма, чувством преданности православию и самодержавию, чувством смирения и покорности. Разумеется, попытка приписать великому русскому народу в качестве особых врожденных национальных черт фанатическую религиозность и аскетизм, мистицизм и покорность понадобилась буржуазным философам, для того чтобы «обосновать» золотушную идейку, будто в отличие от Западной Европы в России не было предпосылок для классовой вражды и классовой борьбы, не было предпосылок для революции, ибо народ был беспрекословно предан самодержавию, православной церкви и господствующим классам, которые в свою очередь денно и нощно пеклись о его благополучии и просвещении.

Эта лживая концепция относительно национальных свойств русского народа понадобилась тем же поме- щичье-буржуазным историкам, для того чтобы «обосновать» абсурдное положение, будто в России в отличие от Запада не было никаких исторических предпосылок для развития материалистической философии, для развития и укрепления материалистической традиции как таковой, а, наоборот, были предпосылки только для развития и укрепления идеалистической, религиозно- мистической философии, как якобы наиболее соответствующей национальному складу и характеру русского народа.

Отсюда и выдвижение этими же философами на первый план идеалистических и религиозно-мистических учений как истинно русских и подлинно оригинальных.

«Свойства русского национального духа,— по мнению Бердяева,— указуют на то, что мы призваны творить в области религиозной философии» При этом он добавлял, что только философия, «примиряющая знание и веру», может дать людям истинное знание, но его не може* дать та философия, которая проповедует материализм и атеизм.

К истинно русским философам, проповедующим примирение знания и веры, Бердяев относил религиозно- мысливших славянофилов, проповедника теософии на русской почве Вл. Соловьева, интуитивиста Н. Лос- ского, персоналистов Л. Лопатина, А. Козлова, мистиков С. Трубецкого, В. Несмелова и других религиозно настроенных философов, которые сочетали в своих теориях идеализм с христианским вероучением о божественной троице и воплощении. Превознося мистику как своего рода последнее слово в философии, Бердяев усматривает в ней «творческий задаток нового пути для философии». Он так и писал об этом: «Философия есть

1 «Вехи», М., 1909, стр. 19.

один из путей объективирования мистики; высшей же и полной формой такого объективирования может быть лишь положительная религия» К

По сравнению с «веховцами» современные белоэмигрантские и буржуазные историки, пишущие по истории русской философии, собственно, не выдвинули никаких новых идей, кроме разве того, что значительно расширили список философов идеалистов и мистиков, особенно за счет белоэмигрантских христианских философов, продолжающих по недоразумению именовать себя представителями русской философии, якобы призванными вывести из тупика и кризиса нынешнюю буржуазную философию на Западе.

Подобно «веховцам», Лосский, Зеньковский, Шульце, Хэер, Томпкинс и др. поднимают мистиков и мракобесов до высшего ранга «истинно русских философов», выражающих будто извечный религиозно-мисти- ческий характер русского народа. В связи с этим Лосский, Зеньковский и др. поносят выдающихся представителей русской материалистической философии XVIII— XIX вв., пытаясь доказать, что они жили только отраженным светом западной философии, пересказывая якобы те или другие идеи западных мыслителей. Увлекшись изображением «таинственной мистической природы русской души», эти историки даже не желают вникнуть в существо учения выдающихся русских материалистов, не пытаются проследить выдвинутые ими новые идеи и принципы, не анализируют их страстную борьбу с разными формами идеализма в философии, естествознании, искусстве, как правило замалчивают их борьбу с реакционными идеями в социологии, борьбу с метафизикой за развитие диалектики, как алгебры революции.

Зато в то же время ими поднимаются на щит религиозно-мистические идеи славянофилов К. Аксакова, И. Киреевского, А. Хомякова, Ю. Самарина, реакционная философия так называемых неославянофилов — Н. Данилевского, Н. Страхова, К. Леонтьева, мистико- религиозный бред П. Юркевича, Вл. Соловьева, Н. Федорова, П. Флоринского, Н. Бердяева, С. Булгакова, Л. Лопатина, В. Эрна, С. Франка, А. Козлова,

1 «Вехи», М., 1909, стр. 18, 21.

И. Ильина, Д. Мережковского, А. Введенского и им подобных.

Потеряв окончательно чувство реальности и рассчитывая на то, что зарубежный читатель недостаточно информирован о передовой русской культуре, Бердяев, Лосский, Зеньковский, Шульце, Хартшорн, Хэер и др. объявляют материалистическое учение наносным для России явлением и пытаются доказать, что кроме Чернышевского, Плеханова и Ленина в России вообще не было материалистов, рисуя всех других русских материалистов XVIII—XIX вв. разносчиками религиоз- но-идеалистических идей вольфианцев или лейбнициан- цев, шеллингианцев или гегельянцев, позитивистов или персоналистов.

Так бесцеремонно расправляются они с богатейшим философским наследием Ломоносова, Козельского и Аничкова, Радищева, декабристов и петрашевцев, Белинского, Герцена, Огарева, Добролюбова, Антоновича, Писарева, Сеченова и других представителей русского материализма.

Естественно, что при таком крайне извращенном и изуродованном освещении философских концепций передовых русских мыслителей, материалистов XVIII— XIX вв., когда к тому же многие из них совершенно замалчиваются и при написании истории русской философии в расчет не принимаются, сама история русской философии приобретает характер истории идеализма, мистицизма и спиритуализма.

Буржуазные историки дают свою интерпретацию и творчеству выдающихся представителей русского естествознания XIX—XX вв., отрицая материалистический характер их учения и замалчивая их враждебное отношение к идеализму и мистицизму в науке. Так, говоря о Лобачевском, Менделееве, Тимирязеве, Сеченове, Павлове и других представителях естествознания, или мимоходом упоминая их имена, они вопреки правде пытаются изобразить их как противников материалистического учения. При этом упорно замалчивается то важнейшее обстоятельство, что эти выдающиеся русские ученые разрабатывали и отстаивали материалистические принципы в науке, а своими всемирно известными научными открытиями наносили смертельный удар по разного рода реакционным идеалистиче-

2 Заказ J* 624

ским, мистическим и метафизическим идеям в естествознании, подрывали религию и принципы религиозного мышления.

Однако буржуазные историки не желают считаться с этими неопровержимыми фактами, упорно от них отворачиваются и «наивно» спрашивают — в чем и где у этих ученых проявляется материализм. Они пытаются доказывать, что будто в учении Лобачевского, Менделеева, Столетова, Умова, Лебедева, Тимирязева, Мечникова, Сеченова, Павлова и других выдающихся ученых «материализма нет ни грана», что «превращение натуралиста Сеченова в материалиста не имеет под собой никаких оснований».

По мнению Бердяева, Зеньковского и Лосского, в русской науке вообще не было борьбы материализма с идеализмом, не было материалистической традиции, а сами философия и естествознание развивались в России будто рука об руку с религией. Отсюда делается лживый вывод о благодетельном влиянии религии на развитие русской философии и науки.

Испытывая вражду к материализму вообще, к марксистскому философскому материализму—в особенности, буржуазные историки русской философии изображают дело таким образом, что в самой России якобы не было никаких исторических предпосылок для развития материалистических теорий в философии и естествознании, что если иногда и появлялись отдельные материалисты, то они будто были оторваны от национальной почвы и не пользовались влиянием в обществе и науке. Таким образом, они пытаются похоронить материализм в России, написать ему «некролог» и на этом поставить точку. Но сами по себе эти субъективистские устремления только с головой выдают их авторов, принимающих желаемое за действительное, отмахивающихся от изучения вопроса и пытающихся путем заклинаний изгнать материализм из русской философии и естествознания. Но известно, что на заклинаниях подлинная наука не строится.

Отвержение материализма одновременно сопровождается клеветой на национальные особенности русского народа. Так, Бердяев, отвлекаясь от конкретной действительности, от конкретных задач, которые вставали перед русским народом в борьбе с внешними и внутрен- ними врагами за свою национальную самостоятельность и могучее независимое государство, сотни раз пережевывает идейку о том, что «душа русского народа была формирована православной церковью, она получила чисто религиозную формацию» К

Выдвинув лживую концепцию о духовном складе русского народа и приписав русскому народу то, что хотелось бы в нем видеть реакционным классам, Бердяев утверждает: «Религиозная формация русской души выработала некоторые устойчивые свойства: догматизм, аскетизм, способность нести страдания и жертвы во имя своей веры, какова бы она ни была, устремленность к трансцендентальному, которое относится то к вечности, к иному миру, то к будущему, этому миру»[1].

Вторя Бердяеву, Лосский, Зеньковский, Хартшорн, Винклер, Тоустер и др. на всякие лады восхваляют «религиозно-мистический склад русской души», религиозно- мистическую философию и ее связь с теологией, с христианским вероучением.

«Русские философы доверяют,— вещает Лосский,— интеллектуальной интуиции, нравственному и эстетическому опытам, раскрывающим нам высочайшие ценности, но прежде всего они доверяют мистическому религиозному опыту, который устанавливает связь человека с богом и его царством... То, что все развитие русской философии нацелено на истолкование мира в духе христианства, говорит о многом: русская философия, несомненно, окажет большое влияние на судьбы всей цивилизации» 3.

Определив, таким образом, что «все развитие русской философии нацелено на истолкование мира в духе христианства», Лосский, а также Зеньковский, Бердяев и др., не утруждая себя, делают вывод, что самостоятельность и «самобытность» русской философии заключается не в материалистических и атеистических учениях, а в религиозно-мистических системах XIX — начала XX в., которые и призваны оплодотворить зашед-

Шую в тупик западноевропейскую философию, вывести ее на дорогу, указанную христианскими философами. «Русская религиозная философия,— заявляет Лос- ский,— является прогрессивным достижением и способна дать новый толчок развитию западной мысли»

То же самое пишет о русской философии профессор богословия протоиерей Василий Зеньковский, утверждая, что «русская мысль всегда (и навсегда) осталась связанной со своей религиозной стихией, со своей религиозной почвой; здесь был и остается главный корень своеобразия, но и разных осложнений в развитии русской философской мысли» [2].

Утверждения Бердяева, Лосского, Зеньковского о связи русской философии с «религиозной стихией», с «религиозным опытом», о том, что русская философия «руководствуется принципами христианства», могут быть отнесены ими к их собственной реакционной религиозно-мистической философии, а также к философии славянофилов, Юркевича, Вл. Соловьева, Л. Лопатина, богоискателей (Бердяева, Булгакова, Мережковского и др.), интуитивистов и прочих мистиков и спиритуалистов, выступавших на службе буржуазии и помещиков, самодержавия и церкви.

Это утверждение совершенно не отвечает действительности, поскольку дело идет о прогрессивных материалистических системах XVIII—XIX—XX вв. Как раз заслуга материалистов и заключалась в том, что они искали союз не с богословием, а с естествознанием, свою цель они видели не в оправдании помещичьих и буржуазных порядков, а в борьбе против них. Материалистические учения в России в XVIII—XIX—XX вв. были направлены против религии и религиозного учения, за освобождение науки, в том числе философии от теологии и спиритуализма. И в этом заслуга этих учений перед прогрессивной мыслью.

Идейка о «религиозном характере» русской философии пришлась по душе многим современным буржуазным философам.

Хартшорн увидел в «религиозной основе» русской философии, которая, по его мнению, всегда в высшей степени оказывала влияние на развитие философской мысли в России, тот факт, что она «представляет собой достаточное оправдание ожидания, что русские мыслители будут воплощать интересные и поучительные контрасты по отношению к мыслителям Западной Европы и Соединенных Штатов». Он присоединяется к Зеньковскому, который хвалит русских идеалистов-ми- стиков за то, что они в своем философском учении не отбрасывали христианское вероучение, а, «принимая церковную традицию за отправную точку зрения и полностью полагаясь... на свободную самопроизвольную силу теологического исследования», «относились с симпатией к церковным идеям», к «религиозному опыту». Хартшорн настолько пленен русским идеализмом, его религиозной и мистической направленностью, что с упоением говорит о русской идеалистической философии, которая, по его словам, «никоим образом не является простым повторением или слабым эхом других частей», т. е. повторением западной мысли. Более того, в религиозно-мистическом идеализме он видит единственный выход из кризисного состояния современной буржуязной философии [3].

Не менее восторженно, чем Хартшорн, о. «религиозной направленности» русской философии говорит профессор Калифорнийского университета Д. Тоустер, целиком повторяющий выдумку Бердяева о религиозном характере взглядов русских материалистов из революционно-демократического лагеря, ставя их на одну доску с религиозно-мыслйщим Чаадаевым и мистиком- теософом Вл. Соловьевым. «Религиозная философия (укрепленная частично германским идеализмом, особенно Шеллинга и Гегеля),— доказывает Д. Тоустер,— была единственным вкладом России в мир науки. Чаадаев, Белинский, Герцен, Бакунин и Соловьев все были глубоко заинтересованы религией и их мысли о религии были перегружены мистикой» [4].

Позволительно спросить профессора Д. Тоустера, держал ли он когда-либо в руках сочинения Белинского, Герцена и других революционных демократов?

С Бердяевым, Лосским, Зеньковским, Хартшорном, Тоустером соревнуются в извращении русской философии Б. Шульце, Р. Хэер, Н. Рязановский, А. Ярмолинский, В. Шилкарский, А. Койр, Д. Чижевский, М. Вин- клер, Э. Симмонс, П. Шайберт и др. Каждый из них старается перещеголять своего собрата по перу и внести свою «лепту» в извращение русской и марксистско- ленинской философии.

Таким образом, современные реакционные буржуазные философы, отрицая наличие в России солидной материалистической традиции, всячески превозносят ту идеалистическую философию, которая откровенно сливается с христианской религией, с мистицизмом и теософией, объявляя именно эту реакционную философию «самобытной» русской философией.

Вся эта «веховская» концепция истории русской философии как религиозно-мистической понадобилась современным буржуазным идеологам для борьбы с марксистской трактовкой идейного наследия прошлого, для опровержения солидной материалистической традиции в философии и естествознании в России.

Еще в 1909 г., сурово критикуя контрреволюционный характер идеологии «веховцев», ее враждебность народу, науке и прогрессу, В. И. Ленин вскрывал идейное родство «веховцев» с религией и их стремление всеми средствами укрепить влияние религиозной идеологии на массы.

«Представитель контрреволюционной буржуазии,— писал Ленин,— хочет укрепить религию, хочет укрепить влияние религии на массы, чувствуя недостаточность, устарелость, даже вред, приносимый правящим классам «чиновниками в рясах», которые понижают авторитет церкви. Октябрист воюет против крайностей клерикализма и полицейской опеки для усиления влияния религии на массы, для замены хоть некоторых средств оглупления народа, слишком грубых, слишком устарелых, слишком обветшавших, недостигающих цели,—более тонкими, более усовершенствованными средствами. Полицейская религия уже недостаточна для оглупления масс, давайте нам религию более культурную, обнов- ленную, более ловкую, способную действовать в самоуправляющемся приходе,— вот чего требует капитал от самодержавия»

«Веховцы» пытались скрыть социальный смысл и классовый характер философских школ и направлений в русской общественной мысли, решительно ополчались против принципа партийности философии, усиленно и настойчиво призывали рассматривать эти школы и направления с точки зрения «абсолютной их ценности», т. е. в буржуазно-объективистском аспекте. Так, например, Бердяев страшно негодовал на то, что «до сих пор еще наша интеллигентная молодежь не может признать самостоятельного значения науки, философии, просвещения, университетов, до сих пор еще подчиняет интересам политики, партий, направлений и кружков. Защитников безусловного и независимого знания, знания как начала, возвышающегося над общественной злобой дня, все еще подозревают в реакционности»[5].

Под флагом «объективизма» веховцы протаскивали в философию буржуазную точку зрения, буржуазный подход, начисто скрадывающий классовую природу того или другого философского учения, той или другой идеологии. Тот же Бердяев как в то время, так и позднее пытался доказать, что сам по себе классовый или партийный подход, классовая или партийная точка зрения в философии есть не что иное, как «болезненная навязчивая идея».

«Деление философии на «пролетарскую» и «буржуазную»,— писал он,— на «левую» и «правую», утверждение двух истин, полезной и вредной,— все это признаки умственного, нравственного и общекультурного декаданса. Путь этот ведет к разложению общеобязательного универсального сознания, с которым связано достоинство человечества и рост его культуры» [6].

Извращая социальный смысл философских теорий, их классовую подоплеку и, прежде всего, пытаясь представить идеологов господствовавших эксплуататорских классов как философов, которые будто стояли в стороне от классовой борьбы, чурались политики и поли- тических вопросов, «поднимались» над классовой и партийной точкой зрения до «абсолютных ценностей», «веховцы», а вслед за ними и современные реакционные буржуазные историки изображают революционных мы- слителей-материалистов, ставивших вопрос о коренных социальных изменениях, как представителей «кружковой интеллигенции» и «беспочвенности», как своего рода сектантов, не имеющих отношения к умонастроению русского народа. Защищая от «веховцев» идейное наследие русских революционных мыслителей, В. И. Ленин разоблачал лживый и реакционный смысл подобных утверждений, показав, что «там, где нет исстрадавшихся народных масс, не может быть и демократического движения. А демократическое движение отличается от простого «бунта» как раз тем, что оно идет под знаменем известных радикальных политических идей» К

Дряхлые идеи «веховцев» о надклассовости и над- партийности философии вообще и о русских революционных мыслителях-материалистах как идеологах «кружковой интеллигенции», как «нигилистах» пришлись по вкусу современным реакционным буржуазным историкам, которые пережевывают и смакуют их, пытаясь выдать их за «последнее слово» общественной науки. Скрывая от читателей буржуазно-классовую подоплеку своего учения, буржуазно-партийный характер своих идей и теорий, они выдают свои системы за объективные и свободные от «узости» классового и партийного подхода. Надклассовыми, надпартийными мыслителями они пытаются представить и всех реакционных идеалистов и мистиков, которые, по их мнению, искали только истину и «цельное знание», с разных сторон подходили к истине, заботясь о человечестве вообще, о развитии надклассовой культуры как таковой — в особенности.

Вслед за «веховцами» против принципа партийности философии ополчились современные реакционные буржуазные философы и прежде всего белоэмигранты Лосский, Зеньковский и др. При этом они договариваются до того, будто принцип партийности несовместим t объективным познанием, исключает познание истины, ведет к догматизму и субъективизму. Так, например, Лосский, утверждает: «Неправда, будто большевики ищут в философии что-нибудь, кроме удобного оружия для достижения своих революционных целей. Вот почему они, вслед за Лениным, восхваляют «партийность» в философии... Под влиянием партийности,—вещает далее Лосский,—атрофируется независимое наблюдение и исследование и развивается одно лишь стремление к отстаиванию застывших догм во что бы то ни стало. Применяемые для этого средства становятся более и более наивными: это или ссылки на авторитеты, или брань, обвинения, угрозы»

Как видно из этих рассуждений, буржуазный идеолог не может привести каких-либо серьезных доводов в опровержение принципа партийности философии, пытаясь прикрыть свою беспомощность обвинением советских философов в том, что они прибегают к «ссылкам на авторитеты» (т. е. к ссылкам на Маркса, Энгельса, Ленина). Но Лосский, подобно всем другим буржуазным философам, обходит молчанием то, что в истории философии на всем ее протяжении идет непрерывная борьба двух основных линий, двух партий, а именно борьба философов, принадлежащих к партии материалистов, против философов, принадлежащих к партии идеалистов, фидеистов, и что сам Лосский, защищая линию идеализма в философии, с особой ненавистью нападает на материалистов и атеистов. Другими словами, под флагом «надпартийности», «надклассовости» философии, под флагом «объективизма» буржуазные идеологи протаскивают буржуазно-классовую точку зрения в философии, буржуазную партийность. Подобными трюками они думают ввести в заблуждение малоискушенного читателя, скрывая свою буржуазно-пар- тийную точку зрения.

С неменьшим ожесточением против классового подхода в оценке философских систем, против принципа партийности в философии выступает другой белоэмигрантский философ — протоиерей Зеньковский, усматривая в классовом партийном подходе «научный примитивизм». Он особенно брюзжит по поводу той неоспоримой истины, что только марксистская пролетарская партийность в философии позволяет правильно разобраться в существе дела и дать верное, объективное решение. Он даже договаривается до того, что будто принцип партийности философии «выдумали советские марксисты».

«Таким образом,— иронизирует Зеньковский,— только диалектический материализм, являющийся также партийной доктриной, будучи якобы мировоззрением рабочего класса, гарантирует «всестороннее познание мира». Что на это сказать? Почему «идеологам рабочего класса» доступно всестороннее познание мира, если они имеют в виду не объективное познание, которым хвалятся без всяких оснований на каждом шагу советские авторы, а именно выгодный для партии подбор и истолкование фактов? Упреки «буржуазной» науке и философии в нарочитом извращении фактов как раз ни на чем не основаны, а вот у идеологов «рабочего класса» их партийность ведет к систематической фальсификации истории, к замалчиванию всего, что не совпадает с этой пресловутой «идеологией». Вообще идея партийности науки и философии есть изобретение советских неомарксистов» [7].

Зеньковский или делает вид, или в самом деле не понимает, почему идеологам рабочего класса доступно объективное познание действительности, в том числе объективное познание законов общественного развития. Он не видит того, что субъективные интересы рабочего класса (идеологией которого является марксизм) в конечном счете совпадают с объективными историческими закономерностями, неминуемо ведущими к замене капиталистического общества со всеми его атрибутами и надстройками обществом социалистическим и коммунистическим. Поэтому рабочему классу и его идеологам незачем извращать законы общественного развития.

Идеологи же буржуазии, стремящиеся доказать вечность и незыблемость капиталистического общества, вынуждены извращать объективные закономерности общественного развития, поскольку последние не отвечают классовым интересам буржуазии.

Утверждения Бердяева, Зеньковского, Лосского и др. «о нарочитом извращении фактов» и т. п. в угоду «партийности» со стороны марксистов являются обычным измышлением буржуазных философов, потерявших чувство реальности и меры. Возникает вопрос: в угоду какой «надпартийности», «надклассовости» сами они, характеризуя философию Ломоносова, Козельского, Радищева, Лобачевского, Белинского, Герцена, Писарева, Добролюбова, Антоновича, Сеченова, Тимирязева, Менделеева и других выдающихся русских мыслителей, превратили их философский материализм в идеализм, в угоду какой «надпартийности» и «надклассовости» умолчали они о той страстной борьбе, какую вели эти мыслители против идеализма и мистики, агностицизма и скептицизма, против фидеизма и религии, против мистических и обскурантских теорий в науке?

Зачем, собственно, понадобилось этим «объективным» философам замалчивать борьбу материализма с идеализмом, диалектики с метафизикой, атеизма с религией в истории русской философии и в истории русской науки? Какими, собственно, «объективными» мотивами руководствовались Бердяев, Лосский, Зеньковский, Хэер и др., когда они оплевывали материалистов в русской философии, всячески их принижали, противопоставляя им идеалистов и откровенных мистиков?

Наконец, не откроют ли г-да Бердяев, Лосский и Зеньковский «философскую тайну», почему так называемые «надклассовые» философы Струве, Булгаков, Мережковский, Яковенко, Франк, а вместе с ними и сами Бердяев, Лосский и Зеньковский оказались за рубежом в белоэмигрантском болоте, источающем антисоветскую клевету?

Достаточно ответить на поставленные вопросы, чтобы понять, о какой «надпартийности» и «надклассовости», о какой «независимости» философии от политической борьбы говорят эти господа, до сих пор не сложившие идейного оружия в борьбе против материализма и атеизма.

Когда эти буржуазные историки разбирают то или другое философское учение, то они делают вид, будто в философии вообще не существуют такие вопросы, как социальные или классовые корни любого философского учения, будто не стоят такие вопросы, как связь философии с политикой и политической борьбой, как вопрос о том, отражением каких социально-классовых сдвигов явилось то или другое философское учение, интересы какого класса оно обслуживало или обслуживает, господство какого класса оно оправдывало или оправдывает.

Так, например, разбирая философские воззрения славянофилов, представителей помещичьего либерализма, Бердяев, Лосский, Зеньковский, Хэер, Винклер, Оим- монс, Шульце и др. вовсю размазывают их религиозно-мистические идеи, их отрицательное отношение к разуму, к рационализму. Но, размазывая идеализм и мистицизм славянофилов, они не пытаются даже поставить вопрос о том, какому классу или сословию были выгодны эти идеи, кому служило учение славянофилов, чье господство в обществе они пытались теоретически обосновать и увековечить, против каких социальных сил они выступали.

Известно, что философские идеи славянофилов находились на вооружении у тех помещиков либерального толка, которые, стремясь заглушить классовую борьбу и предотвратить революционный переворот в стране, пытались затушевать классовый, антагонистический характер отношений между помещиками и крестьянами, выступив с жалкими трусливыми предложениями «уступок» сверху. Проповедь якобы исключительной религиозности русского народа, его смирения и покорности перед царем и помещиками, отрицание классовой борьбы в России и возможности революции, учение о том, что наука немыслима без согласования своих выводов с религией, что критерием истины является религиозно- мистическое наитие, религиозный опыт и т. д. и т. п.— все это вместе взятое как нельзя более отвечало интересам помещиков, которые стремились лишь чуточку «подновить» существовавший строй.

Или взять, к примеру, освещение философских взглядов русских революционных демократов — Белинского, Герцена, Огарева, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Шелгунова и др. Разве объективный исследователь может сказать, что этих выдающихся мыслителей' материалистов и борцов не волновали судьбы угнетенного народа, судьбы Родины, что они равнодушно взирали на господство самодержавия, помещиков и на- рождавшейся буржуазии, что они примирялись с религией, идеализмом, мистикой и спиритизмом в философии, науке, искусстве? Хорошо известно, что русские революционные демократы страстно ненавидели самодержавие и крепостное право, горячо защищали коренные интересы угнетенных народных масс, проповедовали материалистические и атеистические идеи, диалектику как алгебру революции, теоретически обосновывали и оправдывали уничтожение всех реакционных порядков революционным путем и необходимость осуществления социалистических идеалов, что они были идеологами не помещиков и капиталистов, а угнетенных крестьян и других слоев трудящихся, мечтавших об освобождении ог векового гнета. Реакционные же буржуазные историки вроде Бердяева, Лосского, Зеньковского, Хэера, Шайберта, Симмонса, писавшие о революционных демократах, не только всячески умаляют и скрадывают их революционность, их материалистические, атеистические и диалектические идеи, истинный смысл их социологии, эстетики и этики, но и ни слова не говорят о классовой природе их учения, о том, что они проводили точку зрения «партии народа» в общественном движении, в философии и социологии, в литературе и искусстве, неустанно боролись с идеалистическими, мистическими теориями господствовавших классов, сознательно ставили свою философию на службу освободительной борьбе.

Или, наконец, взять идеалистические теории в России конца XIX —начала XX в.—теории Вл. Соловьева, неолейбницианцев, неокантианцев, неогегельянцев, персоналистов, интуитивистов, богоискателей и им подобных. И здесь мы увидим, что все эти философские направления, выступавшие под разными названиями, на деле обслуживали класс угнетателей, класс помещиков и буржуазии, оправдывали угодные им эксплуататорские порядки в России. Философы-идеалисты, выступавшие с занимаемых ими кафедр университетов и духовных академий, отстаивали официальную идеологию, крайне враждебно относились к народу и прежде всего к пролетариату и его партии, всячески поносили (а некоторые из них и по сей день продолжают поносить) диалектический и исторический материализм, атеизм и научный социализм. Многие из философов идеалистиче- ских и мистических школ, дожив до Октябрьской социалистической революции, встретили ее враждебно, боролись против нее. Некоторые из них бежали за границу и там продолжали активно выступать против социализма, против Советского государства со всякого рода реакционными идеалистическими теориями и антисоветскими измышлениями.

История зло посмеялась над всеми вымыслами реакционных философов, которые на словах отрицали классовый, партийный характер философии, а на практике проводили точку зрения буржуазной партийности (облекая ее, правда, в форму «объективизма», «надпартийно- сти»), и когда дело из области теории перешло в практическую область, когда всем ходом исторической борьбы был поставлен вопрос кто — кого?, то своим собственным поведением еще раз подтвердили лживость своих утверждений и справедливость марксистско-ленинского положения о партийности и классовом характере философских систем. Так история поступила с Бердяевыми, Струве, Булгаковыми, Лосскими, Яковенко, Зеньковскими и прочими проповедниками «надклассовости», «надпартийно- сти» философии.

Буржуазные историки русской философии, стремясь умалить значение материалистической линии в русской философии, развивали вредные космополитические взгляды как на русский исторический процесс в целом, так и на историю русской культуры,- включая и историю русской философии.

В этом отношении характерно выступление Александра Введенского с работой «Судьбы философии в России» (1898). Этот неокантианец во Христе доказывал, что развитие философии в России определяется не тем, как тот или иной мыслитель отвечает на вопросы, выдвинутые всем ходом общественно-исторического развития, а исключительно «чуткостью заимствования».

Говоря о русской философии, Введенский заявлял, что, «конечно, наша философия, как и вся наша образованность, заимствованная». Он утверждал, что сначала з России распространялось вольфианство и воль- терианство, потом кантианство, далее фихтеанство, шел- лингианство, гегельянство, затем идеи вульгарного материализма Бюхнера, Фогта, Молешотта и, наконец,— спиритуализм.

Таким образом, по А. Введенскому, ни о каких самостоятельных философских исканиях и направлениях в России (за исключением религиозно-мистических) не может быть и речи.

Конечно было бы наивно думать, что передовая русская мысль развивалась где-то в стороне от достижений мировой культуры. Передовая русская общественная мысль никогда не отгораживалась непроходимой стеной от мировой культуры, не замыкалась в национальные рамки, а внимательно изучала и критически воспринимала достижения мировой культуры. Но ведь точно так же развивалась общественная мысль не только в России, но и в Англии, Франции, Германии, Италии и других странах, не становясь от этого подражательной и школярской.

Космополитическая концепция истории русской философии особенно пришлась по душе кадетам-«вехов- цам». Последние замалчивали те ценные и оригинальные философские идеи, которые развивали выдающиеся русские мыслители. «Веховцы» клеветали на революционных мыслителей, обвиняя их в «беспочвенности», в оторванности от русского народа, в подражательности философским концепциям Запада. Недаром Гер- шензон, издеваясь над передовой философской мыслью в России, утверждал, что «у нас и в помине не было своей национальной эволюции мысли, ...мы,— заявлял он,— просто хватали то, что каждый раз для себя создавала западная мысль, и носились с этим даром до нового, лучшего подарка»

Веховскую хулу на русскую материалистическую философию десятки и сотни раз повторяли буржуазные философы. Небезызвестный идеалист и мистик Л. Лопатин вслед за «веховцами» к «оригинальным» русским мыслителям относил только славянофилов, Вл. Соловьева и гегельянца Б. Чичерина. Если славянофилов и Вл. Соловьева он превозносил за христианскую религиозность, мистицизм и спиритуализм, то Чичерина он превозносил за «самостоятельную переработку начал и метода гегелевой философии на почве картезианского дуализма материи и духа» [8]. Всю остальную философ- скую мысль в России, т. е. прежде всего материалистические и атеистические учения, он относил к явлениям подражательным. «Русские философы,— писал он,— были только последователями западноевропейских и притом последователями второстепенными. Их достоинство и значение в истории русского просвещения измеряется не столько их умственной силой, сколько тем, за кем именно они шли» х.

Буржуазно-космополитическую точку зрения на историю русской философии развивал Г. Шпет в книге «Очерк развития русской философии» (1922).

Этими космополитическими измышлениями всецело руководствуются и современные реакционные буржуазные идеологи, когда они пишут о русской философии, стремясь представить ее прогрессивных мыслителей в кривом зеркале, как людей, которые только и были заняты тем, чтобы найти себе на Западе образец подражания и воскурить ему фимиам, нисколько не помышляя о самостоятельной постановке и решении философских проблем.

Так, например, историк Норманно, выпустивший в 1945 г. в США книжку, посвященную русской экономической мысли, без зазрения совести утверждал, что в России якобы только автор «Домостроя» (XVI в.) протопоп Сильвестр был самостоятельным и оригинальным национальным мыслителем.

Тощие идейки «веховцев» о подражательном характере русской философии повторяют на разные лады Хэер, Шайберт, Ярмолинский и другие фальсификаторы. В своих книгах они заявляют, что революционные русские мыслители сами по себе в философии будто ничего не значат, что они жили «отражением света Европы», были типичными «западниками», т. е. буржуазными либералами, сторонниками или английского утилитаризма, или американского образа жизни или вообще беспочвенными романтиками.

«Отсутствие сколько-нибудь прочных, замечательных традиций,— вещает с ученым видом Хэер,— которые русские могли бы назвать своими, плюс здоровое стремление к совершенствованию (правда, только среди образованных людей), сделало русских прилежными подражателями и заимствователями» К

Таким образом, приступая к изложению истории русской общественной мысли, Хэер уже одним этим заявлением выдал себя с головой. Он не исследователь, а компилятор, он не думает разбираться в «радикальных», т. е. в революционных идеях, самых близких и самых дорогих для сердца русского народа, а априори объявляет их «бессвязной путаницей». Чего же можно ожидать от автора при такой его исходной позиции. К «пионерам» русской общественной мысли он относит не революционных демократов — Белинского, Герцена, Огарева, Чернышевского, а идеологов помещичьего либерализма — славянофилов И. Киреевского, С. Хомякова, братьев Аксаковых, А. Кошелева, Ю. Самарина, К. Леонтьева, поэта Ф. Тютчева, во многом, как известно, смыкавшихся с представителями официальной народности, православия и самодержавия. Оценки, даваемые в книге русским мыслителям XIX в., свидетельствуют о полной и безнадежной путанице в голове самого автора, Хэер не умеет отличить мировоззрения революционных демократов от взглядов славянофилов, революционеров от реформистов, атеистов и материалистов, борцов против мистики и спиритуализма, от теистов и идеалистов. Вызывает удивление, что человек, путающийся в двух соснах, берется писать о развитии общественной мысли в России.

Что касается Зеньковского, то хотя он и отводит в своих книгах иногда по нескольку страниц, а иной раз буквально по нескольку строк философским воззрениям Ломоносова, Радищева, Козельского, Сеченова, Белинского, но говорит о них как о людях, которые своих самостоятельных философских теорий не выдвинули. В связи с этим Ломоносов изображается в жалкой роли разносчика идеалистических идей лейбницианско- вольфианской философии на русской почве. О Радищеве говорится как о пропагандисте виталистических идей Бонне, как о лейбницианце в теории познания. Герцен рисуется в одном случае сторонником натурфилософии Шеллинга, в другом — правоверным гегельянцем,

1 R. Hare, Pioneers of Russian Social Thought, London, 1951, p. 37.

в третьем — сторонником релятивизма, в четвертом — последователем позитивизма и во всех случаях — этаким эклектиком и крохобором в философии.

Философские идеи Добролюбова, Писарева, Антоновича и других революционных демократов вообще зачеркиваются. Выдающийся мыслитель Чернышевский выступает у Зеньковского проповедником идей западноевропейских вульгарных материалистов. Его материализм объявляется наносным, заимствованным, не имеющим якобы никакой почвы в самой России и являющимся для нее чуждым явлением. «Русский материализм имеет свои корни вовсе не в русской, а в западной мысли»,— заявляет Зеньковский.

В другом месте этот же историк, претендующий на «объективное» освещение русской философии, доказывает, что «материализм русской науки и русской философии» есть лишь «пропагандное измышление» советских философов.

Здесь что ни фраза, to откровение идеалиста-мисти- ка, которому претит материализм великих русских мыслителей, внесших огромный вклад в сокровищницу философской мысли.

Белоэмигрант Н. Лосский вообще считает излишним распространяться о материализме в России, которому он в своей книге «История русской философии» отводит в общей сложности около 10 страниц, из них Белинскому и Герцену — по три страницы, Чернышевскому — две, Писареву — одну, Сеченову — четверть страницы. Разумеется, при таком явно пренебрежительном отношении к русскому материализму XIX в., явившемуся высшим достижением домарксистской философии, не может быть и речи о какой-либо попытке поставить и решить вопрос о месте русского материализма в истории философии. К тому же и эти несколько страничек представляют собой сплошное извращение мировоззрения русских материалистов. Белоэмигрант Лосский тоже начисто исключил из истории русской философии неугодных ему мыслителей-материалистов — Ломоносова, Аничкова, Козельского, Десницкого, декабристов, петрашевцев, Огарева, Добролюбова, Шелгунова, Антоновича и др., а также всех представителей материалистического естествознания от Лобачевского и Менделеева до Тимирязева и Павлова.

Все эти «концепции» буржуазных «специалистов» показывают, насколько далеки они от правильного представления и научного объяснения истории русской философии в целом, истории материалистических учений — в частности. Выступая в роли апологетов идеалистических, мистических и спиритуалистических учений, они или стремятся замолчать материалистические учения в России, или бьются с ними не на живот, а на смерть, пытаясь дискредитировать и похоронить их.

При разборе социально-политических воззрений передовых русских мыслителей XVIII—XIX вв.— Радищева, декабристов, революционных демократов — буржуазные историки также фальсифицируют их действительные взгляды. С одной стороны, раздуваются черты известной исторической ограниченности воззрений русских мыслителей XVIII—XIX вв., с другой стороны, замалчиваются сильные, революционные стороны их взглядов. Эти буржуазные идеологи пытаются представить революционных русских мыслителей либералами и реформистами, выразителями умонастроений «кружковой интеллигенции», деятелями, оторванными от народа.

3*

35

Так, говоря о Радищеве, который, как известно, явился зачинателем революционных антикрепостнических, антиабсолютистских идей в России, который возлагал большие надежды на народную революцию, но который не отказывался при определенных условиях от использования и реформ как средства облегчения участи народа, Зеньковский сетует на то, что «творчество Радищева получило ...одностороннее освещение в последующих поколениях,— он превратился в «героя» русского радикального движения, в яркого борца за освобождение крестьян, представителя русского революционного национализма». По мнению Зеньковского, Радищев не был материалистом, а его «Путешествие...» нельзя считать революционным произведением. И тот факт, что он пострадад за него, это будто бы объясняется исключительно тем, что книга вышла «в очень острый момент политической жизни Европы», когда «Екатерина II была в нервном состоянии, ей стали всюду видеться проявления революционной заразы» К Стало быть, причиной

расправы над Радищевым явились не те революционные идеи, которые он развивал в своей книге, а «безвременье» и нервный шок Екатерины II. Так извращает Зеньковский революционные идеи Радищева.

Р. Хэер, упоминая вскользь декабристов, замалчивает их революционные республиканские идеи, направленные против самодержавия и крепостного права. Он называет декабристов «аристократами-западниками», «политически недалекими людьми», большинство которых будто бы «хотело превращения самодержавной империи в ограниченную, защищенную юридической системой монархию, приближающуюся к английскому типу аристократической монархии». Само выступление дворянских революционеров с оружием в руках против самодержавия Хэер высокомерно относит к «сомнительным урокам», не пытаясь разобраться в том факте, какое громадное значение оно имело для современников и последующего развития в стране освободительной борьбы, освободительных идей, какое плодотворное влияние оказали декабристы на формирование революционной идеологии русских революционеров-демократов — Герцена, Огарева, Белинского, Некрасова, Чернышевского, Добролюбова, Шелгунова и др.

Говоря о П. Я. Чаадаеве и всячески размазывая его идеалистические воззрения и преувеличивая его ошибочные суждения о русской культуре прошлого, буржуазные историки умалчивают о его идейных связях с декабристами, о его антикрепостнических и антиабсолютистских настроениях, о том огромном значении, которое сыграло первое «Философическое письмо» Чаадаева, явившееся, по выражению Герцена, «выстрелом, раздавшимся втемную ночь». При этом Лосский, например, договаривается до того, что с серьезным видом утверждает, будто сочинения Чаадаева вообще запрещены в СССР и изъяты из всех библиотек, не желая считаться с тем, что только в советское время увидели впервые свет лежавшие в архивах более 100 лет пять «Философических писем» Чаадаева, опубликованные в «Литературном наследстве» № 22—24 за 1935 г. Лосский умалчивает, что сочинения Чаадаева имеются в любой городской библиотеке, что ими беспрепятственно могут пользоваться советские люди^ а в курсах по истории философии читаются лекции и о Чаадаеве.

Используя известные колебания между революционным демократизмом и либерализмом, которые были у Герцена до 1861 г., Бердяев, Лосский, Зеньковский', Хэер, Шайберт, Ярмолинский и другие буржуазные историки изображают Герцена этаким либералом-западни- ком, умалчивая о том, что и в названный период революционер-демократ в итоге всегда у Герцена брал верх, а после крестьянской реформы Герцен безбоязненно перешел целиком в лагерь Чернышевского, под конец же своей жизни он обратил свой взор к рабочему классу, к Первому Интернационалу, горячо проповедовал идею социальной революции, клеймил реакционеров и либералов.

Подтасовывая факты, А. Ярмолинский, П. Шайберт, авторы сборника «Преемственность и изменчивость в русской и советской идеологии», вышедшего под редакцией Эрнеста Д. Симмонса, не ограничиваются раздуванием либеральных колебаний Герцена. Они умудряются изобразить его как общественного деятеля, от которого будто бы отвернулась революционная молодежь 60-х годов "и который закончил свой жизненный путь в полном одиночестве.

Всячески замалчивается Лосским, Зеньковским, Хэе- ром, Шайбертом, Ярмолинским и др. революционный демократизм Белинского. Они отказываются признать в Белинском великого мыслителя и революционера, который мечтал об уничтожении в России самодержавно- крепостнических порядков. Более того, они относят этого страстного борца, для которого царское правительство заготовило «тепленький каземат» в Петропавловской крепости, к разряду каких-то «просвещенских гуманистов» и «персоналистов», к сторонникам английского буржуазного парламентаризма. Хэер, например, извращая политические воззрения Белинского, пытается доказать, что он вообще не интересовался политикой, чурался политики, был аполитичным писателем, «восхищался английской парламентской конституцией, особенно системой двухпалатного правительства, которая давала буржуазии возможность служить противовесом аристократии» [9].

И это пишется о Белинском, который страстно бичевал наряду с самодержавием и крепостниками ожиревшую буржуазию и продажные буржуазные порядки, который мечтал о социализме и равенстве людей, о расцвете общества и личности.

Стремясь всячески исказить и умалить революционный характер деятельности Чернышевского, буржуазные историки зачисляют великого русского революционера- демократа в один лагерь с либералами-западниками, видевшими свой идеал в буржуазных западноевропейских порядках, тайно вздыхавших о них. Приравнивая Чернышевского к буржуазным реформистам, они отрицают то, что этот великий революционный деятель совместно со своими единомышленниками боролся за народную революцию в стране, звал крестьян готовиться к вооруженному восстанию и до конца жизни остался непреклонным революционером, не пошедшим ни на какие сделки с самодержавием и либерализмом.

Говоря о несостоятельности буржуазных концепций истории русской философии, особо остановимся на «изысканиях» Абрама Ярмолинского и авторов сборника «Преемственность и изменчивость в русской и советской идеологии» под редакцией Эрнеста Д. Симмонса.

Книжка Абрама Ярмолинского «Путь к революции. Век русского радикализма» (1957) является типичным образчиком буржуазной фальсификации и пустословия, скорее похожей на сборник пошлых анекдотов, густо приправленных всякого рода антисоветскими измышлениями и выпадами, чем на научное исследование. Книжка к тому же написана в развязной манере болтуна и сплетника.

Говоря о революционных (по терминологии Ярмолинского «радикальных») идеях Радищева и декабристов, а также Герцена, Огарева, Белинского, Чернышевского и других революционных демократов, Ярмолинский пыжится доказать, что, «как и многое другое в русской культуреgt; эти идеи были импортированы с Запада» и чужды духу русского народа. Он возмущается тем, что советские исследователи считают Радищева выдающимся политическим мыслителем XVIII в., тогда как, по мнению Ярмолинского, Радищев был всего-навсего «способным учеником западного просвещения в его заключительной фазе». Восстание и деятельность декабристов он объявляет бесцельными. О декабристах из «Общества Объединенных славян» он пренебрежительно говорит как о людях с «панславистским уклоном»; о членах «Южного общества» издевательски пишет как о солдатах, которые хотели стать революционерами, но которые обладали якобы «слабым чувством реальности», «обманывали себя и своих товарищей», пытались совершить «прыжок в неизвестность». Ярмолинский стремится опровергнуть оценки декабристов, данные Герценом, выдавая декабристов за людей «неустойчивых», «неопытных новичков», страдавших к тому же еще «гамлетизмом» и «риторизмом». Он высокомерно говорит о декабристах, как об «основателях слабой традиции политического либерализма в России». Белинский изображается человеком, мечущимся от одной крайности к другой, так и не сумевшим создать ничего ценного и цельного. Нанизывая одну клевету на другую, этот безродный космополит умудрился преподнести знаменитое письмо Белинского к Гоголю, явившееся революционным завещанием борца и мыслителя, не больше не мень- шо как «манифестом либерального западничества» К

Общественно-политические воззрения революционного крыла петрашевцев тоже подгоняются Ярмолинским под «либеральное западничество».

Нагло клевеща на Герцена, Ярмолинский изображает его либералом. Лучшие революционные произведения Герцена, в которых давалась резкая критика буржуазных общественных порядков, характеризуются как «недолговечные» и «истеричные». О замечательном деятеле русского освободительного движения Огареве бросается пренебрежительная фраза, что годы «ничего не прибавили к его небогатому запасу здравого смысла». Чернышевский и Добролюбов объявляются «догматиками». Автор романа «Что делать?», на котором воспитывались многие поколения революционеров и который не потерял общественного значения по сей день, безапелляционно относится к «самым заурядным писателям». Ярмолинский страшно негодует на то, что роман «Что делать?» приобрел такую популярность как в России, так и за рубежом. В оценке «Что делать?» он целиком солидаризируется с меньшевиком Валентиновым и вслед

1 A. Yarmolinsky, Road to Revolution. A Century of Russian Radicalism, London, 1957, p. 65—66.

за ним нудно твердит о революционном произведении писателя как произведении «заурядном», «неуклюжем», «безнадежно дидактичном», «бездарном», «скучном» и т. п. С циничной развязностью Ярмолинский заявляет о том, что некоторые произведения Чернышевского, написанные им на каторге и в ссылке, «к счастью, потеряны». Он обрушивается на великого революционного демократа за его страстную борьбу против помещичье- буржуазного либерализма. «Чернышевский в значительной степени несет ответственность за то,— брюзжит Ярмолинский,— что слово «либерал» стало презрительным выражением в передовых кругах» 1. Искажая характер этических воззрений Чернышевского и других революционеров-демократов, буржуазный идеолог приписывает им вздорную мысль «холодного и расчетливого эгоизма».

Не повезло в книжке Ярмолинского и такому замечательному революционному демократу, как Писарев, который в итоге выступает у него «защитником квазитехнократии», буржуазным культуртрегером, видевшим спасение для России в том, «чтобы идти на выучку к Западу и усвоить наиболее ощутимые плоды европейской цивилизации», т. е. буржуазный образ жизни, буржуазный общественный и государственный строй. В целом же революционно-демократический характер воззрений Писарева оценивается как «сумбурная система», как нечто «неприглядное»2. Так бесцеремонно разделался Ярмолинский с Писаревым — страстным борцом против самодержавия, помещиков и буржуазных либералов, приверженцем революционного преобразования общественной жизни, ярким материалистом, атеистом и пропагандистом достижений научного естествознания, в частности защитником и пропагандистом дарвинизма.

Движение революционных народников извращается Ярмолинским до неузнаваемости. Им приписываются авантюризм, маккиавелизм, «мрачный эгоцентризм». Революционные народники выглядят у Ярмолинского как деятели, не останавливающиеся «ни перед обманом, ни перед кражей, ни перед убийством». Десятки страниц

1 A. Yarmolinsky, Road to Revolution. A Century of Russian Radicalism, p. 98.

* Ibid., p. 119—124.

посвящаются интимным сторонам жизни деятелей революционного народнического движения с тем, чтобы подчеркнуть «безнравственный» характер их морали.

В целом же русские революционные мыслители, по Ярмолинскому, выглядят «фанатиками и демагогами», зараженными «утопическими мечтаниями». История революционной мысли в России для Ярмолинского — это история «горестных далеких событий», а Октябрьская социалистическая революция — «самое роковое событие истории». Ярмолинский только «забывает» добавить, что пролетарская революция явилась «роковым событием», разумеется, не для рабочего класса и трудового крестьянства нашей родины, в руки которых перешли все средства производства, вся власть, а для буржуазии, помещиков и ее прислужников, которые были выброшены на свалку за пределы страны.

Сборник статей под редакцией Эрнеста Д. Симмон- са, вышедший под многообещающим названием: «Преемственность и изменчивость в русской и советской идеологии», на деле оказался сборищем натяжек и извращений, странных исторических параллелей и грубых антисоветских выпадов.

Уж что стоит одно заявление редактора сборника Э. Симмонса (профессора русской литературы Русского института Колумбийского университета) о якобы отрицательном отношении в СССР в первый период его существования ко всей прошлой культуре. Странно одно, почему почтенный профессор «забыл» сказать, что подобные идеи развивали не большевики, а «пролеткультов- цы», которых большевики во главе с Лениным подвергли суровой критике за нигилистическое отношение к прошлой культуре и до конца их разгромили. Для этого достаточно вспомнить Речь на III Всероссийском съезде РКСМ (1920) В. И: Ленина и его же Проект резолюции «О пролетарской культуре» (1920). В названном проекте Ленин писал: «Марксизм завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа на этой основе и в этом же направлении, одухотворяемая практическим опытом диктатуры пролетариата, как последней борьбы его против всякой эксплуатации, может быть признана развитием действительно пролетарской культуры» [10].

Еще более непристойной клеветой со стороны Сим- монса и авторов сборника является обвинение советского строя в тоталитаризме и одновременно попытка приписать советским марксистам — воинствующим материалистам и атеистам — реакционно-мистические идеи мессианизма или национализма реакционных классов царской России. Насколько «прозорливы» авторы сборника, можно судить хотя бы по тому, что они умудряются искать общее в учении марксистов о коллективном строе в деревне с мистическим учением славянофилов о «соборности»; отождествляют учение ленинизма об индустриализации страны с положениями русского мыслителя конца XVII — начала XVIII в. Ивана Посошкова, высказанными им в «Книге о скудости и богатстве» по поводу развития кустарной промышленности, и т. п. и т. п.

За этим следуют новые «открытия». Оказывается, Радищев оставался равнодушным к промышленному развитию, у декабристов это равнодушие уже «сменилось сопротивлением промышленному развитию». Герцен и Чернышевский в вопросе о развитии промышленности продолжали линию декабристов, т. е. оказывали «сопротивление» промышленному прогрессу, так как они будто «восхваляли отсталость и думали ее использовать». При этом высказывается сомнение в том, что Чернышевский был «великим русским экономистом» и революционным демократом. Авторы сборника не пытаются даже вникнуть в учение Герцена и Чернышевского, особенно в знаменитые труды последнего, посвященные обоснованию политической экономии трудящихся и критике буржуазно-апологетической политической экономии Милля, Мальтуса и им подобных.

Белинский и Писарев в сборнике Симмонса преподносятся поборниками и защитниками «промышленного капитализма», дающими «положительные оценки роли буржуазии». Однако всем, кто читал труды Белинского и Писарева, хорошо известны их исторический подход к оценке буржуазии, их требование не смешивать буржуазию, выступавшую в XVIII в. против феодализма, с ожиревшей буржуазией XIX в., захватившей в свои руки власть и безжалостно угнетающей народ.

Авторы пресловутого сборника хоть и не сразу, но в конце концов раскрывают цель, которую они преследуют. Эта цель сводится к тому, чтобы «разобраться» в том, как могло случиться, что в прошлом отсталая в экономическом и политическом отношении Россия выдвинула не только благонамеренных религиозно-мисти- ческих, но и «радикальных», т. е. революционных, мыслителей. Им хочется не только уяснить вопрос, почему в отсталой России произошли такие революционные изменения, как победа Октябрьской революции, победа политики ленинской партии в области индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства и т. д., но и разработать мероприятия, противодействующие распространению опыта Советского Союза в других и прежде всего в слаборазвитых странах. Авторы сборника, перепуганные ростом национально-освободительного движения в колониальных и полуколониальных странах, с тревогой заявляют: «Чтобы приостановить распространение коммунизма в крестьянских странах, нужно прежде всего выработать правильную аграрную теорию, уметь лучше расценивать объективные условия и действующие силы в деревне и вести более твердую политическую линию в отношении деревни, чем та, которую Сталин смог передать своим преемникам» К

Отсюда авторами сборника ставится задача — «разорвать неизбежное звено между индустриализацией и радикальной идеологией» (Гершенкрон) [11], т. е. принять экстренные меры против распространения национально- освободительных и революционных идей среди угнетенных народов.

Немало чернил и бумаги авторы сборника истратили, для того чтобы «доказать», что ленинизм — явление не интернациональное, а чисто национальное. Как видим, буржуазные идеологи взяли себе на идейное вооружение одно из троцкистских контрреволюционных положений о якобы национальной ограниченности ленинизма.

Смешны и нелепы потуги одного из авторов сборника, А. Гершенкрона, доказать, что «приход большевиков к власти означал конец марксистской идеологии в России», что победа Октябрьской революции не является торжеством марксистско-ленинского учения, ибо она «не принесла с собой полной и окончательной победы марксизма» К

Не будем останавливаться на остальных вопросах, которые подымают авторы сборника, ибо в них также мало научного содержания и здравого смысла. Что же касается собственно русского исторического процесса, русской общественной мысли XVIII—XIX—XX вв., то все это осталось для буржуазных идеологов книгой за семью печатями.

Извращение современными буржуазными философами и историками русского исторического процесса, достижений общественно-политической и философской мысли в России еще и еще раз свидетельствует, насколько ненавистны этим реакционным «исследователям» как философские, так и общественно-политические идеи русских революционных мыслителей XVIII—XIX вв., с которыми они воюют как с живыми противниками.

«Угнетающие классы,— писал В. И. Ленин,— при жизни великих революционеров платили им постоянными преследованиями, встречали их учение самой дикой злобой, самой бешеной ненавистью, самым бесшабашным походом лжи и клеветы. После их смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени для «утешения» угнетенных классов и для одурачения их, выхолащивая содержание революционного учения, притупляя его революционное острие, опошляя его»[12].

* *

На протяжении многих десятилетий идет упорная борьба представителей марксистско-ленинской науки против клерикально-монархических, помещичье-буржу- азных, эсеровско-меньшевистских, либерально-народнических и современных буржуазных концепций истории русской философской и общественно-политической мысли. Особенно ожесточенный характер эта идеологическая борьба приобрела вокруг богатейшего философского наследия русских материалистов XVIII—XIX вв., внесших ценный вклад в развитие научной мысли.

В трудах В. И. Ленина и его учеников всесторонне разработаны основные принципы исследования и освещения истории общественно-политической, в том числе философской мысли в России.

Такие работы В. И. Ленина, как «От какого наследства мы отказываемся?», «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве», «Что делать?», «Роль сословий и классов в освободительном движении», «Из прошлого рабочей печати в России», «Памяти Герцена», «О «Вехах»», ««Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция», «О национальной гордости великороссов», «Материализм и эмпириокритицизм», «О значении воинствующего материализма»., статьи о Л. Н. Толстом, «Философские тетради» и др. являются неоценимым вкладом в разработку истории русской общественной мысли, в разработку методологических принципов марксистской историографии.

В. И. Ленин неоднократно указывал на то, что разработка истории общественной мысли только тогда будет подлинно научной, когда сама общественная мысль рассматривается не как случайное, ничем не обусловленное явление, а как вполне закономерно-исторический процесс, как отражение в конечном счете определенных материальных условий жизни общества, борьбы классов, определенных классовых интересов.

Ленин указывал, что «ни один живой человек не может не становиться на сторону того или другого класса (раз он понял их взаимоотношения), не может не радоваться успеху данного класса, не может не огорчиться его неудачами, не может не негодовать на тех, кто враждебен этому классу, на тех, кто мешает его развитию распространением отсталых воззрений и т. д. и т. д.» 1

Такой подход к исследованию истории общественной мысли требует всестороннего знания действительности и складывающихся на ее почве отношений между различными классами. К анализу тех или других общественных явлений нужно подходить не с позиций буржуазного объективизма, а с позиций марксистского материализма, не с позиций равнодушного констататора фактов, а с позиции определения их исторической и классовой значимости, с позиций критического к ним отношения, критической их оценки.

«Объективист говорит о необходимости данного исторического процесса; материалист констатирует с точностью данную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею антагонистические отношения. Объективист, доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения. Объективист говорит о «непреодолимых исторических тенденциях»; материалист говорит о том классе, который «заведует» данным экономическим порядком, создавая такие- то формы противодействия других классов. Таким образом, материалист, с одной стороны, последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость» [13].

Вместе с тем анализ общественно-исторического развития открыто или завуалированно, сознательно или бессознательно сопровождается проведением той или другой партийной точки зрения. По этому поводу Ленин писал, что «материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы»[14].

Сам Ленин в своих трудах последовательно и неуклонно проводит принцип марксистской партийности, срывая все и всякие маски с буржуазных объективистов, рядившихся в тогу «беспартийности».

Постановка вопроса об изучении и освещении тех или других общественных явлений, тех или других идейных течений сопровождалась у Ленина критикой абстрактных, односторонних, формалистических оценок. Требуя конкретно-исторического подхода, он доказывал, что «весь дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положение рассматривать лишь (а) исторически; (Р) лишь в связи с другими; (у) лишь в связи с конкретным опытом истории» К

Но и этим дело не ограничивается. Вскрывая общественно-исторические условия, классовые корни и т. д., Ленин требовал определять историческое место и общественную значимость того или другого идейного течения, показывать что оно дало нового в сравнении с предшествующими ему учениями. «Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками» [15].

Однако Ленин не ограничился только этими важнейшими методологическими указаниями, которыми обязан оуководствоваться ученый, желающий разобраться в социальной природе, характере и исторической значимости изучаемых идейных течений. Как будет показано далее, Ленин дал строго научные оценки главнейшим направлениям русской общественной мысли, особенно XIX — начала XX в.

Советские ученые, основываясь на богатейшем ленинском наследии, руководствуясь разработанными В. И. Лениным принципами анализа истории общественной мысли в борьбе с носителями официальной помещичье-бур- жуазной, народническо-либеральной идеологии, отстояли от извращений и принижений все то ценное, что было создано прогрессивными мыслителями России прошлых веков. И не только отстояли все ценное в философском наследии прошлого, но и определили его историческое место, его историческую значимость в борьбе' с реакцией и консерватизмом.

Передовые для своего времени политические, философские, социологические, эстетические идеи прогрессивных мыслителей прошлого, разумеется, превзойдены марксистско-ленинским учением. Но они превзойдены не путем их простого отрицания, отбрасывания, как это в свое время пытались делать, например, «пролеткультов- цы», а коренной, критической их переработкой. В самом этом критическом подходе и критическом преодолении достижений прогрессивной философской мысли прошлых веков и осуществляется известная связь настоящего с прошлым, известная преемственность по отношению ко всему лучшему и ценному, что было создано в предшествовавших философских системах.

Попробуем кратко охарактеризовать отношение советской общественной науки к тому идейному наследию, которое создавалось в России на протяжении многих столетий. Конечно, как уже говорилось выше, это отношение со стороны советской общественной науки к идейному наследию прошлого далеко не одинаково. Одно отношение у советской науки к прогрессивным для своего времени идеям и теориям, хотя и обладавшим известной противоречивостью и классовой ограниченностью своей эпохи, но тем не менее способствовавшим общественному прогрессу. Совсем иное отношение у советской науки к реакционным теориям и идеям прошлого, тормозившим общественно-историческое развитие, игравшим на руку реакционным силам в обществе, использовавшим эти идеи против народа, против прогресса русской культуры.

Особое место как в древний, так и в более поздний период занимает народное изустное творчество, содержавшее в себе глубокие стихийно-материалистические и свободолюбивые демократические тенденции. Народное творчество, выраженное в пословицах и поговорках, в приметах и преданиях, в былинных сказах, песнях и причитаниях, обобщало многовековый опыт жизни народа, складывавшиеся родовые, феодальные классовые отношения в обществе. В народном творчестве прославлялись труд, героизм, гуманизм, любовь к Родине и нетерпимость к внешним и внутренним угнетателям, осуждались сепаратистские распри.

По сообщению В. Д. Бонч-Бруевича, В. И. Ленин придавал огромное значение изучению народного изустного творчества, ибо видел в нем отражение миросозерцания народа, его психологии, его заветных надежд и чаяний. Вот одно из интереснейших высказываний В. И. Ленина о народном творчестве, приводимое Бонч-

Бруевичем: «Удивительное дело, наши ученые, все эти приват-доценты и профессора, возятся над каждой философской брошюркой, никчемной статейкой, написанной каким-либо горе-интеллигентом, вдруг почувствовавшим философский зуд,—а вот здесь подлинно народное творчество, и его игнорируют, его никто не знает, им никто не интересуется и о нем ничего не пишут. Недавно я просматривал библиографию истории русской философии Колубовского и его же. библиографический список по русской философии. Чего-чего там только нет! Список трудов русских философов в палец толщиной! Многонь- ко! А вот библиографии произведений народной философской мысли,— хотя бы это и был XVII век в XIX столетии,— вот этого нет. А ведь это куда более интересно, чем эта так называемая «философская» дребедень многих и многих наших философов из буржуазной интеллигенции. Неужели не найдется охотника среди маркси- стов-философов все это рассмотреть и обо всем этом написать связное исследование? Это обязательно нужно сделать. Ведь это многовековое творчество масс отображает их миросозерцание в разные эпохи» [16].

Советские ученые, руководствуясь марксистским принципом конкретно-исторического подхода ко всем общественным явлениям, анализируя идейное наследие русского народа древнего периода, высоко оценивают те направления общественно-политической и философской мысли, которые способствовали объединению разрозненных русских земель (княжеств) в единое централизованное могучее государство.

49

4 Заказ .V? 5 24

В. И. Ленин в работе «Левонародничество и марксизм» указывал, что в России крепостничество или феодальный способ производства существовал уже в IX в. Государство древней Руси было феодально-княжеским, эксплуататорским, где феодалы подвергали народ жестокому порабощению и угнетению. Однако те общественные силы, которые своей деятельностью способствовали политической и экономической консолидации народа, созданию и укреплению его государственной самостоятельности и независимости, боролись с сепаратизмом феодалов, должны быть оценены по их заслугам

перед историей. Это и сделано в советской науке по отношению к тем общественно-политическим и философским произведениям, в которых отражались и защищались назревшие прогрессивные социально-исторические потребности. К числу таких творений древнего периода, в которых защищались прогрессивные для своего времени, хотя и облаченные нередко в религиозную форму, исторические тенденции, относятся: изустное народное творчество, «Слово о законе и благодати» (1037—1050) Иллариона, «Русская правда» (IX—XI вв.), «Повести временных лет» (XI—XIV вв.), «Слово о полку Игореве» (XII в.), «Моление Даниила Заточника» (XIII в.). Также можно назвать: «Слово о князьях» (XII в.), «Слово о погибели русской земли» (XIII в.), «Житие Александра Невского» (XIII в.), «Повесть о разорении Рязани Батыем» (XIII в.), «Повесть о нашествии Тахтамыша на Москву» (XIV в.) и целый ряд других.

Названные произведения, как правило, были, с одной стороны, проникнуты прогрессивными идеями объединения древнерусских земель в единое государство для борьбы с чужеземными захватчиками, с другой, выступая в защиту интересов феодалов, были классово-ограниченными.

В одобренных ЦК КПСС тезисах о 300-летии воссоединения Украины с Россией подчеркивалось: «Русский, украинский и белорусский народы ведут свое происхождение из единого корня — древнерусской народности, создавшей древнерусское государство — Киевскую Русь.

Социально-экономическое развитие Руси в период феодализма, в тяжелое время татаро-монгольского нашествия привело к обособлению отдельных частей древнерусской народности. Постепенно из единой древнерусской народности образовались три братских народности— русская, украинская и белорусская с присущими им особенностями языка, культуры и быта. Несмоіря на все исторические превратности и великие испытания, русский, украинский и белорусский народы сохранили и пронесли через века сознание единства происхождения, близости языка и культуры, сознание общности своей судьбы» х.

Сознание единства происхождения древнерусской народности, сознание общности судьбы славянских народов пронизывает все важнейшие произведения древней Руси как указанные нами выше, так и другие.

В период XV—XVII вв. в России продолжалась упорная борьба между прогрессивными и реакционными силами по самым животрепещущим вопросам, касающимся дальнейших судеб страны и путей ее развития. При этом прогрессивные силы страны боролись за создание и укрепление единого централизованного русского государства во главе с Москвой, реакционные силы удельных князей и бояр, наоборот, противодействовали этому.

«Русский народ,— говорится в тезисах о 300-летии воссоединения Украины с Россией,— в длительной и самоотверженной борьбе с татаро-монгольскими и иными иноземными поработителями преодолел феодальную раздробленность, отстоял свою национальную независимость и создал могущественное централизованное государство со столицей в Москве. Москва стала основой и инициатором образования Русского государства, его политическим, экономическим и культурным центром.

Русское централизованное государство сыграло огромнейшую роль в исторических судьбах русского, украинского, белорусского и других народов нашей страны. С самого начала своего возникновения оно явилось притягательным центром и опорой для братских народов, боровшихся против иноземных поработителей» К

Прогрессивные государственно-объединительные тенденции находят отражение в русском законодательстве, в политической, публицистической, художественной литературе и в церковно-религиозных спорах. Так, например, в «Русском хронографе» (1442) подчеркивается единство русских земель, а сама русская история рассматривается как неразрывная часть всемирной истории. Монах псковского Елизарова монастыря Филофей в XV в. в послании Василию III выдвинул теорию, известную под названием «Москва — третий Рим», в которой обосновывалась идея укрепления русского централизованного государства во главе с Москвой. Правда, и в том и в другом случаях эти идеи облекались в релйги- озную форму, но они были широко использованы теми общественными силами, которые боролись за объединение разрозненных удельных княжеств в одно сильное и могучее русское государство.

Известный русский мыслитель и публицист XVI в. Иван Пересветов в своих сочинениях, изложенных в форме челобитных и сказаний о взятии Царьграда, отстаивал необходимость в России сильной царской власти, которая положила бы конец своеволию бояр и сепаратистов. Он высказывался за создание дворянской монархии, которая должна устранить боярскую думу с ее сепаратистскими тенденциями, держать самих бояр в строгом повиновении самодержавной власти, устранить холопство (но не в целом крепостное право) и «кабальные грамоты».

Другой мыслитель XVI в. Ермолай-Еразм — автор трактата «Благохотящим царем правительница и землемерие»— доказывал, что собственником земли являются не бояре, а государь, который и дает землю во владение бояр и дворян. Он выступил с требованием государственных реформ, а также в защиту «ратаев» (крестьян), предлагая не обременять их тяжелыми повинностями и денежными оброками. Ермолай-Еразм был сторонником единодержавия и врагом боярско-княжеского сепаратизма. Сторонником единодержавия и централизованного государства был в это же время и митрополит Макарий и его кружок, составившие «Четьи-Минеи». Однако Макарий одновременно был приверженцем «иосифлян», отстаивавших сохранение в стране в неприкосновенности крупного монастырского землевладения, .основанного на труде крепостных.

В религиозных спорах между «нестяжателями» и «стяжателями» («иосифлянами») наряду с вопросами, имевшими отношение к отправлению религиозных культов, затрагивались вопросы о взаимоотношении церкви и царской власти, о монастырском землевладении и монастырских крепостных. Сторонниками монастырского землевладения были «стяжатели» («иосифляне») во главе с Иосифом Волоцким — гонителем еретиков, а их противниками— «нестяжатели» (Нил Сорский и др.), которые к тому же отрицали внешнюю религиозную обрядность. Однако требования «нестяжателей» пытались использовать боярские круги, мечтавшие в свою очередь воспользоваться монастырскими землями и за счет этих земель одновременно удовлетворить запросы нарождавшегося дворянства.

Длительная и острая борьба «нестяжателей» со «стяжателями» окончилась в начале XVI века поражением «нестяжателей». Идеологи и отцы официальной церкви не только отстояли крупные церковные землевладения,, но и объявили своих противников еретиками.

В XV—XVI вв. в России начинают усиленно распространяться «ереси». Главными идеологами «еретизма» в XVI в. были Матвей Башкин и Феодосий Косой. Их взгляды, как и других «еретиков», были проникнуты рационализмом. Однако никто из них не пришел еще к отрицанию бога как творца вселенной, не пришел к атеизму. Среди еретиков XVI в. особо следует отметить Феодосия Косого — выходца из холопов. Он проповедовал религиозное вольнодумство и веротерпимость, отрицал некоторые догмы православной церкви. Будучи привлечен по делу М. Башкина, он сумел бежать из-под стражи в Литву. М. Башкин и Ф. Косой отрицали «рабство», критиковали феодалов и со ссылками на священное писание проповедовали равенство людей. К ним вполне относятся слова Ф. Энгельса, сказанные им о бюргерской ереси: «Она требовала восстановления равенства, существовавшего в отношениях между членами ранней христианской общины, и признания этого равенства в качестве нормы и для гражданского мира. Из равенства сынов божиих она выводила гражданское равенство и даже отчасти уже равенство имуществ. Уравнение дворянства с крестьянами, патрициев и привилегированных горожан с плебеями, отмена барщины, поземельных цензов, налогов, привилегий и уничтожение, по крайней мере, наиболее кричащих имущественных различий — вот те требования, которые выставлялись с большею или меньшею определенностью, как необходимые выводы из учения раннего христианства» К

В XVII в. Симеон Полоцкий (1629—1680) ратовал за просвещение, «доброе» законодательство, за «хороших» государственных правителей, осуждая правителей-тира- нов. Он пропагандировал идеи естествознания, «естественную историю» Плиния Старшего.

Формирование в России феодально-самодержавной идеологии имело по тому времени прогрессивное значение в борьбе с реакционной идеологией удельного сепаратизма и боярства, поскольку последняя выступала против создания централизованного государства, пыталась оправдать феодальную раздробленность, выгодную боярству и удельным князьям. Однако было бы неверно идеализировать эту идеологию, имевшую относительно прогрессивное значение и в то же время выражавшую интересы нарождавшегося дворянства с его требованием беспрекословного повиновения народа царской власти как якобы данной от бога.

В период IX—XVII вв. философские идеи в России, как правило, были облечены в религиозную форму. Однако и в этот период сквозь религиозную шелуху нередко просвечивали естественнонаучные представления, космогонические идеи, этические принципы и т. д.

«Мировоззрение средних веков,— указывал Ф. Энгельс,— было по преимуществу теологическим... Церковная догма была исходным моментом и основой всякого мышления» [17].

После принятия русским народом христианства, что на том этапе имело прогрессивное значение, так как приобщало древнюю Русь через Византию к античной культуре, в стране становятся известны труды Аристотеля, Платона, Демокрита, Эпикура, Гомера, а также труды византийских писателей и мыслителей Иоанна Дамаски- на, Мефодия Олимпийского, Козьмы Индикоплова и др. Тогда же появляется термин «философия», равнозначный русскому слову «любомудрие».

В древней Руси распространяются византийские и, как показывают исследователи, в ряде случаев значительно переработанные и дополненные философские произведения — «Палея Толковая» (вероятно, XIII в.), древняя русская «Пчела» (не позднее XIII в.), «Диоптра» или «Зерцало» (XIV в.) Филиппа Пустынника. В начале XII века появилось «Послание Никифора к Владимиру Мономаху», в XV в.— «О жительстве скитском» Нила Сорского и ряд других философских произведений. В «Толковой Палее» наряду с библейскими и апокрифическими рассказами ставился вопрос о миро- здании и решался в духе геоцентризма, разбирался вопрос о соотношении души и тела, излагались анатомические и физиологические сведения о человеке. Во всем этом было много наивного, неверного, религиозно- идеалистического. Но вместе с тем здесь пробивалась и стихийно-материалистическая струя. Древняя русская «Пчела» была составлена из высказываний античных мыслителей (Аристотеля, Платона, Анаксагора, Эпикура, Левкиппа, Демокрита, Сократа, Пифагора и др.) и из отрывков богословских книг.

В «Диоптре» в религиозно-идеалистическом плане решались вопросы о мироздании, о соотношении души и тела. Говорилось о четырех материальных стихиях, из которых бог сотворил все физические тела.

В «Посланиях Никифора к Владимиру Мономаху» наряду с религиозно-этическими вопросами ставилась проблема о чувствах, разуме и душе человека, об источнике человеческого знания.

Произведение «О жительстве скитском» Нила Сор- ского посвящено не только христианским наставлениям монахов. В религиозной форме здесь выдвигались философские идеи о «прилогах», т. е. о чувственных впечатлениях, возникающих под воздействием внешних предметов, о «помыслах», т. е. о человеческих страстях, которые необходимо умерять и подчинять воле разума.

В области космологии представители официальной церкви придерживались фантастического библейского учения о сотворении мира богом. Официальным выражением взглядов на мироустройство являлась теория византийского писателя Козьмы Индикоплова («Христианская топография»). В XVI—XVII вв. известным успехом в России пользовалась книга средневекового схоласта Гонория Отенского «Луцидариус» с ее геоцентристским учением и утверждением о шарообразности земли.

В XVII в. Андрей Белобоцкий составил комментарии к книге средневекового испанского схоласта XIII в. Раймонда Лулия «Великая и предивная наука». Комментарии Белобоцкого являются вполне самостоятельным философским произведением, охватывавшим собой многие отрасли знания того времени.

Пропагандой гелиоцентрических идей Коперника в России в XVII в. занимался Епифаний Славинецкий, работавший в Москве в посольском приказе. Он перевел на русский язык «Анатомию» Андрея Везалия, «Космографию» Иоганна Блеу. К последней он написал введение под названием «Зерцало всея вселенныя», изложив в нем основные принципы гелиоцентрической теории неба, дав математические выкладки суточного и годового движения планет, движения Земли вокруг своей оси, чертежи мироустройства по теории Птолемея и по теории Коперника.

Таковы основные общественно-политические и философские идеи, распространявшиеся в России в IX— XVI вв. Передовых мыслителей России названного периода волновал не «мистический реализм», о чем надоедливо твердят современные буржуазные историки русской философии, в том числе Зеньковский, а прежде всего судьбы родины.

Извращая истинный смысл идейной борьбы в России в ее ранний периодов. Зеньковский пытается подменить ее подлинное содержание мистическими исканиями потустороннего мира, исканиями «причастия к мистической реальности». «Мы имеем здесь дело,— пишет он,— с мистическим реализмом, который признает всю действительность эмпирической реальности, но видит за ней иную реальность; обе сферы бытия действительны, но иерархически неравноценны; эмпирическое бытие держится только благодаря «причастию» к мистической реальности» [18].

По Зеньковскому, получается, что передовых русских мыслителей раннего периода волновала не судьба своей родины, не патриотические идеи, а потусторонний мистический мир, теократическая идея христианства. В действительности же, как это было показано выше, передовые русские мыслители раннего периода пытались постигнуть сущность исторического процесса, искренне стремились содействовать созданию сильного централизованного государства, могущего постоять за свою самостоятельность и независимость. В некоторых случаях передовыми мыслителями того времени ставился вопрос об облегчении участи народа. Следует отметить, что эти выступления прогрессивных мыслителей IX—XVI вв. не пропали даром. Они безусловно способствовали консолидации сил русского народа, преодолению раздроблен- ности и созданию централизованного государства. В этом, собственно, и заключается их историческая заслуга и их прогрессивное значение.

XVII в. В. И. Ленин характеризует как начало «нового периода русской истории». «Только новый период русской истории (примерно с 17 века),— писал он,— характеризуется действительно фактическим слиянием всех... областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было не родовыми связями... и даже не их продолжением и обобщением: оно вызывалось усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок»1.

В конце XVII —начале XVIII вв. в России правительством Петра I совершаются большие преобразования в общественной и государственной жизни. Эти преобразования не являлись чем-то случайным для России, они были прямым следствием предшествующего исторического развития.

Теоретическому обоснованию этих преобразований в России, проводившихся в интересах дворянства и народившегося купечества, были посвящены философские, социологические, экономические, этические труды И. Т. Посошкова (около 1652—1726), Феофана Прокопо- вича (1681 — 1736), В. Н. Татищева (1686—1750), впоследствии А. Д. Кантемира (1708—1744).

Являясь идеологами дворянства, поддерживавшего проведение петровских реформ в стране, Татищев, Про- копович, Кантемир оправдывали монархию и крепостное право, считали их вполне закономерными и необходимыми. Политическим идеалом их был просвещенный абсолютизм. Их философские взгляды были дуалистическими. Воззрения их были проникнуты рационалистическими мотивами и враждебным отношением к схоластике. Они отстаивали от церковников гелиоцентрическую теорию, утверждали беспредельность мира, высоко ценили учение Коперника, Галилея, Бэкона, Гоббса, Декарта, Локка и других выдающихся мыслителей Западной Европы. Они высказывались за развитие просвещения, науки, искусства в стране, за развитие промышленности, торговли, мореплавания, за развитие городов. Хотя никто из названных мыслителей не мог подняться выше классовых требований передовых слоев дворянства и народившегося купечества, хотя их философские воззрения страдали серьезной ограниченностью и непоследовательностью, однако эти идеи явились значительным шагом вперед по сравнению с предшествующим периодом в развитии русской общественно-политической мысли. В выступлениях мыслителей конца XVII —начала XVIII в. отразились передовые устремления тех сил общества, которые поддерживали исторически назревшие реформы Петра I и видели в них большой шаг вперед в сравнении со всем предыдущим периодом развития России.

Выдающееся значение в развитии русской и мировой культуры имело творчество М. В. Ломоносова (1711— 1765). Как ученый и мыслитель он не только овладел достижениями мировой науки и философии, но и значительно их обогатил. Огромной исторической заслугой Ломоносова является то, что он положил твердое начало материалистической традиции в русской философии и естествознании, научно обосновал материалистическую атомно-молекулярную теорию строения материи, кинетическую теорию газов, механическую теорию теплоты, со всей силой ополчился против мистического учения о теплороде, хладороде и т. п. Ломоносов не только отстаивал материалистическое учение о вечности вещества и движения, отвергнув при этом божественный первотолчок, но и экспериментально в 1748 г. обосновал закон сохранения вещества и движения в природе, провозгласив его всеобщим законом материального мира. Вместе с тем им были высказаны научные идеи об эволюционном происхождении горных пород, почвы, каменного угля, торфа, нефти. В противовес учению церкви он допускал возможность жизни на других планетах, горячо отстаивая при этом теорию гелиоцентризма, бесконечность вселенной, бесчисленное множество в ней миров. Ломоносов требовал, чтобы наука развивалась самостоятельно независимо от религии, чтобы церковь не вмешивалась в дела науки, чтобы наука опиралась на факты, наблюдения и опыты, а философия выступала рука об руку с естествознанием. Ломоносов горячо ратовал за просвещение народа, за создание национальных кадров, за развитие промышленности, сельского хозяйства, торговли, мореплавания и духовных ценностей.

В приветствии ЦК Коммунистической партии и Советского правительства Академии Наук СССР в связи с ее 220-летием особо было подчеркнуто, что «наша наука дала миру великих ученых. Советский народ по праву гордится основоположником русской науки Ломоносовым».

Во II половине XVIII в. в России зарождается сильное просветительское направление, главными деятелями которого были Н. Н. Поповский (1730—1760), А. Я. Поленов (1738—1816), Н. И. Новиков (1744—1818), Д. С. Аничков (1733—1788), С. Е. Десницкий (умер 1789), И. А. Третьяков (17Э5—1776), Я. П. Козельский (около 1728 —около 1794), П. С. Батурин (1740—1803), П. А. Словцов (1767—1843) и др., подготовившие идейную почву для выступления Радищева и декабристов.

Просветители Новиков, Десницкий, Козельский, Поленов, Словцов подвергли критике отдельные стороны крепостного права в России, призывали к просвещению и гуманизму, апеллировали к разуму, осуждали невежество и тунеядство, взяточничество, стремились к облегчению участи крепостных, ратовали за общее благодент ствие, за развитие материальных и духовных сил общества. Некоторые из просветителей (Аничков, Козельский, Батурин, Словцов) развивали по существу материалистические взгляды на природу и ее явления, отстаивали материалистические идеи о происхождении и характере человеческого знания, высказывали антиклерикальные, а некоторые из них (например, Аничков, Десницкий) порой атеистические идеи. Просветители считали, что не богословие, а философия является «наукой наук», что философия призвана формулировать наиболее общие или «генеральные принципы». Хотя материализм Аничкова, Козельского, Батурина, Словцова носил механистический характер, страдал противоречивостью и непоследовательностью, нередко был облечен в форму деизма, однако он сыграл прогрессивную роль, подрывая религиозно-мистическое и идеалистическое учение. Батурин выступил с резкой критикой реакционного учения масонов; Аничков, Козельский подвергли критике учение вольфианцев о предустановленной гармонуй, идеалистическую теорию врожденных идей. Десницкий высказал ряд смелых идей по вопросам происхождения собственности, семьи, власти; Поленов — о возникновении рабства; Новиков, Козельский — по вопросам этики.

Выдвинутые просветителями идеи в философии, социологии, этике своим острием были направлены против основных принципов феодально-крепостнической идеологии, явились идейной предпосылкой творчества А. Н. Радищева.

В. И. Ленин и его ученики высоко ценили революционный подвиг Радищева. В статье «О национальной гордости великороссов» (1914) Ленин отнес Радищева к выдающимся представителям революционной России, составляющих нашу национальную гордость. Радищев является одним из родоначальников революционной традиции в передовой общественной мысли России, которая после него была подхвачена декабристами и далее развита и обогащена революционными демократами. При разработке философских проблем Радищев опирался на достижения философской и естественнонаучной мысли XVIII в. в России и на Западе, высоко ценил естественнонаучные и философские труды Ломоносова, Франклина, французских и английских материалистов XVII— XVIII вв., широко использовал идеи последних в борьбе с идеализмом и мистикой. У Радищева его философские воззрения уже сливались с освободительными, республиканскими идеями. Этим он сделал громадный шаг вперед в сравнении с Ломоносовым и просветителями XVIII в.

В своем философском трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии» Радищев дал материалистическое объяснение явлениям природы, вопросу происхождения жизни, человека. Во второй книге этого трактата он подверг сокрушительной критике идеалистическое учение о бессмертии души, мистические идеи преформизма и витализма, противопоставив им материалистическую теорию эпигенеза, теорию смертности человеческой души, сенсуалистическо-материалистическую теорию познания. Третья и четвертая книги философского трактата Радищева, где он приводит доводы идеалистов (Герде- ра, Мендельсона) о бессмертии души, не отвергая их прямо, но высказывая свое сомнение в них, страдают деистической непоследовательностью и противоречивостью. За эту непоследовательность Радищева ухватились многие буржуазные философы, пытаясь изобразить Радищева идеалистом, мистиком, эклектиком, «забывая» о том, что писал Радищев в первых двух книгах своего трактата.

Радищев высказал ряд смелых и оригинальных идей по вопросам общественного развития (о значении труда в развитии общества, о роли народных масс и личности, о языке и т. д.). Однако в целом взгляды Радищева на общество оставались идеалистическими, ибо главным двигателем общественного развития он считал разум и просвещение.

Советский народ свято чтит память о первом провозвестнике революционных идей в нашей стране, бережно хранит его идейное наследие.

Отмечая 200-летие со дня рождения Радищева, «Правда» писала о нем в передовой статье: «Сегодня советский народ отмечает светлую память русского революционера, писателя и философа Александра Николаевича Радищева. Это один из тех сынов русского народа, имена которых всегда будут с величайшей признательностью и уважением произносить наши современники и потомки. Мы чтим память Радищева потому, что в нем выразилось величие духа нашего народа, выдвигавшего из своей среды борцов за правду, за свободу даже в самые мрачные времена полицейско-помещичьего деспотизма, когда бич помещика являлся олицетворением законности, когда миллионам крепостных крестьян было отказано в элементарных человеческих правах»

Под идейным влиянием Радищева находились И. Пнин, В. Попугаев, А. Куницын и другие передовые мыслители русского народа, выступившие с критикой крепостнических порядков в России, ратовавшие за просвещение, за освобождение крепостных, выдвигавшие передовые социологические идеи.

Важную роль в развитии революционной общественной мысли и материалистической философии в России после Радищева сыграли дворянские революционеры-де- кабристы.

На протяжении почти целого столетия помещичье- буржуазные историки замалчивали идейное наследие дворянских революционеров-декабристов, поднявших в 1825 г. военное восстание против царизма, выступавших против абсолютизма, крепостного права. Декабристы хотели установить в России республиканские порядки, свободу слова, печати, вероисповедания, гласность судов и т. п.

В. И. Ленин дал высокую оценку антикрепостническим, республиканским идеям декабристов. Отметив дворянскую ограниченность декабристов, стоявших еще страшно далеко от народа, боявшихся активного участия народных масс в революционном движении, В. И. Ленин учил не забывать республиканские традиции декабристов, учитывать, что своим выступлением они помогли пробуждению революционных демократов, пробуждению народа.

«В 1825 году,— указывал Ленин,— Россия впервые видела революционное движение против царизма, и это движение было представлено почти исключительно дворянами» К

Определяя главнейшие этапы освободительной борьбы в России в XIX — начале XX в., Ленин указывал на три периода: «Освободительное движение в России прошло три главные этапа, соответственно трем главным классам русского общества, налагавшим свою печать на движение: 1) период дворянский, примерно с 1825 по 1861 год; 2) разночинский или буржуазно-демократический, приблизительно с 1861 по 1895 год; 3) пролетарский, с 1895 по настоящее время»2.

Эта ленинская периодизация освободительного движения в России имеет глубокое методологическое значение и для периодизации истории общественно-политической и философской мысли, язлявшейся отражением классовой борьбы в обществе, отражением освободительного движения в стране.

Выступление декабристов явилось славной вехой как в истории освободительного движения, так и в истории развития общественно-политической и философской мысли в России. Декабристы ставили философию на службу освободительной борьбе, выступали с пропагандой новых идей, подвергали критике официальную самодержавно-крепостническую и религиозно-мистическую идеологию. Антикрепостнические революционные принципы декабристов были тесно связаны с их философскими и

1 В. И. Ленин, Соч., т. 23, стр. 234. * В. И. Ленин, Соч., т. 20, стр. 223.

социологическими воззрениями. «Что такое жизнь?» И. Якушкина, «О планетах» П. Борисова, «Философские записки» Н. Крюкова, философские элегии В. Раевского, А. Барятинского были проникнуты материалистическими положениями, направленными против религиозно-мистической идеологии крепостников, против учения церкви.

Таким образом, декабристы Якушкин, Борисов, Крюков, Раевский, Барятинский и др. укрепляли и развивали материалистическую традицию в русской философии.

Некоторые декабристы говорили об имущественном неравенстве и классовой борьбе в обществе, осуждали расизм, мальтузианство и космополитизм, отмечали ограниченный характер буржуазных свобод.

Следует отметить, что разрабатывая философские и социологические теории, декабристы опирались на достижения русской и зарубежной философии и социологии, внимательно изучали политическую, философскую, социологическую, правовую, историческую и естественнонаучную литературу. Движение декабристов, их общественно-политические и философские взгляды, направленные против абсолютистских и феодально-крепостнических устоев в стране, оказали благотворное влияние на формирование нового поколения революционеров, на формирование мировоззрения Герцена, Огарева, Белинского, Некрасова, петрашевцев.

«Чествуя Герцена,— писал Ленин,— мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию. Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями «Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом» К

В 40-х годах XIX в. в России зарождается революционно-демократическая идеология. У истоков этой идеологии стояли В. Г. Белинский (1811—1848), А. И. Герцен (1812—1870), Н. П. Огарев (1813—1877), ее продолжателями явились Н. Г. Чернышевский (1828—1889), Н. А. Добролюбов (1836—1861), Д. И. Писарев (1840— 1868), Н. В. Шелгунов (1824—1891), М. А. Антонович (1835—1918), братья Н. и А. Серно-Соловьевичи, М. J7. Михайлов (1829—1865), В. В. Берви-Флеров- ский (1829—1918) и др. К революционно-демократическому лагерю принадлежали такие выдающиеся русские писатели, как поэт Н. А. Некрасов (1821 —1878), сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин (1826—1889), многие из петрашевцев.

Идеология революционных демократов возникла в период острого кризиса крепостной системы в России, выросла на почве освободительной борьбы крепостного крестьянства и других слоев трудящихся против феодально- крепостнических порядков, против самодержавно-поме- щичьего гнета в стране и нарождавшегося либерализма. В то время борьба с крепостным правом и его гнусными порождениями стояла в центре внимания передовых общественных сил России.

В. И. Ленин, возражая веховцам, пытавшимся представить революционеров-демократов как людей якобы «беспочвенных», как «интеллигентов», чуждых народному миросозерцанию, указывал: «Там, где нет исстрадавшихся народных масс, не может быть и демократического движения. А демократическое движение отличается от простого «бунта» как раз тем, что оно идет под знаменем известных радикальных политических идей» 1.

Революционные демократы с их защитой коренных интересов угнетенных народных масс, по преимуществу крестьян, с их горячим призывом к борьбе с самодержавием, крепостным правом и другими формами угнетения трудящихся, с их признанием необходимости народной революции в стране и острой критикой помещичье- буржуазного либерализма, с их страстным желанием осуществить социальные преобразования оцениваются В. И. Лениным как непосредственные предшественники русской социал-демократии, как предшественники марксизма в России.

Подчеркивая значение революционной партии, которая руководствуется передовой теорией, Ленин говорил: «А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить себе, что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках русской социал-демократии, как Гер-

цен, Белинский, Чернышевский и блестящая плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемирном значении, которое приобретает теперь русская литература...»[19]

В. И. Ленин и другие русские марксисты отстояли идейное наследие революционных демократов от поме- щичье-буржуазных, народническо-эсеровских и кадетско- веховских «оценок», умалявших или совсем отрицавших выдающуюся роль революционных демократов в развитии передовой общественно-политической и философской мысли нашей Родины, в развитии и укреплении материалистической, атеистической и диалектической традиций.

Произведения революционных демократов пронизаны глубокими жизнеутверждающими идеями и революционным отношением к действительности. Самою действительность они рассматривали в развитии через противоречия и борьбу, в развитии по восходящей линии, где старое рано или поздно должно уступить место новому, реакционное и консервативное — прогрессивному. Таким образом, диалектический подход к действительности, требование ее революционного изменения в интересах трудящихся, неугасимая вера в торжество прогресса и разума является одной из сильных сторон идейного наследия революционных демократов.

65

5 Заказ № 524

Революционные демократы развивали также идеи утопического социализма. Главной особенностью их утопического социализма было то, что он сливался с революционным демократизмом, с признанием того, что социализм может быть достигнут через народную революцию и крестьянскую общину. Хотя социализм революционных демократов был ненаучным, утопическим, однако, в нем выражались революционные устремления и требования угнетенного крестьянства, направленные на ликвидацию помещичьего землевладения и всех старых властей, требования уравнительного раздела земли. «Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни; отсюда — вера в возможность крестьянской социалистической революции— вот что,— писал В. И. Ленин,— одушевляло их, поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с правительством»[20]. Сами по себе эти требования,

разумеется, не были еще социалистическими, но они имели большое революционное значение, ибо поднимали на борьбу с самодержавием и крепостным правом новые свежие силы. В этом, собственно, и заключалось историческое значение идей утопического социализма революционных демократов. Из русских социалистов-утопистов Ленин особо отмечал Чернышевского, который ближе всех подошел к научному социализму.

Важнейшее место в идейном наследии революционных демократов занимает собственно философское учение, философская проблематика как таковая. Главнейшей особенностью этого философского учения является то, что оно носит боевой материалистический и атеистический характер, пронизано наступательным духом и непримиримым отношением к разным формам идеализма, спиритизма, мистики, агностицизма и религии.

Революционные демократы высоко ценили гегелевский диалектический метод, учились диалектике у Гегеля и философскому материализму у французских, английских материалистов и у Фейербаха. Но ко всем этим философским учениям они подошли критически, творчески их переосмысливая, развивая и обогащая. Революционные демократы были вполне самостоятельными и оригинальными мыслителями. Они подвергали острой критике слабые стороны метафизического материализма и, что особенно важно, решительно отвергали агностицизм Канта и его последователей, мистицизм Шеллинга, консервативную систему Гегеля и ее сторонников в России, субъективный идеализм Фихте, буржуазный позитивизм О. Конта, идеалистические и мистические теории в естествознании.

В работах «Памяти Герцена», «Материализм и эмпириокритицизм», «Народники о Н. К. Михайловском», «О «Вехах»» и др. Ленин дал исчерпывающие оценки философскому материализму Герцена, Белинского, Чернышевского, подчеркнул его цельность и боевитость, его враждебное отношение к разным идеалистическим школам и школкам. В работе «О значении воинствующего материализма» Ленин формулирует свое знаменитое положение о наличии в России солидной материалистической традиции, ссылаясь для примера на философию Чернышевского и Плеханова.

Проповедуя материализм и диалектику, революционные демократы поднялись на целую голову выше всего домарксистского материализма, провозгласили необходимость тесного союза философии с политикой и естествознанием, теории с практикой, науки с жизнью. Одновременно революционные демократы придавали исключительно большое значение необходимости разработки революционной теории, поставленной на службу трудящихся, на службу общественному прогрессу.

Философский материализм, атеизм и диалектика революционных демократов были значительным шагом вперед по сравнению со всей предшествующей домарксистской философией, серьезным завоеванием как русской, так и мировой философской мысли. Говоря о Герцене, В. И. Ленин отмечал, что он вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом. Это высказывание В. И. Ленина о Герцене может быть отнесено также к Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову. О Чернышевском Ленин прямо говорил, что как мыслитель-материалист он остался на уровне цельного философского материализма и отбросил жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников, что только в силу отсталости русской жизни Чернышевский не сумел, вернее, не мог подняться до диалектического материализма Маркса и Энгельса. Материалистические идеи и диалектические принципы революционных демократов явились своего рода теоретическим обоснованием и оправданием народной революции в России. Из диалектики революционные демократы делали революционные выводы; диалектику они истолковывали как «алгебру революции».              #

Революционную, материалистическую, атеистическую традиции революционные демократы подняли на новую высоту, обогатили их новыми положениями. Самой теории они придали цельный и стройный характер, подчинив ее главнейшей задаче своего времени — уничтожению господствовавших в стране абсолютистских и феодально- крепостнических порядков и идейному разгрому их порождений в экономике, политике, философии, праве, искусстве, науке, социологии.

Революционные демократы высказали целый ряд весьма ценных и глубоких догадок в области обществен- ного развития. Это — признание ими «материального фактора», «материальной нужды», играющих, по мнению Чернышевского, едва ли не первую роль в развитии общества. Большое место они отводили классовой борьбе трудящихся с эксплуататорами-дармоедами. От сочинений революционеров-демократов веяло духом классовой борьбы, непримиримостью ко всему старому, реакционному и консервативному. Анализируя те или другие исторические события XVIII—XIX вв. в России и на Западе, революционные демократы показывали, что борьба неимущих с имущими, бедных с богатыми, крепостных с помещиками, «работных людей» с промышленниками-капиталистами наполняет собой общественную жизнь, ведет к коренным изменениям, к социальной революции.

Многие из революционных демократов (например, Чернышевский, Огарев, Герцен, Шелгунов, Писарев, Антонович, Михайлов) принимали участие в составлении революционных прокламаций, обращенных к крестьянам, солдатам, студентам с призывом готовиться к вооруженному восстанию как лучшему средству свержения господства угнетателей. Более того, революционные демократы принимали ряд практических мер по созданию тайной революционной организации («Земля и воля») в 60-х годах.

Говоря об общественном развитии, революционные демократы верили в творческие силы народа и высказали смелую мысль о том, что творцом истории является народ, что сама по себе та или другая выдающаяся личность тогда только и является выдающейся, когда она осознает назревшие исторические потребности и действует в соответствии с ними, опираясь на народ.

Революционные демократы не стали материалистами в понимании истории, но выдвинутые ими идеи явились серьезным вкладом в социологическую теорию домарксистского периода.

Советские ученые высоко оценивают те плодотворные патриотические идеи, которые так успешно и горячо развивали революционные демократы, выступая как против узколобого национализма, так и против безродного космополитизма, как против человеконенавистнических теорий расизма, так и мальтузианства. Мы высоко ценим искреннее уважение, с каким революционные демократы относились к большим и малым народам, к их националь- ным традициям и культуре, высказываясь за дружбу между народами, осуждая национальную ограниченность и кичливость, национальные распри и вражду.^

Не менее серьезный вклад внесли русские революционные демократы в разработку эстетической теории, где они мастерски применили материалистическую теорию познания и свой диалектический метод, беспощадно срывая маски с идеалистической теории «чистого искусства», «искусства для искусства». Критикуя реакционный, идеалистический характер теории «чистого искусства», которую в России проповедовали либералы Анненков, Дружинин, Дудышкин, Боткин, Майков и др., революционные демократы всесторонне разработали и обосновали реалистические принципы искусства, его общественную роль и народность, высокую идейность и правдивость. Подчеркнув специфическую форму искусства, его познавательную, воспитательную и общественно- преобразующую роль, они одновременно показали взаимосвязь искусства с философией, наукой и другими формами общественного сознания. Эстетические идеи, выдвинутые ими, имели громадное значение для дальнейшего развития передовой русской и зарубежной литературы. Эти идеи не утеряли своей значимости и поныне. Советская литература, советское искусство являются продолжателями всего лучшего и ценного, что было создано революционными демократами в области эстетической мысли.

Таким образом, все сказанное свидетельствует о наличии в России солидной материалистической традиции, идущей от Ломоносова к русским просветителям-материалистам XVIII в., далее к Радищеву, декабристам и революционным демократам. С появлением и распространением в России марксистской философии материалистическая традиция приняла качественно новое направление— направление диалектического и исторического материализма, являющегося мировоззрением марксистской партии, мировоззрением пролетариата.

«В течение около полувека, примерно с 40-х и до 90-х годов прошлого века,— писал В. И. Ленин,— передовая мысль в России, под гнетом невиданно дикого, и реакционного царизма, жадно искала правильной революционной теории, следя с удивительным усердием и тщательностью за всяким и каждым «последним словом»

Европы и Америки в этой области. Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала полувековой историей неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, не-* вероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы. Благодаря вынужденной царизмом эмигрантщине, революционная Россия обладала во второй половине XIX века таким богатством интернациональных связей, такой превосходной осведомленностью насчет всемирных форм и теорий революционного движения, как ни одна страна в мире»1.

Таким образом, главные передовые направления русской домарксистской философии XVIII—XIX вв. были в корне враждебны идеализму, мистицизму и религии, развивались в русле материализма, вели борьбу с идеалистическими и религиозно-мистическими теориями.

Русские материалисты опирались на достижения естествознания, были противниками отрыва теории от практики, науки от запросов жизни. Свою философию они ставили на службу прогрессивным силам общества, на службу народу. Начиная с Радищева, материалистическая философия в России все больше и сильнее срастается с революционно-освободительной борьбой, служит теоретическим обоснованием необходимости коренных социальных преобразований в стране.

Так обстоит дело в истории русской философии XVIII—XIX вв.

Однако материалистические идеи развивались в России не только в философии, но и в естествознании.

Как уже было сказано выше, Ломоносов был не только родоначальником материалистической традиции в русской философии, но и основоположником материалистической традиции в русском естествознании. Вслед за ним материалистические идеи в естествознании стали развивать А. А. Каверзнев (1748 — умер после 1813), А. Т. Болотов (1738—1833), М. М. Тереховский (1740— 1796), А. М. Шумлянский (1748—1795), П. И. Страхов (1757—1813) и многие другие русские ученые XVIII в.

Каверзнев выступил с эволюционными идеями, говорил о развитии животных под влиянием внешней среды, отвергал метафизическую теорию постоянства и неизменности видов, считал человека вышедшим из животного царства. Болотов, Тереховский, Шумлянский критиковали идеалистические направления в биологии, отвергали мистические теории преформизма и витализма. Хотя по своим политическим воззрениям Болотов был крепостником, однако в науке он стоял на стихийно-материалисти- ческих позициях, был сторонником эволюционной теории, теории эпигенеза, признавал влияние внешней среды на развитие организмов, разрабатывал теорию полового и вегетативного размножения, показывал значение самоопыления :і перекрестного опыления для развития растений и выведения новых сортов.

Страхов подвизался в области физики, внес серьезный вклад в разработку атмосферного электричества, геофизики, решительно выступал против мистических и схоластических теорий, большое значение в науке отводил наблюдениям и опытам, ратовал за просвещение.

Говоря о развитии материалистических идей в русском естествознании XIX — начала XX вв., мы прежде всего должны указать на таких замечательных деятелей русской науки, какими были Т. Ф. Осиповский (1765— 1832), Н. И. Лобачевский (1792—1856), К. Ф. Рулье (1814—1858), Д. И. Менделеев (1834—1907), Ф. А. Бредихин (1831—1904), А. Г Столетов (1839—1896), Н. А. Умов (1846—1915), П. Н. Лебедев (1866—1912), В. О. Ковалевский (1842—1883), И. И. Мечников (1845— 1916), К. А. Тимирязев (1843—1920), И. М. Сеченов (1829—1905), И. П. Павлов (1849—1936).

Эти выдающиеся русские ученые последовательно и неутомимо боролись за передовые материалистические принципы в науке, за матзриалистическое истолкование явлений природы и изгнание из науки мистики и теософии, спиритизма и агностицизма. При этом они резко критиковали реакционные идеалистические теории в тех областях знания, в которых успешно и. плодотворно работали сами.

Осиповский и Лобачевский одними из первых в России подвергли критике субъективно-идеалистическое учение Канта об априорности времени и пространства, дав при этом строго материалистическое толкование этим важнейшим вопросам в философии. Лобачевский совершил переворот в науке, создав неэвклидову геометрию, имеющую огромное значение для развития науки, для развития материалистической философии.

Столетов дал материалистическое объяснение явлениям природы и ее законам. Он создал учение о фотоэффекте и о «критическом» состоянии тел, нанеся сильный удар по идеализму в физике. Столетов одним из первых русских физиков выступил с критикой физического идеализма Маха и Оствальда. Умов разработал теорию поляризации света, атомистическую теорию строения материи, имеющие большое значение для укрепления материалистического направления в физике. В то же время он выступал против идеалистических направлений в физике, против антидарвинистов в биологии. Лебедев сделал замечательное открытие — измерение светового давления на твердые тела и газы, выступал против идеалистических теорий в физике. Бредихин, отстаивая учение философского материализма о материальном единстве мира, критикуя идеализм, агностицизм и мистицизм в науке, явился создателем современной материалистической теории кометных форм, физической теории кометных хвостов, теории образования периодических комет и их распада.

Менделеев открыл и материалистически обосновал периодический закон химических элементов, показал совершающиеся в природе диалектические количественные и качественные изменения. Менделееву принадлежит немалая заслуга в критике энергетизма, спиритизма и метафизики в науке, а также в борьбе за развитие производительных сил России.

В области биологии материалистическую теорию эволюции живых организмов развивал Рулье и многие другие русские ученые. Рулье выдвинул положение о взаимосвязи организма и внешней среды, подверг критике реакционно-идеалистические теории витализма и преформизма. Большой вклад в развитие материалистических принципов в эмбриологии и палеонтологии внес Ковалевский, выступавший против реакционных теорий антидарвинистов. Велика заслуга Мечникова, творчески развивавшего дарвинизм и создавшего материалистическое учение о фагоцитозе, иммунитете, артобиозе. Выдающуюся роль в развитии материалистических принципов дарвинизма сыграл Тимирязев. На протяжении многих лет он страстно боролся с идеалистическими теориями вейсманистов-менделистов, виталистов, агностиков и махистов. Им внесен неоценимый вклад в науку, создано материалистическое учение об усвоении растениями солнечной энергии, о спектральном анализе хлорофилла. Развив далее эволюционную теорию Дарвина, он разработал принципы исторического метода в биологии. К концу жизни Тимирязев перешел на позиции диалектического материализма. Он горячо приветствовал победу Великой Октябрьской социалистической революции.

И. М. Сеченов и И. П. Павлов — великие русские ученые, глубокие мыслители-материалисты, основоположники современной физиологии и учения о высшей нервной деятельности. Сеченов и Павлов создали материалистическую теорию о рефлекторной деятельности животных и человека, о зависимости духовной деятельности от мате- оиальных причин. Сеченов подверг критике агностицизм Канта и его последователей, идеалистические измышления Кавелина, религиозное учение о свободе воли.

Разрабатывая объективный метод в науке, Павлов создал глубоко материалистическое учение об условных и безусловных рефлексах, о первой и второй сигнальных системах, дал материалистическое обоснование сна, гипноза, душевной патологии, типов характера. Своим материалистическим учением Павлов обогатил философскую науку, нанес сильный удар по идеалистическим направлениям в учении о высшей нервной деятельности и психологии.

Мы назвали только наиболее выдающихся представителей русской науки, внесших в нее большой вклад, отстаивавших в ней прпеловые матепиалистические принципы, боровшихся против различных форм идеализма за материалистическую традицию. Но помимо названных нами ученых, выступали еще многие десятки и сотни ученых России, сделавших немаловажные научные открытия, боровшихся против реакционных идеалистических теорий в естествознании и несомненно своими научными открытиями и теоретическими выводами укреплявших и развивавших материалистическую традицию в России.

Такова краткая история развития прогрессивной философской и общественно-политической мысли в России до появления в ней марксистской философии. Распространением марксистской философии в России впервые начал заниматься Г В. Плеханов и созданная им в 1883 г.

группа «Освобождение труда». Ь 90-х годах XIX в. выступил В. И. Ленин, творчески развивший марксистскую философию применительно к новым задачам пролетарской борьбы и победы социалистической революции в нашей стране Гигантский вклад, сделанный Лениным в дальнейшее развитие и ОоОгащение марксистской философии, составил новую эпоху в марксизме и известен в науке как ленинский этап. В данном случае в нашу задачу не входит освещение истории марксистско-ленинской философии в нашей стране.

Рассматривая развитие прогрессивных для своего времени философских и общественно-политических течений, необходимо отметить, что в России, как и в любой другой стране, это развитие протекало в острой и непримиримой борьбе с реакционными направлениями, находившимися на службе реакционных сил общества, тормозивших об- щественно-исторический прогресс.

Если обратиться к XVIII—XIX и началу XX вв., то мы увидим, что реакционные идеалистические и религиозно- мистические системы этого периода были представлены церковниками и как правило официальными профессорами философии духовных академий и университетов, отстаивавшими теологические и богословские теории, требовавшими подчинения науки догмам священного писания, пытавшимися доказать премудрость божественного промысла, покорность властям предержащим. Но наряду с официальной религиозно-мистической философией в России развивались многочисленные идеалистические и мистические учения.

Так, например, в XVIII в. в России развивались религиозно-мистические теории масонов. Эти теории были представлены Тепловым, Щербатовым, Шварцем, Шаде- ном, Елагиным, Позднеевым, Рейхелем и др.

В XIX в. с проповедью религиозно-мистических теорий выступили славянофилы (К. С. Аксаков, А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, И. В. Киреевский, А. И. Кошелев и др.), позднее так называемые неославянофилы (Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, Н. Н. Страхов и др.).

В связи с развитием капитализма и обострением классовой борьбы в обществе, в связи с появлением в стране промышленного пролетариата и нарастанием революционных событий господствующие классы предъявляют спрос на брлее изощренные формы идеалистической и ми- стической философии, которая явилась бы в их руках идейным оружием в борьбе против материализма и атеизма, в борьбе против марксистской философии. В это время в России распространяются буржуазно-позитивистские идеи (К. Д. Кавелиным, М. М. Троицким, Е. В. Де Роберти, Г. Н. Вырубовым и др.), мистические и теософские (П. Д. Юркевичем, Н. Ф. Федоровым, Вл. Соловьевым, бр. Трубецкими и др.), интуитивистские (С. Л. Франком, Н. О. Лосским и др.), персоналистские (Л. М. Лопатиным, А. А. Козловым), неокантианские (И. И. Лапшиным, А. И. Введенским, Г И. Челпановым. Б. В. Яковенко, П. Б. Струве и др.), неогегельянские (Б. Н. Чичериным, Н. Г. Дебольским и др.), богоискатель- ские (Д. С. Мережковским, Н. А. Бердяевым, С. Н. Булгаковым и др.).

Рассмотрение этих философских течений показывает, что своим идейным содержанием они были направлены к тому, чтобы оправдать вечность и незыблемость пи- мещичье-буржуазных порядков в стране, вечность и незыблемость частной собственности на орудия и средства производства, деление людей в обществе на богатых и бедных и внедрить в сознание трудящихся реакционные идеи смирения и покорности. Одновременно эти религиозно-мистические и идеалистические философские теории прямо или косвенно были направлены к тому, чтобы ограничить разум человека и оставить место вере в потусторонний загробный мир, чтобы подчинить науку богословию, а философию сочетать с христианским вероучением о неисповедимости путей господних, о небесном воздаянии за земные дела и т. п.

Выступая против научного знания, против материализма и атеизма, против классовой борьбы и революционных преобразований общественной жизни, против партийности философии, эти идеалистические философские системы эксплуататорских классов были от начала до конца враждебны народньґм массам вообще, рабочему классу в особенности.

Критическое изучение реакционных идеалистических систем показывает, к каким идеологическим уловкам и ухищрениям, к какой софистике и метафизике прибегали идеологи господствовавших в царской России классов для духовного закабаления народных масс, для их обуздания и смирения перед власть имущими, для доказа- тельства «разумности» угодных им общественных порядков.

Вместе с тем критическое изучение идеалистических систем прошлого в известной степени помогает нам раскрывать те приемы и средства, к которым прибегают современные идеалисты и мракобесы, стремящиеся идейно обезоружить рабочий класс и другие слои трудящихся, упрочить и увековечить господство капитала.

Несколько слов следует сказать специально о философии Ф. М. Достоевского (1821 —1881) и JI. Н. Толстого (1828—1910). Этим двум* гениальным русским писателям, являвшимся выдающимися мастерами художественного слова, но вместе с тем проповедовавшими в своих художественных и публицистических произведениях реакционные религиозно-идеалистические теории, за рубежом посвящено немало работ. Характерно, что буржуазные историки и философы сосредоточивают свое внимание на реакционных сторонах мировоззрения писателей, на их религиозно-этическом учении о нравственном самосовершенствовании личности. Вовсю превозносятся реакционные идеи Достоевского о якобы особо религиозном характере, смирении и покорности русского народа, его аскетическом и мистическом умонастроении, выступления писателя против материализма, атеизма, против идей классовой борьбы, революции и социализма. Одни авторы договариваются до того, что отождествляют великого писателя-гуманиста с реакционным буржуазным философом Ницше, другие пытаются зачислить Достоевского в число ранних экзистенциалистов.

Примерно так же поступают буржуазные философы с творчеством JI. Н. Толстого, размазывая реакционные идеи его философии, в частности идеи непротивления злу насилием, идеи нравственного самосовершенствования личности, отстранения от классовой борьбы и революционной деятельности.

Распространяясь о слабых и реакционных сторонах в творчестве Достоевского и Толстого, буржуазные идеологи одновременно упорно обходят молчанием то, что эти писатели дали беспощадную критику буржуазно-поме- щичьим порядкам в пореформенной России, показывали бездушие и жестокость власти денег, власти капитала, раскрывали и подвергали резкой критике фальшь морали господствующих классов, фальшь суда и т. д.

Буржуазные философы боятся заикнуться о том, что Достоевский и Толстой выступали как великие гуманисты в защиту униженных и оскорбленных, что они подвергли острой критике буржуазно-субъективистские теории культа сильной личности, которой якобы все позволено.

В. И. Ленин в своих трудах и высказываниях дал высокую оценку художественному творчеству Толстого, вскрыл противоречия в его мировоззрении. Показав прогрессивные стороны его творчества, связанные с беспощадной критикой помещичьей и капиталистической эксплуатации, помещичье-буржуазной власти, Ленин вместе с тем сурово осуждал религиозно-идеалистические идеи писателя, его призывы к смирению и непротивлению злу, к религиозно-нравственному самосовершенствованию.

Ленин учил, что отвергая реакционные стороны в учении Толстого, вместе с тем необходимо бережно хранить и приумножать все то положительное и ценное, что имеется в творчестве великого русского писателя и страстного публициста.

Отмечая 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского, «Правда» в редакционной статье «Великий русский писатель» отмечала, что «лучшие страницы книг Достоевского страстно протестуют против угнетения человека человеком, против власти денег, против социального неравенства», что «человечество не может забыть писателя, вобравшего в свою душу боль и страдания людей и, вопреки собственным реакционным устремлениям, находившего силу для протеста против социальной несправедливости. Непримиримо отвергают советские люди в творчестве Достоевского ложь, мистику, идеализацию страдания, раздвоенности. Но они всем сердцем чтут подвиг художника, сказавшего с такой страстью и с такой силой суровое слово правды о невыносимой жизни человека в хищническом обществе. Наши современники сумеют очистить правду Достоевского от «достоевщины»» К

В нашу задачу в данном случае не входит освещение вопроса об отношении к философскому наследию зарубежных мыслителей прошлого и настоящего, ибо это выходит за рамки нашей темы. Тем не менее мы считаем необходимым сделать следующее замечание.

Вьио бы неверно думать, как это иногда пытаются изобразить некоторые современные реакционные буржуазные историки, что в Советском Союзе господствует отрицательное отношение к прогрессивному философскому наследию народов Запада и Востока.

Само по себе деление мировой культуры на «западную» и «восточную», будто бы не имеющих между собой ничего общего и в корне противоположных друг другу, придумано колонизаторами и является ложным, антинаучным. В самом деле, как можно согласиться с утверждением реакционеров от науки, которые пытаются доказать, будто все духовные и материальные ценности мировой цивилизации созданы только представителями «западной культуры», тогда как «восточная культура» якобы находится в вечном застое и неспособна создать ничего ценного, навсегда обречена жить подаяниями «западной» культуры.

Советские ученые подобное деление мировой культуры на «восточную» и «западную» отвергают как антинаучное и глубоко реакционное, оправдывающее колонизаторскую роль европейского и американского империализма, несущего якобы в страны Востока плоды и достижения западной цивилизации.

Руководствуясь марксистско-ленинским учением, советская наука считает, что все народы, независимо от их расового и национального происхождения, независимо от цвета кожи и формы черепа, способны к развитию и обогащению культуры, к самостоятельной национальной и государственной жизни, к созданию высоких духовных и материальных ценностей.

Отношение советской науки к философским и социологическим учениям, созданным другими народами мира, базируется не на том, где создано то или другое учение, на Востоке или на Западе, а на том, какова историческая ценность, каково историческое значение этого учения. Поэтому в Советском Союзе высоко ценятся философское наследие материалистов древнего Востока, античного общества, прогрессивные идеи и теории мыслителей Франции, Англии, Голландии, Италии, Германии, США, Польши, Китая, Индии и всех других стран мира, независимо от того находятся ли они на Западе или на Востоке.

Марксизм-ленинизм является истинным хранителем и подлинным наследником всех идейных, в том числе философских, ценностей, которые созданы передовыми умами человечества. Советские марксисты критически усваивают и творчески, с позиций марксизма-ленинизма, перерабатывают все то положительное в философии, что было создано передовыми, прогрессивными мыслителями как в России, так и за рубежом.

Но, как указывал еще В. И. Ленин, быть хранителем идейного наследства это не значит уподобляться архивариусам, хранящим архивные бумаги. Хранить идейное наследие—это не означает относиться к нему начетнически. Критически-творческое отношение к философскому наследию прошлого, переосмысливание его с позиций революционного рабочего класса, с позиций марксизма- ленинизма и использование его в интересах трудящихся — вот что является характерным для советской общественной науки.

Такое отношение к философскому наследию прошлого вместе с тем страхует от нигилизма, от огульного охаивания и отрицания этого наследия. Говоря о сильных и положительных сторонах философского наследия прошлого, советские ученые, однако, не скрывают и не скрадывают его слабые стороны, социально-классовую ограниченность.

При этом советским ученым в борьбе за лучшие стороны философского наследия прошлого пришлось отразить как натиск «пролеткультовцев», с порога отвергавших это наследие, так и натиск сторонников буржуазно- идеалистической теории «единого потока».

Вместе с тем советские ученые считают, что было бы неверно не видеть качественной разницы, качественного отличия и превосходства марксистской философии, являющейся мировоззрением революционного рабочего класса и его марксистских партий, от домарксистских теорий, хотя бы и самых передовых, самых прогрессивных для своего времени, какими были, например, философские теории английских и французских материалистов XVII—XVIII вв., каким был материализм Л. Фейербаха, материалистические и диалектические теории революционных демократов России и других стран мира.

Задача заключается не в том, чтобы порывать идейную нить, связующую марксистско-ленинскую философию с передовыми философскими учениями прошлого, и не в том, чтобы не видеть коренной качественной разницы, коренного качественного отличия между ними, а в том, чтобы, руководствуясь марксистско-ленинским учением, суметь понять особенность той или иной философской системы, ее сильные и слабые стороны, вскрыть ее социальные истоки, определить историческое место и общественную значимость, показать какому классу, какой общественной силе она служила, какую социальную роль выполняла, дала ли она что-либо нового, оригинального по сравнению с предшествующими философскими системами.

В Советском Союзе бережно относятся к идейному наследию прогрессивных мыслителей прошлых эпох как России, так и всех других стран мира. Это наследие внимательно изучается и исследуется философами, историками, литературоведами, экономистами, правовиками, широкими слоями советской интеллигенции.

Наряду с изучением и изданием трудов, посвященных зарубежным мыслителям, в Советском Союзе издано много научных исследований, в которых освещаются воззрения Ломоносова, русских просветителей II половины XVIII — начала XIX в., Радищева, воззрения декабристов, петрашевцев, революционных демократов, а также выдающихся русских ученых, отстаивавших передовые материалистические и диалектические принципы в естествознании.

В советский период опубликованы важнейшие произведения выдающихся мыслителей прошлого, сделано много новых публикаций, позволяющих более глубоко и всесторонне понять развитие общественной и философской мысли в России с древнейших времен и до наших дней.

Только в советский период впервые были изданы огромными тиражами собрания сочинений Ломоносова, Радищева, декабристов, Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова, Салтыкова-Щедрина, Некрасова, Писарева, замечательных русских ученых-материалистов Тимирязева, Мечникова, Павлова, Лобачевского, Лебедева, Столетова, Умова, Бредихина, а также и других мыслителей и ученых, которыми по праву гордится советский народ.

В нашей стране издано немало книг и сборников, посвященных истории русской философии, а также истории

философской мысли других народов СССР (украинского, белорусского, грузинского, армянского, азербайджанского, эстонского, латышского, литовского, молдавского, казахского, узбекского, киргизского, туркменского). В 1942 г. вышли «Очерки по истории материалистической философии в России» Г. Васецкого и М. Иовчука; в 1949 г.— «Из истории русской философии», в 1952 г.— «Из истории русской философии XVIII—XIX веков», подготовленные кафедрой истории русской философии МГУ. В 1955—1956 гг. издано два тома «Очерков по истории философской и общественно-политической мысли народов СССР», в которых освещается философская и общественно-политическая мысль русского, украинского, белорусского народов, народов Закавказья, Прибалтики, Средней Азии и Казахстана. Выходит многотомное издание всемирной «Истории философии», где наряду с осзещением истории философии народов Востока и Запада даются специальные главы, посвященные развитию философской мысли русского и других народов СССР. На русском языке изданы сочинения многих писателей и мыслителей Украины, Грузии, Армении, Азербайджана, Латвии, Казахстана и других республик.

Советскими учеными выпущено более 60 томов «Литературного наследства», в котором наряду с публикацией новых архивных материалов русских писателей и мыслителей разных направлений дается анализ истории русской общественной мысли. Наряду с этим изданы девять томов «Звеньев», где опубликованы ценные материалы по истории русской общественной мысли. Вышло и продолжает выходить ряд изданий, публикующих вновь открываемые материалы, касающиеся истории русской и мировой культуры. Публикация новых материалов ведется на страницах исторических, литературных, экономических, философских, лингвистических, правовых и других журналов СССР.

81

6 Зав»* N«524

Далеко подвинулось в СССР изучение архивных материалов декабристов. Помимо многочисленных сборников, в которые собраны многие труды декабристов, опубликовано 11 томов документов «Восстание декабристов». Вышло много монографических работ, посвященных общественно-политическим и философским воззрениям декабристов. Опубликованы архивные материалы петрашевцев («Дело петрашевцев») в 3-х томах, много новых

материалов по революционным демократам и революционным народникам.

Таким образом, в Советском Союзе приняты все меры к тому, чтобы богатейшее идейное наследие прошлого стало достоянием широких кругов нашей интеллигенции.

Советский народ, воспитанный на бессмертных и всепобеждающих идеях марксизма-ленинизма, на идеях пролетарского интернационализма и пламенного советского патриотизма, гордится тем могучим вкладом, какой внесли прогрессивные мыслители и ученые нашей родины в сокровищницу мировой культуры. Наш народ глубоко чтит память прогрессивных мыслителей, писателей и ученых, которые болели за судьбы родины, боролись за ее национальную самостоятельность и независимость, щедро приумножали ее материальную и духовную культуру, хотели видеть народ свободным и счастливым. Многонациональный советский народ во главе со своим старшим братом — русским народом, успешно воплощающий в жизнь марксистско-ленинские идеи, строящий грандиозное здание коммунистического общества, является подлинным хранителем всего того лучшего и ценного, что создано передовыми умами прошлого.