И. МУЗЕЙСКИЙ ДЕЯТЕЛЬ

В Музее, верном своему назначению, все способности души, разум, чувство и воля являются объединенными; они выражение согласия и полноты душевной... Музей рождается на защиту веры, надежды и любви.

Одной из характерных особенностей Николая Федоровича было вдумчивое и деятельное отношение к окружавшей его среде.

Долголетняя деятельность в библиотеке, тесно связанной с Румянцевским и Публичным Музеем, дала Николаю Федоровичу повод и возможность с особенной «любовью отнестись и к музейскому делу. Обязательными и служебными занятиями он не был соединен с последним, но он сроднился с ним запросами своего ума и сердца. Вопросу о значении и цели музеев отданы были долгие думы его и многие красноречивые страницы его писаний. Вопросу этому он придавал великую важность и решал его со свойст-венной ему шириною и оригинальностью мысли.

Музей был дорог и важен ему в тройном смысле: во- первых, как учреждение просветительное, общеобразовательное; во-вторых, как учреждение нравственно-воспита- тельное и, наконец, в-третьих как проективное, активное, определяющее цели человеческой деятельности и некоторые средства их осуществления1

В век поклонения науке едва ли встречался человек более этого проникнутый сознанием не только всеобщей необходимости знания, но и возможности его в самых широких, заранее неопределимых, быть может даже беспредельных, размерах.

Исходя из убеждения, что знание необходимо для всех без исключения, что наука - от своих наиболее общих теоретических положений до последних практических применений - есть достояние всеобщее, он с глубоким отвращением относился к каким бы то ни было ограничениям доступа к знанию, к привилегии или монополизации его, к сосредоточению его в пределах обособленной ученой корпорации, отдельного ученого сословия. Демократ по убеждениям, народник в неискаженном, наилучшем смысле слова, рьяно восстававший против старого родового и нового денежного аристократизма, он не мог выносить и аристократизма интеллектуального, ученого, который представлялся ему еще большим унижением человеческого достоинства, чем сама плутократия. Эта последняя сделала предметом привилегии немногих вещь совершенно презренную в глазах нашего мудреца - богатство материальное; аристократия же ученая превращает в привилегию немногих избранных одно из высших благ — богатство духовное, достояние всеобщее. И вот, говорит он, на основании этого ложного предполагае-мого права многие жрецы науки замыкаются в особую узкую корпорацию, в какое-то высшее сословие, проникаются, сами того не замечая, великой гордостью и, пренебрежительно относясь к малоученому или неученому большинству, разобщаются с ним, становятся к нему в неродственные, небратские отношения; чрез это отчуждаются они и от широкого течения самой жизни, нередко уходят в свой кружковой или даже единичный ученый затвор и в сумраке своих уединенных кабинетов и лабораторий воображают, будто они живут в каком-то высшем «свете, неприступном» для большинства людей. Но именно поэтому-то их свет «светит, да не греет», тешит досужую любознательность, но не отвечает на основные запросы жизни, не озаряет лучом всеобщего спасения глубокой ночи страданий и бедствий челове-чества, не разгоняет даже и мрака невежества в той степени, как это при ином отношении ученых к неученым было бы возможно.

Вот почему Николай Федорович, в числе почитателей которого было немало профессоров и академиков, хотя и относился с глубоким уважением ко всем деятелям науки, тем не менее очень невысоко ставил самое звание профессора как привилегированного ученого, и университеты в их теперешней корпоративной обособленности, замкнутости в области специальных трудов, не связанных общей программой деятельности, и в их отчужденности от всеобщих, всенародных жизненных потребностей считал учреждениями очень несовершенными, «отживающими», трудно согласимыми в их настоящей организации с непрестанно возрастающей склонностью к демократизации, к общедоступности знания и к его выходу из ученого затвора на широкую арену общественной жизни.

«Отживающему учреждению»2 - Университету этот человек, не боявшийся относиться критически к традиционным авторитетам, противопоставлял Музей, учреждение, которое хотя и называл «недозревшим», но которое считал более соответствующим задаче знания, не разобщающегося с жизнью.

Но такое безмолвное и недвижное собрание форм жизненных явлений, вырванных из течения времен и застывших здесь как бы в глубокой и долгой летаргии, - это все еще только кладбище, это все еще лишь гробница, способная охранять почивающее в ней от дальнейшего разруше-ния, но еще бессильная сама по себе вернуть его к жизни. Однако уже и на этой ступени своего развития Музей, научно организованный, получает чрезвычайно важное общеобразовательное значение: в отличие от обособленной от него и замкнувшейся в своем ученом уединении высшей школы, поучающей словами, чтениями о вещах и явлениях, Музей приводит жаждущего знания в непосредственное общение с ними самими, обращается не к одной мыс-ли, но и к впечатлениям чувств, знакомит с прошлым и настоящим людей и природы не в отвлеченных формулах рассуждения или в призраках воображения, а в самой действительности - следовательно, живее, непосредственнее, полнее, чем словесный или книжный урок, а вместе с тем и именно поэтому проще, легче, доступнее.

Тем не менее в своем неподвижном и безмолвном виде Музей неизбежно представляет для большинства много непонятного и остается, следовательно, в соответствующей степени мертвым, непроизводительным.

В проектах и мечтах о таком Музее Николай Федорович, думается нам, слишком легко относился к практическим трудностям их осуществления и, быть может, преувеличивал размеры общедоступного и всем понятного в знании, чем и объясняются его почти безграничные надежды на возможность сочетания Музея с многочисленными специально-учеными учреждениями. Как бы то ни было, он был твердо убежден в необходимости и возможности сообщения Музею характера не только пассивно поучающего, созерцательного и напоминательного, но и наблюдательного, экспериментального, проективного и активного.

В элементарном Музее, как и в наиболее полном, должен воплощаться неразрывный союз наук естественных и математических с историческими и гуманитарными, объединение природоведения с человековедением. Каждый музей, от сельского до академического (если только особая высшая «де-сьянс Академия»4 останется нужною в царстве всем доступного, всенародного знания), должен иметь целью не одну отвлеченную ученую любознательность, а знание, направляемое высшими требованиями жизни и общего блага, знание не созерцательное, пассивное, а проективное и активное\

Здесь мы касаемся той стороны музейского вопроса, которая придавала ему особую важность в глазах Николая Федоровича. Здесь же выясняется и причина предпочтения, отдаваемого Музею перед Университетом. Всеобъе- динявшему уму нашего мыслителя глубоко претила всякая рознь, всякий разлад, всякое отчуждение, где бы и в чем бы они ни проявлялись. Пагубным казалось ему поэтому и обособление науки многими из ее представителей в особую, выделенную из общего течения жизни среду, в пределы какого-то самодовлеющего, магического, недоступного для внешних влияний круга, где царит абсолютно- бесстрастное знание, не смущаемое в своих неумолимых определениях никакими жалобами человеческих чувств, никакими порывами радостей и скорбей, и где будто бы перед силой научного факта теряют свои права настойчивые требования сердца и благоговейные упования души.

В ограниченных целях и неправильных путях, которые намечают себе нередко современные специальные учебные заведения и высшие научные учреждения, кроется, по мнению Николая Федоровича, причина отсутствия в них воспитательного элемента, их педагогического бессилия.

Как противоположность всему этому представлял он себе Музей. Прежде всего здесь нет насильственного раз-рыва между силами человеческого духа, нет искусственного выделения разума в особую область, как в философских храмах чистого мышления. «В Музее, верном своему назначению, все три способности души, ум, чувство и воля, объединены в памяти; оттого он и есть выражение согласия и полноты душевной; в нем обитает разум не только понимающий, но и чувствующий утраты, и не только чувствующий, то есть скорбящий о них, но и дей-ствующий для возврата утраченного, разум воскрешающий». Далее: «Музей не допускает отвлечения от всеобщего блага ни для знания, то есть истины, ни для художества, то есть красоты». Он воплощение единства науки, этики и эстетики, единства, без которого невозможно здоровое развитие каждой из них. Если разум и его произведение - знание отделить от нравственности, знание или станет бесчувственным, то есть мертвым, неспособным переходить в жизнь, или же будет служить не благородному чувству, а чувственности, продастся в рабство прихоти и соблазну, наука станет прислужницей промышленности и торговли. Если чувство и его произведение - нравственность отделятся от разума и знания, они станут произвольными, утратят всякую объективность, проч-ность и положительность. Если, наконец, красота и ее тво- рение - искусство разлучатся с разумом и знанием, они станут лживыми, станут вымыслом, обманом или несбыточной грезой, а разлучившись с нравственностью, превратятся в праздную забаву или в соблазн чувственности, в чары порока. Музей - подобие вселенной как факта или розни, порожденной сменой поколений, но он же и подобие вселенной как проекта объединения всех и всеобщего мира чрез воссоединение всех прошедших поколений (отцов) с последующими (сынами). Он объединение науки (знания), нравственности (чувства) и искусства (красоты) для общего всечеловеческого дела («О Соборе» и «Музей и его происхождение»5).

Наконец, Музей есть научное учреждение, положительное, созидательное, храм поминовения, а не осуждения, в отличие от современной критики и журналистики, занятых несравненно более разрушением, нежели созиданием. Музей изучает каждое явление и существо не в отдельности, а в связи со всем настоящим и прошлым, и притом с родственным чувством, а «потому он не обличает, а искупляет и восстановляет. Он летописец и историк, и, как таковой, он выше страстей и увлечений минуты; современной «злобе дня» он противопоставляет жалость и кротость истории, стремящейся всех понять, чтобы всех простить: ибо для истории, узаконяющей не рознь, а родственность, не вражду, а единение, даже провинившиеся не столько преступники, сколько несчастные, блудные сыны, которых надо не отталкивать, а спасать. Вот почему Музей, беспристрастный, но не бесстрастный, может принимать участие в хвале, но к хуле он не причастен. Музей и возникает именно из противодействия духу обличения, безжалостной критики, суда и пессимизма, готовых обречь чуть не все прошлое на уничтожение, на нирвану; он рождается именно на защиту, на оборону веры, надежды и любви» («Музей и журналистика» и «Музей как реакция против критики, превращающей все в миф»6).

Благодаря такому направлению, в Музее воспитательное начало не только получает место рядом с началом образовательным, но и становится, по праву, преобладающим. Просвещая ум, Музей воспитывает и чувства, но чувства лишь благородные, лишь священные, те, что вытекают из начала родства, из сыновних и братских отношений между людьми. Музей и есть прежде всего охранитель этих первоначальных, естественных и важнейших чувств - учреждение, поддерживающее связь между прошлым и настоящим, единение по- томков с предками чрез непрерывное памятование и печа- лование сынов об отцах, внушенное любовью к ним. Музей, как хранитель бывшего, не дает ему погибнуть окончательно; остатки, обломки старины он с помощью истории, археологии, филологии, критики и изящных искусств не только удерживает от дальнейшего разрушения, но и восстанов- ляет с возможно большей полнотой, возвращает к жизни, воскрешает. Благодаря ему, Лета забвения превращается в «источник воды живой, текущей в жизнь вечную»; здесь вновь сочетается разъединенное временем, сродняется ставшее чужим и все восходит к первоисточнику всякого объединения, к началу всемирного родства7

Отсюда огромное значение местных музеев8, начиная с обширных областных и кончая самыми скромными первичными, сельскими. И в этом отношении Николай Федорович еще раз является поборником повсеместности и общедоступности знания и врагом его централизации в пользу какого бы то ни было привилегированного сословия или места. И в этом случае, как и вообще, он протестует против поглоще-ния городом села, столицей провинции, центром окраин. Всеобщее образование и познавание требуют и повсеместных вспомогательных к тому учреждений; везде должна быть школа, точнее - школа-храм, как увидим дальше, а при каждой школе - Музей, собиратель и хранитель памятников прошлого и настоящего в жизни местной, благодаря которому и само обучение в школе, оставаясь по сущности обще-человеческим, не разрывает и не ослабляет связи с интересами местными; напротив, на этой-то родной почве оно первоначально и зарождается, получая таким образом естественный смысл и простейшее объяснение своей необходимости, ссылку на начало естественного родства, более близкое и понятное всем, а простолюдину в особенности, нежели отвлеченный принцип общечеловечности.

Желанием понять, познать и помнить свое местное, родное, отечественное, то есть наиболее близкое по чувству, наиболее нужное по условиям быта, этою естественною основою всякой плодотворной любознательности обеспечивается высокое воспитательное значение местных музеев, которые, являясь в то же время хранителями живой связи настоящего с прошлым, сынов с отцами и предками, раскрывают и третье высшее конечное назначение как музеев, так и всякого знания: служить средством, содействием, орудием для достижения бессмертия в будущем и для воскрешения прошлого, воскрешения отцов и предков. А так как это великое дело может быть осуществлено только повсеместными, всеобщими, совокупными усилиями всех сынов человеческих, то, по мысли пророка всеобщего дела, учреждение повсеместных музеев является неразрывно связанным с повсеместным учреждением школ, то есть с вопросом о введении всеобщего обучения и образования.

Вот почему Николай Федорович не только мечтал о повсеместных провинциальных музеях, но и при каждом представлявшемся случае содействовал им и чем мог поощрял их. Вот почему его особою любовью пользовались все областные ученые съезды, архивные ученые комиссии и губернские, уездные и сельские музеи. По той же причине он с особым вниманием следил за деятельностью съездов археологических. Считая вопреки очень распростра-ненному мнению археологию «за одну из самых живых, самых современных наук», полную значения для уяснения не одного прошлого, но настоящего и будущего, он заботился о включении в программы археологических съездов целого ряда интересных вопросов, как это и было сделано по внушению его в программе Рижского съезда9 По тем же побуждениям приветствовал он основание местных ученых архивных комиссий, содействуя, по мере возможно-сти, и их развитию и оживлению. Так, например, плодотворным оказалось его влияние в этом отношении на столь полезную деятельность покойного Д.П. Лебедева10, с которым Николая Федоровича связывала многолетняя дружба, в области изучения старины рязанской. Пишущему эти строки, уроженцу Тамбовского края, хорошо известно, как живо и пристально интересовался Николай Федорович изучением прошлого нашей степной Украины и какое глубокое значение придавал он вообще тщательному изучению исторической роли русской окраинной и порубежной жизни. Восстановление ее наукою и даже искусствами с возможно большею полнотою представлялось ему особенно необходимым, так как в этой области он видел главное проявление исторической задачи русского народа: умиротворения степи, приведения хищных кочевников к мирному, оседлому, сельскому быту.

Но расследование этой стороны жизни нашей родной старины было только одною из многочисленных задач, которые Николай Федорович сіавил в обязанность ученым архивным комиссиям. О том, как широко и вдумчиво понимал он эти задачи, видно из его проектов о пополнении программы деятельности этих комиссий, которые в своей (если позволительно так выразиться) ненасытной научной требовательности он желал бы видеть даже в уездных городах, предлагая привлечь учителей городских и сельских школ к изучению местной истории. Особенною радостью наполнялось его сердце при появлении истории городов и уездов, а издание «Воспоминаний» крестьянина Артынова о селе Угодич11 внушило ему уверенность в возможности и сельской историографии, к занятиям которою он и поощрял сельских учителей и священников, причем призыв этот, как кажется, остался не совсем безуспешным.

Указывая специалистам на местные задачи исторического исследования и на задачи и цели местных музеев, Николай Федорович, несмотря на свою уклончивость от зачисления в какую-либо ученую корпорацию, никогда не упускал случая и самому содействовать выполнению своих проектов в этом направлении. Довелось ему поселиться на некоторое время в Воронеже, и вот мы видим его тотчас же в близком общении с исследователями местной старины: он поощряет устроение местного губернского музея12, обращает внимание на него публики статьями, перепискою, выставкою, быть может скудною по ограниченности средств, но поучительною по замыслу, и т.д. Переселяется он затем на год в Асхабад, в Закаспийскую область, и вот из-под пера его льются вдохновенные речи о всемирно- историческом значении этой далекой нашей окраины на рубеже кочевого Турана и земледельческого Ирана, о Памире - родине человечества, о миротворной всемирной задаче Москвы - Третьего Рима в этих священных, первоотеческих местах...13 Заходит и здесь речь об организации изучения их в надлежащем направлении; удается и в этой пустынной глуши возжечь светоч научного и в особенности нравствен-ного интереса к глубоким вопросам, к судьбам и целям «сынов человеческих»; под влиянием его идей обыкновенно и невольно столь бледные страницы газеты, выходящей на далекой окраине, оживляются полемикою об этих вопросах и статьями столь глубокого философского содержания, что и в этом случае невольно срывается с языка старинное изре-чение «Ех Oriente lux!»14 С окраины Николай Федорович переносится к центру, поселяется на время в Троице- Сергиевом Посаде, и вот близость к этому дорогому русскому сердцу месту раскрывает Николаю Федоровичу, а через него и другим, в новом свете значение преп. Сергия и выдвинутого им на первый план почитания Пресвятой Троицы для нравственного и политического склада государ- ственного идеала Москвы... Наконец, на закате дней своих приходится проводить Николаю Федоровичу два лета в Новом Иерусалиме, и опять точно целое откровение о величавом значении этой русской Палестины, этого храма Воскресения раскрывается перед орлиным взором великого ума и воплощается им в глубокомысленных и восторженных вы-ражениях...15

Но главные и долгие годы деятельности его сосредоточены в Московском Румянцевском и Публичном Музее, и потому он с особенным старанием углубляется в истолкование смысла этого «Предкремлевского Музея», как он любил называть его. При том первенствующем значении, которое Николай Федорович придавал Кремлю как «главному алтарю сердца России» Москвы, а в лице ее, как Третьего Рима, и всей России и даже всего человечества (ибо задача Третьего Рима и есть установление всемирного мира и братства), Николай Федорович указывал и Пред- кремлевскому Музею на величавое назначение: хранить память об этой основной и конечной задаче нашей отечественной жизни и содействовать ее осуществлению. Этот Музей уже по одному своему положению есть центральный, Музей по преимуществу («Что такое Ваганьково?» и «Почему Румянцевский Музей следует назвать Музеем Третьего Рима?» 6). Оттого права и обязанности, общие всем музеям, возложены на него историей во всей полноте и силе. Он обращен лицом к Кремлю, дединцу и детинцу17 Третьего Рима, к средоточию священных могил объединителей Руси, преемников завета Второго Рима после его падения. Завет же этот тожествен с переданным Византиею России еще при ее крещении, с заветом апостольским и Христовым: «Шедше, научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа!»18, то есть с заповедью всеобщего просвещения и умиротворения (ибо Пресвятая Троица есть совершеннейший образец мира и согласия). Этот завет Предкремлевский Музей слышит непрестанно, а потому непрерывно и призывается к выполнению его с Преемником долга и прав Кремля во главе - с Самодержцем, «стоящим в отцов место», и с учеными, призванными содействовать Царю в принятом его предшественником, святым Владимиром, обязательстве всеобщего обучения народа, так как народ этот был крещен без необходимого предварительного научения, оставшегося, так сказать, в долгу, на веру его восприемника от купели. Эта общая отечественная обязанность подкрепляется для Предкрем- левского Музея, сверх того, и заветом его основателя, канцлера Румянцева, выраженным в его девизе «Non solum armis!»19 («Происхождение Музея», «К истории Музея»20), точно так же, как и статуей Мира (Кановы21), там же, как бы нарочно, поставленною

Последние годы служебной деятельности Николая Федоровича протекли в Московском Архиве Министерства иностранных дел. Это почтенное учреждение оценило должным образом великого труженика и относилось к нему с тем чисто родственным чувством, которое он старался внушать людям в течение всей своей жизни, но проявлениями которого от людей он был далеко не избалован. Это последнее место своих занятий он также ставил в теснейшую связь с задачею восстановления всечеловеческого братства и всемирного мира. Министерство иностранных дел в его оригинальном уме превращается в министерство международных (следовательно, ко всеобщему миру направленных) сношений и Международного Дела. В этом именно смысле получает новое остроумное освещение деятельность московских предшественников Министерства иностранных дел, старых Посольских приказов22 Наконец, самое топографическое по-ложение Архива, рядом с Предкремлевским Музеем, дает Николаю Федоровичу новые поводы высказать ряд важных мыслей о необходимости сближения деятельности обоих учреждений на пользу общего дела: Предкремлев- ский Музей, так сказать, суммирует миротворную задачу Третьего Рима применительно к самой России; Архив же Министерства международного дела распространяет ту же задачу до размеров уже интернациональных, всечеловеческих. «После несомненно искреннего воззвания Русского Самодержца ко всемирному миру в циркуляре 12 августа 1898 г."' для Министерства Иностранных Дел как бы уже нет более иностранцев, и оно отныне должно бы называться Министерством Международного Дела», то есть установления всеобщего мира путем восстановления всеобщего родства, забытого в прежних международных раздорах. Само собою понятно, какое значение приобретает с этой точки зрения Архив Министерства как хранитель памятников прежних сношений и как воспитатель новых братских отношений между народами. Содействовать такой «религионизации Министерства иностранных дел» есть для всех его агентов и священный долг, и высокая честь. Нравственная обязанность посланников и всех служащих при посольствах заниматься изучением стран, в которых они служат, а с изучением связано и собирание предметов, в коих особенно ясно и типично выразилась жизнь страны. Если бы благой пример, преподанный в этом отношении настоящим директором Московского Архива Министерства] иностранных] д[ел] (князем В.Е. Львовым)2, нашел себе последователей, Архив превратился бы в Международный Музей Мира, так как соединение наиболее дорогого каждому народу влекло бы за собою и внутреннее сближение народов. Возвратить сердца народов друг другу и создать Музей, который был бы родным для всех народов, - это и есть одна из задач Третьего Рима («Министерство Международного Дела» и другие [статьи] на ту же тему25).

Таким образом, каждая данная местность в своих воспоминаниях, в собраниях исторических памятников и в своей современной деятельности, правильно определенной, становится в глазах нашего мыслителя высшим про-светительным и образовательным учреждением - Музеем, приютом гения - хранителя родного, священного прошлого, но прошлого не мертвого, не бездушного, а подобного «праху, имеющему восстати». Музей - это еще не Храм Воскресения, но он уже Храм Поминовения тех, кто имеет воскреснуть, кого должно и можно воскресить дружными совокупными усилиями сынов, не забывающих своего долга относительно отцов, даровавших им жизнь. Музей есть, следовательно, учреждение не напо- минательное только, но и активное; а если так, он не может ограничиваться областью одного исторического знания и вообще человековедения; служа последнему, он вместе с тем есть орган и естествознания, природоведения, изучения тех стихийных сил, что причиняют разру-шение, и притом изучения, не ограничивающегося пассивною любознательностью, а направленного на обладание этими силами, на победу над слепою неразумною силою силы разумной, волевой и нравственной.

В этом смысле Музей неразрывно связан с учреждениями для научного наблюдения и опытного расследования природы. Как сказано, это тот же Университет по ресурсам и средствам для универсального познавания, но с целью иною, чем современные университеты, проникнутый иным духом, <с> жаждою не пассивно-созерцательного знания, а проективного, активного, регулятивного. Ниже мы постараемся уяснить взгляды Николая Федоровича на задачи такого знания; здесь же ограничиваемся указанием на то, что он верил в полную осуществимость указанного сейчас сочетания Университета с Музеем. Так, даже Предкремлевский Музей в его надлежащем виде был для него немыслим без учебного геологического рельефа и разреза земной коры на миниатюрном холме, служащем подножием Музею, и без метеорологической обсерватории на его вышке.

Если эти и некоторые другие проекты организации научного дела у этого благородного энтузиаста знания, вследствие его недостаточной опытности в вопросах практических, носили иногда характер юношеского увлечения, сталкивавшегося с великими трудностями для осуществления, то все же остается несомненным, что в основе его крепкой веры в достижимость универсального знания и в его всемогущество лежала идея великая, плодотворная и в будущем долженствующая осуществиться: идея органического слияния человековедения с природоведением, исторического знания с естествознанием и внутреннего, стройного сочетания прошлого с настоящим для целесообразной, разумной и нравственной регуляции жизни природы и жизни человеческой в будущем.